Глава 32

Это случилось в середине тридцатых, во время второго президентского срока Ходсона. Время, когда молодая держава едва — едва выкарабкалась из тисков великого кризиса, вновь пробуя силы на международной арене. Мир был велик и полон возможностей, но он был уже поделен, и американцам в нем места не было. Но когда это останавливало янки? Вновь, как в начале века, подтянутые молодые парни с объемистыми чемоданами появились в разных концах света, от прокаленной Африки до стылых русских просторов. Коммивояжеры и бизнесмены шли подобно армии, целеустремленно и неотвратимо, сражаясь за новые рынки и прибыли так же цепко и жестко, как некогда их отцы сражались в Европе против гуннов.

А во всех концах света, где звучали выстрелы, появились другие люди. В большинстве своем уже не молодые, с военной выправкой, многие еще помнящие Мировую. Люди войны, кропотливо собирающие любые крохи новых военных знаний. Среди них был и отставной капитан Клэр Ли Ченнолт.

Ему не повезло. Ченнолту не достался комфорт туманного Альбиона, с личным шофером, мягкими диванами и закрытыми клубами, в которые англичане так любили приглашать немногих избранных американских друзей. Его миновал жар Северной Африки, Южная Америка, Европа… из всех мест на земле, где сражались и умирали, ему досталось самое скверное — Китай. Несчастная, измученная земля печали и страданий.

Японцы, марионеточные китайцы, коммунисты, чанкайшисты. Эти четыре силы правили Поднебесной, как игральные кубики, постоянно выпадая в самых невероятных комбинациях. Сегодня два злейших врага объединялись, чтобы совместно дать отпор оккупантам, завтра вчерашний друг бил в спину, и даже под одним знаменем не было единства. Одна бригада могла воевать за торжество социализма после же объявить о создании свободного и независимого государства 'отсюда и до рассвета', требуя японского покровительства. А разнообразных бандитов не считал никто, к ним привыкли, как привыкают к стихийным бедствиям сродни урагану и наводнению.

То была война китайцев, потому что это их земля. Японцев, потому что боги страны восходящего солнца одарили ее многочисленным и трудолюбивым населением, но поскупились на иные богатства. Русских, потому что часть китайцев воевала за коммунизм, а русские всегда там, где коммунизм, читай — их интересы. Англичан, потому что они всегда там, где война и коммунисты. Но что здесь делают американцы, чему можно научиться на 'москитной' войне всех против всех? Китайцы воевали из рук вон плохо, независимо от лагеря. Русские и немецкие добровольцы — немногим лучше. Ничему полезному здесь научиться было невозможно, разве что искусству измены и лжи. По крайней мере, так им всем казалось, выпускникам престижных академий, белым людям в дикой Азии…

Тогда он служил неподалеку от Нанкина, формируя эскадры ВВС Чан Кай Ши. Работа тягостная сама по себе, осложнялась тем, что по соседству примерно тем же самым занимались русские, но уже для красных китайцев, у которых вышло очередное примирение с гоминьданом против японцев. А в стороне маячили англичане, переживавшие очередную смену курса метрополии, сами не знавшие, с кем им придется сотрудничать и на всякий случай торгующие со всеми подряд.

Однажды, будучи приглашенным к русскому советнику Асанову, на обратном пути он почти заблудился. Решил срезать дорогу, обошел одно болотце, затем другое, окончательно потерял ориентиры и забрел в совсем уж дикие места, вдали от знакомых дорог. Редкие встречные китайцы — крестьяне лишь разводили руками и часто кивали. Постоянного переводчика он на этот раз не взял, положившись на собственные силы.

Место было умеренно безопасным и риска попасть на очередных борцов за что‑нибудь или просто лихих людей почти не было. Но после часового скитаний он замерз и устал. Перспектива ночевать под открытым небом в сезон дождей не привлекала, и он упрямо шел, пытаясь ориентироваться по заходящему солнцу, проклиная все и всех, изредка отхлебывая из фляжки горячительного. И совсем уж неисповедимыми путями забрел на советский военный аэродром. Ченнолту повезло, его не только не застрелили и не задержали, но даже пропустили. Советников постоянного состава было не так уж много, их всех знали в лицо и, как правило, пропускали без формальностей, поскольку большинство вопросов взаимоотношений миссий приходилось решать лично предводителям.

Он стоял посреди пустоши грунтового аэродрома. За спиной уныло перекликивались часовые, вечернее солнце освещало бледно — красным светом два десятка хаотично расставленных самолетов, в основном 'поликарповых' и еще каких‑то новых немецких бипланов. Ченнолт традиционно чертыхнулся относительно безмозглых красных, готовых бросать, что угодно как попало и без всякого присмотра. И, раз уж подвернулся такой случай, решил заглянуть в кабину настоящего русского истребителя, чтобы проверить — действительно ли Поликарпов просто скопировал истребитель Боинга.

Подойдя вплотную, в мутноватом отблеске фонаря кабины Ченнолт увидел чье‑то лицо и внимательный взгляд. В самолете сидел человек и хмуро смотрел на американца. Легкий хмель мгновенно выветрился из головы, он снова осмотрелся, на сей раз трезвым взглядом.

Они сидели в самолетах, молча и неподвижно, пилоты, готовые в любой момент подняться в воздух на перехват японских бомбардировщиков. Лишь изредка зажженная папироса алым светлячком загоралась в густых тенях тесных гробоподобных кабин. Ченнолт долго стоял так, молча взирая на них. А они так же молча смотрели на него.

Дорога домой оказалась на удивление легкой и скорой. Аэродромная охрана, пропустив его, все же сообщила куда следует и в американский полевой лагерь Ченнолта доставили с почетом и на автомобиле. Там гуляли, англичане нагрянули в гости, устроив шумный праздник в честь собратьев по оружию и языку, спиртное лилось рекой. Кругом царило неискреннее веселье, а перед глазами советника неотрывно стоял затемненный аэродром, самолеты и молчаливые пилоты.

В эту ночь Клэр Ли Ченнолт переродился и обрел новый смысл жизни.

Из Китая он привез толстую тетрадь с подробными записями, серебряные часы — подарок Асанова и стойкое убеждение, что вся политика США в Азии, в том числе и военная — глупость, возведенная в бесконечность. Он пытался рассказывать и убеждать, его не слушали. Он писал в газеты — тексты возвращались с пожеланиями писать на более экзотические темы. Он писал доклады, они с дежурными благодарностями принимались, чтобы осесть в пыльных хранилищах. Не раз и не два Клэр был близок к тому, чтобы в бессилии опустить руки. Но каждый раз ему вспоминались огоньки скверных сигарет — единственная роскошь, которой баловали себя русские пилоты, в готовности в любой момент подняться в воздух за своей и чужой смертью. И снова и снова он стучался в запертые двери, пытаясь рассказать, что такое Новый Мир.

И в конце концов он нашел того, кто выслушал его, от первого до последнего слова, очень — очень внимательно… Выслушал и дал возможность действовать.

Пробный полет прошел не очень удачно. Новенький 'Москито' радовал скоростью, могучей пушечной батареей в носу, на удивление без сбоев отработавшей радиолокационной станцией. А вот двигатель подвел, надежнейший 'мерлин' начал чихать, как только 'комарик', как любовно называли 'Москито' британские пилоты, удалился от родного аэродрома на достаточное расстояние. Оглядевшись и перекинувшись парой слов с оператором, Мартин решил не рисковать. Канал был не так далеко, а связываться с залетным люссером на одном моторе ему не хотелось.

Увидев знакомый силуэт летного поля, 'комарик' аккуратно, как раненный боец баюкающий поврежденную руку, заходил на посадку. Кто тут у нас? Истребители? Отлично. Хотя общаться с бомберами было бы интереснее, свои люди, солидные, вдумчивые, знающие толк в летной жизни. Не то, что эти сорви головы, которым лишь бы покрутиться в небе на потеху окружающим.

Выбравшись из кабины, Мартин перебросился парой слов с механиками. Кто у вас тут стоит? Спитфайры? А из какого крыла? Надо же, канадцы! Знавал я одного парня. Да Берлингом звали. Ах, он здесь, летает! Ну, вы парни пока пташку подлатайте, а я пойду, прогуляюсь, может, и Берлинга найду.

Разминая ноги, он отправился к домикам, в которых, судя по всему, размещалось какое‑то начальство. Проблем с возвращением не ожидалось и, конечно же, именно поэтому они появились. Канадский полковник сразу согласился помочь, но сама база была английской, снабжение тоже было английским, администрация была английской, и без согласования с ней он не мог выделить ни гайки.

Высокомерный Дадли Уилкинс, отвечавший за авиабазу наотрез отказался от какого‑либо ремонта прилетевшего австралийца. Вы, почтенный, ночник 'Арсенала'? Так пусть 'Арсенал' вас и ремонтирует. И не о чем больше разговаривать. Пока обиженные механики уже начавшие осматривать мотор откатывали 'Москито' к ангарам, Мартину пришлось вступить в перепалку за право совершить телефонный звонок. С огромным трудом, когда Дадли, наконец, свалил в штаб, ему удалось разжалобить телефонистку, пробраться к аппарату и дозвонится до Ченнолта. Естественно, 'Большой Босс' был в бешенстве.

— Эти лайми — законченные бюрократы, они прикончат свою страну быстрее, чем немцы переберутся на этот берег! Жди, сейчас приеду.

Довольно странно было ожидать от руководителя Арсенала, что он лично бросится решать проблемы какого‑то пилота, тем более формально приписанного в рекламных целях австралийца из ночной эскадрильи. Хотя кто знает, новая машина с мало кому известной боевой эффективностью может того и стоила. А бюрократизм некоторых обитателей Метрополии порой и правда приводил в уныние. В Австралии с этим делом было проще.

Проще было и у канадцев. Мартин несколько раз ловил на себе сочувственные взгляды пробегающих мимо молоденьких лейтенантов, степенно проходивших командиров звеньев и даже аэродромной обслуги, сновавшей подобно муравьям.

Часа два он бесцельно шлялся по аэродрому. Вокруг было умеренно праздничное настроение, разгром красных на море поднял настроение даже закоренелым пессимистам. У гражданского персонала на лацканах или рукавах почти поголовно были приколоты ленточки с кодом удачливого конвоя, кое — где были приклеены самодельные и типографские плакатики с буквами 'US/GB-29' и разными картинками. В основном юноша с мужественным лицом душил выползающего из моря змея о двух головах, одна в буденовке, другая в немецкой каске времен Мировой Войны.

Ченнолт застрял где‑то в дороге, зачехленный 'Москито' стоял в стороне. Один раз поле оживилось, когда пришли с задания спитфайры, но он даже не подошел к пилотам, понимая, что канадцам сейчас не до него. Внезапно кто‑то тронул его за плечо. Мартин оглянулся и улыбнулся, увидев знакомое лицо оператора радиолокационной станции, с таким трудом взращенного в каком‑то местном училище.

— Командир, вон в том ангаре столовая у них, может, поедим?

Мартин едва не хлопнул себя по лбу в досаде. Сам он привык есть дважды в день — легкий завтрак и очень плотный ужин и совершенно забыл, что прочий экипаж вполне мог проголодаться.

— Боюсь, нас местный цербер на пушечный выстрел к столовой не подпустит.

— Он ушел куда‑то. То ли спит, то ли радио слушает. Меня оружейники зазвали, обещали накормить от души, а самому как‑то боязно, может, вместе?

— Ну, тогда вперед..

— Пока суть да дело, — на ходу сообщал оператор, — я попробовал с местными договориться. Если нас не заберут, они ночью мотор посмотрят. Если неисправность не требует специального ремонта — подкрутят и подмажут что нужно. Ночью и улетим.

Мартин лишь улыбнулся. Наивная вера в чудеса техники почему‑то была отличительной чертой юных 'локаторщиков' приходящих на ночные машины. Хотя уж им то, как никому другому следовало бы знать, насколько труден ночной полет. Как же, сядем и полетим. Это если не считать того, что ночью их просто не выпустят с аэродрома.

Быстрым шагом, они приблизились к пункту приема пищи, каковым гордо именовался пустой ангар в котором разместились походная кухня, скамьи и столы. Наверное, эта точка была развернута совсем недавно, так как обычно британцы устраивались очень основательно.

Пока они шли, на аэродром вернулась еще одна эскадрилья. Новоприбывшие летчики, наскоро решив все текущие вопросы, гурьбой потянулись по направлению к все той же столовой. Одного из них австралиец узнал.

— Ба, кого я вижу!

Ну конечно, давний попутчик в туре по Северной Америке и 'Куин Элизабет', Берлинг!

— Привет, дружище!

Оператор, видя, что старший занят, присоединился к каким‑то местным спецам, с которыми мгновенно нашел общий язык. А канадец с австралийцем продолжили живую беседу, взяв курс на столы, медленно заполнявшиеся тарелками.

Вот что у англичан хорошо, так это их традиция набирать хорошеньких официанток, мимоходом подумал Микки, ничто так не бодрит воина так, как симпатичная девушка, встречающая его сразу по прибытию миской супа и кружкой пива.

— Какими судьбами? — спросил меж тем Берлинг. Его друзья умолкли, прислушиваясь к разговору. Живой и настоящий наемник Ченнолта был не то чтобы редкостью, но все‑таки диковинкой.

— Да вот, у 'комарика' мотор простыл, чихает на свежем ветре. К вам за микстурой залетел.

— А я думал, что бросил ты свои плюхи. Перешел из таксистов в ряды нормальных людей.

— Это кто у тебя 'нормальные'? — спросил Мартин с привычным для своего летного сословия' легким пренебрежением к истребителям, — Твои что ли? Пока вы из своих зубочисток целитесь, наши бомбы войну выиграют!

Как и полагалось, за истребителями не заржавело.

— Вот и выигрывали бы, а то вечно ноете, что 'прикрытия нет, прикрытие проспало!', — Берлинг очень, похоже, изобразил панические нотки, окружающие рассмеялись.

Мартин окончательно успокоился, его приняли как своего, расступившись и дав место за летным столом.

— Ну, насчет выигрыша ты загнул, — неожиданно серьезно сказал Берлинг, отпивая из кружки — А вот про зубочистки верно сказано.

— Что, дает немец прикурить? — нейтрально заметил Мартин.

— Крепко дерутся, твари. Весь боекомплект изведешь, а он все летит. Пушек на всех не хватает. А те, что есть, ненадежные. Вышел на шесть часов, а тебе вместо очереди — 'тыр — пыр' и лети к маме, жаловаться на жизненные неудачи. Из пулеметов люссера долбить еще ничего, вот 'вундера' валить — тяжелый труд, а уж 'Грифона'… Не менее чем вдвоем и то боезапаса может не хватить. Ну да черт с ними. Сам‑то сейчас где?

— Как и ты. Истребителем. Но ночным.

— Ух, ты. А я 'комарик' твой увидел, подумал кто‑то из специальных прилетел. Разведчик или скоростной бомбардировщик.

— Нет, это только я и совсем не специальный!

Рассмеявшись, Мартин приступил к еде.

— Много настрелял? — Утолив первый голод, летчики вернулись к разговорам о жизни. Услышав вопрос, Берлинг некоторое время жевал хлеб, пребывая в раздумье, а потом ответствовал:

— Вчера двоих. Люссеры. Сегодня хорошо, сам ушел. Навалились, когда мы прорывались к бомбардировщикам, выпали из облаков, неба видно не было. Злые как собаки.

— Потери?

— Повезло. Нашей эскадрилье, то есть повезло. Хотя у самого несколько дырок нашли. С нами не особенно связываются, триста часов налета при подготовке — это триста часов. Видят, что канадцы в небе, вот и не лезут. Ищут кого попроще. Бомбардировщики у них сейчас на привязи, после такого то конфуза, а вот истребители погуливают.

Они помолчали.

— А что там справа за ребята? Какие‑то невеселые… — спросил Мартин.

— Соседи. То ли южноафриканцы, то ли родезийцы. Воюют в Королевских ВВС, поди, их разбери.

— Подойдем? Интересно. Я думал. Если из Африки, то обязательно негры.

— Негры — это к вам. Пошли.

Два парня, один высокий, худой, белобрысый, чем‑то похожий на немца, а другой маленький, жилистый, смуглый, словно нехотя пережевывали содержимое тарелок. Как оказалось, одного из них Берлинг знал.

— Привет, Войцех! Как жив — здоров?

Так это не родезийцы, догадался Мартин. Либо чехи, либо поляки.

— Жив, жив, — как‑то меланхолично промолвил славянин и снова уткнулся в тарелку.

— Что‑то ты невеселый сегодня. Видать гармони не услышим. Эй, Мартин, этот рыцарь печального образа, знакомил нас на днях с русской гармонью! Незабываемое зрелище! Войцех, сыграешь для брата — ночника?

Мрачный Войцех продолжал буравить взглядом скатерть.

— Не будет сегодня гармони, — сказал он, наконец, крепче сжимая вилку.

— Да что случилось, люссеры? — наконец догадался Берлинг.

— Нет, не люссеры, — Войцех оттаял и его словно понесло.

— Дежурили эскадрильей в районе Менстона, понимаешь, — быстро заговорил он, отстукивая в такт словам вилкой по столешнице, — Ждали бомбардировщики. Там кто на третьем харрикейне, кто на вархоке, а у нас спитфайры. Держим небо, ждем люссеры. И вдруг какие‑то сволочи!

Поляк разразился чередой странно звучащих слов, похожих на очень сильно искаженный русский, который австралиец знал с пятое на десятое. Родной польский, понял Мартин, и наверняка не те слова, что говорят в церкви.

— Мы сначала думали наши на стареньких 'хоках' прилетели, — продолжал Войцех, — Идут с превышением, нагло, ничего не боятся. А потом с переворотом, в пике и началось. Немцы! Какой‑то новый истребитель. Не люссер. Лоб здоровый, движок мощный, пикирует — мы и рядом не стояли. Когда бьет, от пушечного огня на фейерверк похож. И маневренный, зараза!

На них оглядывались, некоторые кивали в подтверждение. К столу подтягивались новые слушатели, привлеченные необычными известиями.

— Они с харрикейнами в миг разобрались! Разогнали эскадрилью, будто ее и не было! А мы попробовали бой дать. Да только где там. Его жмешь, он на вертикаль! С одним сцепился. Ни — че — го не вижу. Думаю, кто в хвост выйдет, снимет. Только ручку в разные стороны дергаю. Ушел в вираж. Немец виражит всегда слабее, все знают. А этот рвет в другую сторону, не успеешь оглянуться, а он уже в хвост норовит выйти. И так минут десять. Как разлетелись, не помню. Вижу земля в метрах пятидесяти, дома, фермы. Кое‑как сориентировался и сюда, на остатках бензина.

— Это как так, что спитфайр немца не накрутил? — не поверили ему. — Такого не может быть! Может, ошибся в чем?

— Да не люссер это! Я же сказал тебе, ручку выжимаю, чтобы в хвост выйти, а он 'ножницами'! Того гляди, сам на хвост присядет!

— А как выглядел?

— Люссер надуй, радиальник вперед поставь, вот тебе и самолет.

— Может русский И-16, они вертлявые, или что‑то из французских запасов?

— Да точно нет. Я с ними вот так навоевался! Русскую 'крысу' ни с кем не спутаю. А это немец!

— Бывает, еще летчик опытный попадется. Такой и на 'ступенях' попотеть заставит.

— Может и ас, но…

— Понял, Войцех, понял, новый немец.

Вокруг гомонили, обсуждая новость, а поляк пристально всматривался в лицо Мартина.

— Ты лучше скажи, — обратился он к Берлингу, но, все так же, не отрываясь от австралийца, — дружок твой из 'Арсенала'?

— Да, дружище, — ответил сам за себя Микки, нездоровое внимание поляка ему не понравилось, и он говорил неспешно и умеренно вежливо, готовясь к конфликту. — Сейчас числюсь в 'Арсенале'. А вообще ночной бомбардировщик.

— Он начинал в австралийских королевских ВВС, потом ушел к Ченнолту, — дополнил Берлинг, — 'Арсенал' скорее реклама. Дескать, за нас весь мир. Смотрите, какие у нас успехи.

— А я думал, американец… — Войцех как‑то сразу утратил интерес к австралийцу, поник и обхватил кружку обеими ладонями, словно пытался согреть их.

— И что, если бы и американец? — уже воинственно спросил Микки. Американцев он тоже не особенно любил, но собеседник тянул на 'Арсенал', да и 'Босс' был чистокровным янки, а за своих надо вступаться всегда.

— Да в морду тебе бы дал, — просто и честно ответил поляк, — Продают оружие и нашим, и вашим. А нас бьют им, бьют! Пол — эскадрильи эти немцы свалили! Бернара срезали на подъеме… Каспера сожгли прямо в воздухе…А откуда у них радиальный движок? Не было никогда! Проклятые янки им продали! Пропади они пропадом!

Лицо Войцеха перекосила гримаса, он попытался сдержаться, отвернувшись, прикрывая лицо ладонями. Но безнадежно махнул рукой и неожиданно заплакал, низко опустив голову, прикрывая лицо широкими ладонями крестьянина. Его обступили товарищи, кто‑то ободряюще хлопнул по плечу, кто‑то громко напомнил о недавней победе и отбитом конвое.

— Пойдем, друг, — потянул австралийца за рукав Берлинг, — Не трогай его, все его родные там, в Восточной Европе. Там теперь порядки устанавливают русские и немцы. На пределе парень. Нам по радио говорят 'Америка наш друг', газеты повторяют, а в жизни видишь, как выходит…

— Вижу. Давай выйдем.

— А что такое?

— Ченнолт должен подъехать. Если этот увидит, до драки может дойти. Оно надо?

Два товарища выбрались из‑за стола, оставив собеседников наедине с их горем, и пошли поближе к свежему воздуху. Пахло совсем не войной — свежей травой, цветами. Вездесущие запахи металла и бензина лишь подчеркивали густой природный аромат.

Мартин никогда не был романтиком, но общий настрой и искреннее горе поляка навели его на непривычные мысли. Захотелось забросить свое богопротивное занятие, вспомнились услышанные где‑то от кого слова 'в тот день, когда человек берет в руки пику, он перестает быть христианином'. Хотелось жить, любить, работать, а не смотреть на людей через перекрестье коллиматорного прицела.

Берлинг так же погрузился в меланхолию, и на пару они проморгали Босса.

— Прохиндеи, — рыкнул надтреснутый баритон Ченнолта над самым ухом, Мартин встрепенулся, начал было одергивать форму, но Босс уже нависал над ним своим огромным клювообразным носом, — Ага, вот где они шляются! Мартин, ты сколько технику портить будешь? Смотри, спишу в механики. А это кто у нас? Канадский ас? Дай, пожму твою мужественную руку!

Все трое обменялись рукопожатиями. Вопреки всему Ченнолт выглядел весело и очередной разнос устраивать не собирался.

— Ну что, гроза английского неба, пойдешь ко мне?

Берлин отрицательно кивнул.

— Не пойду. Ваши на 'вархоках' летают. А мои на спитфайрах. Зачем немцу голову подставлять?

— Ты ее и так подставляешь, — резко посерьезнел американец. — Пойдемте, прогуляемся, непоседливые детишки.

Они отошли чуть в сторону, где их не могли слышать ничьи уши. Ченнолт смерил взглядом канадца, словно определяя на глазок степень его лояльности.

Новость слышали? — отрывисто спросил он.

— Про нового немца? — уточнил тот.

— А ты то, голытьба канадская, откуда узнал?

— Поляки рассказали. Успели познакомиться.

— Эти проклятые английские порядки, — едко заметил Ченнолт, — Сначала самолет просто отрицался, а теперь до всех довести не могут. 'Боши' наконец создали мощный движок воздушного охлаждения и теперь у них новый истребитель. Пока этих машин мало, но ребят на берегах Канала здорово потрепало. Конечно, больше с непривычки и на неожиданности, но все же.

— Надеюсь, у него с дальностью как у люссера, — искренне пожелал Мартин.

— Не трясись, — сказал нетерпеливо Ченнолт, — Здесь беда в другом.

— Сопровождение? — первым понял Берлинг.

— Именно. Сейчас не война, а курорт — люссеры провожают своих, англичане и мы их встречаем, и доводим обратно, чтобы не заблудились в пути. Полная свобода действий на самом важном участке маршрута, главное — вовремя отследить и не отвлечься на ложные заходы. Но если немец научится сопровождать бомбардировщики на всем пути следования, нас ждут тяжелые дни. Пока непонятно, это 'боец' или 'поводырь'

— Ваших многие обвиняют, — честно предупредил Берлинг. — Говорят, американцы самолет 'бошам' продали.

Лицо Ченнолта помрачнело, если так можно было сказать о его и так вечно хмурой физиономии.

— Бессовестно врут. Продали многое, но не этот истребитель. Иначе мы имели бы такие же. Точно говорю. Ладно, кончаем болтать. Мартин, твою птичку отремонтируют и завтра перегонят. Зови Уилки, подброшу. Завтра отчет накидаешь. Особенно интересует работа РЛС. А ты бывай, канадец, глядишь, увидимся еще.

Берлинг махнул рукой и неспешной походкой пошел к своим.

— Босс, нам то что до немецкого сопровождения? — спросил Мартин, подождав пока приятель отойдет на порядочное расстояние. — Мы этими, как их 'бомбопотоками' сроду не занимались.

— Если 'Грифоны' и прочая тяжелая сволочь начнет разносить местные заводы по камешку, англичане начнут ставить в первую линию, на перехват все, что летает, — необычно терпеливо разъяснил Ченнолт. — и вот тогда это станет и нашей проблемой. На 'Москито' сколько стволов стоит, напомни? Чем не тяжелый истребитель?

Мартин кивнул, досадуя на собственную недогадливость.

— Вообще пока повода сливаться не вижу, — задумчиво протянул американец. — Пока не вижу… Ну, вломили, не впервый и не в последний раз, отыграемся. А в чудо — самолеты я не верю. Сколько было воплей, когда первые люссеры полетели, и что? Немцы сделали что‑то еще более быстрое, сильное, дальнее, ну так глупо ожидать, что они будут летать на 'Цезарях' до скончания века. Здесь беда в другом… Или в других

— Другие? Соседи?.. — тихонько спросил Мартин.

— Да. До сих пор русские сидели тихо и внимательно наблюдали за бошевскими экспериментами. Теперь понемногу заглядывают на бережок. Но как бы понемногу, будто воду пальцем пробуют. То разведчиков запустят, то ночью полетать попробуют. Роллса вот побомбили… Неудачно, правда, но все же.

Стоял закат. Лучи солнца озаряли оставшиеся на поле самолеты, облепленные механиками, откуда‑то доносились голоса уходящих в свои домики пилотов. Закат. Над Англией стоял закат.

— Сидели мы однажды в Китае… — вдруг сказал Ченнолт.

Мартин навострил уши. 'Китайские' истории Босса всегда начинались с одних и тех же слов, и все были поучительны.

— Да, году в тридцать шестом, в Нанкине. Ну, не в самом Нанкине, конечно, а поблизости. Забытая богом дыра, всех развлечений — пародия на бар с ведрами самогона и веселый дом с девицами мимо которого и проходить то страшно было, не то, что заходить. Но заходили… И стала неподалеку русская авиачасть. Дисциплина у них была, дай бог всем нам такую. И все привыкли, что красных не видно и не слышно. Взлетели, японцев отбили, приземлились. Но как‑то раз тамошний командир решил дать своим орлам отдохнуть и сбросить пар. И заявилась вся эта компания в деревеньку… Десятка полтора здоровенных морд лет по тридцать…

Ченнолт замолчал, Мартин почтительно внимал.

— В — общем, было интересно. Все, что горело, было выпито, все, что ходило… Тоже как то так.

Мартин поперхнулся.

— Вот я и думаю, — буднично продолжил американец. — На той стороне Ла — Манша, к востоку от 'тонкой красной линии', что поделила Европу, сидит толпа парней с 'курицей' на лацканах. Тихо так сидят…

Загрузка...