Водный барон. Том 3

Глава 22

Телеги выехали на поляну перед Малым Яром, когда солнце уже клонилось к закату.

Я увидел людей издалека — они стояли у края деревни, ждали. Человек двадцать, может больше. Молча, напряжённо.

Анфим впереди. Никифор рядом с ним, со своей счётной книгой. Серафим, старый плотник. Братья-кузнецы. Рыбаки. Грузчики.

Все смотрели на телеги.

Ефимка осадил лошадей. Телеги остановились.

Тишина.

Люди смотрели на груз. Не мешки с солью. Три больших медных куба, мятые, окисленные, но явно тяжёлые.

Анфим шагнул вперёд:

— Ну?

Я спрыгнул с козел:

— Сделка состоялась. Медь наша.

Выдох облегчения пробежал по толпе. Кто-то перекрестился. Кто-то сплюнул от напряжения.

Никифор подошёл ближе, заглянул на телеги:

— Три куба… это…

— Пятьдесят килограммов меди, — закончил за него Кузьма, спрыгивая со второй телеги. — Может, чуть больше. Листы, трубы, змеевики. Нам хватит. Если работать аккуратно.

Никифор посмотрел на меня:

— А соль?

— Вся у Пахома, — ответил я спокойно. — Десять килограммов. Половина — оплата за медь. Половина — вложение.

— Вложение? — не понял Никифор.

— Долг, — пояснил я. — Я должен привезти Пахому новую медь, когда река откроется. И дать ему долю в проходе. Льготную цену на провоз его товаров.

Никифор побледнел:

— Ты… ты связал нас обязательствами?

— Да, — твёрдо ответил я. — Потому что без обязательств не было бы сделки. Пахом не дурак. Он не отдал бы медь просто так. Он рискует сейчас, чтобы получить прибыль потом. Это честная сделка.

Анфим слушал молча. Потом кивнул:

— Хорошо. Ты добыл медь. Ты заключил сделку. Ты связал нас долгом. Теперь у нас нет пути назад. Мы должны победить. Иначе потеряем всё — и соль, и честь, и доверие.

Он посмотрел на толпу:

— Слышали? Мирон добыл материал. Теперь начинается работа. Настоящая работа. Кузьма, Серафим, кузнецы — вы знаете, что делать. Остальные — помогайте, чем можете. Месяц у нас есть. Может, меньше. Запасы кончаются. Времени нет.

Он повернулся ко мне:

— Иди, отдохни. Завтра начнёте. С рассвета.

Я кивнул. Устал. Очень устал. Три дня без нормального сна, постоянное напряжение, переговоры, дорога. И пошёл к своей избе.

Кузьма догнал меня:

— Мирон, подожди.

Я остановился:

— Что?

Кузьма выглядел взволнованным. Глаза горели:

— Я хочу начать сейчас. Не завтра. Сейчас. Пока светло. Осмотреть кубы. Понять, как резать. Составить план.

Я посмотрел на него:

— Кузьма, ты не спал два дня. Ты устал. Отдохни.

— Не могу, — ответил Кузьма, качая головой. — Я слишком волнуюсь. У нас есть медь, Мирон. Медь! Мы можем строить! Я не усну, пока не посмотрю, не потрогаю, не прикину.

Я увидел в его глазах огонь. Тот же огонь, что был у Глеба, когда начинался новый проект. Страсть инженера. Жажда создавать.

— Хорошо, — согласился я. — Но недолго. Час. Потом спать. Завтра будет тяжело.

Кузьма кивнул радостно:

— Час! Спасибо!

Он побежал обратно к телегам.

Я посмотрел ему вслед, усмехнулся слабо.

«Безумец. Но именно такие безумцы и строят невозможное».

Я дошёл до своей избы, но не вошёл. Остановился у двери, оглянулся.

Деревня жила своей жизнью. Люди расходились по домам. Дым из труб. Запах еды — скудной, но всё же. Они не понимают, что я сделал, что поставил на кон. Для них это просто сделка — соль за медь. Но это больше, чем сделка. Это обязательства. Долг, который нужно вернуть. Ставка на победу, от которой нельзя отказаться.

Я повернулся и пошел к реке. Нужно было подумать. В тишине. Наедине с собой.

Берег реки был пустынным. Солнце садилось, окрашивая воду в красный и золотой цвета. Вода текла медленно, лениво, шептала что-то своё. Я сел на большой камень у самой воды, положил ладони на колени и закрыл глаза.

Тишина. Только плеск воды и далёкий крик чаек.

Я думал о договоре, подписанном кровью. Обязательства приняты. Теперь я должен. Пахому, своим людям, себе. Я не могу нарушить договор.

Я открыл глаза, посмотрел на воду. Она была спокойной, равнодушной. Откуда ей знать о моих проблемах, страхах, обязательствах? Она просто текла, как тысячи лет до меня и как будет течь тысячи лет после.

Явспомнил слова, которые произнёс в землянке Пахома: «Если я обману — пусть река меня заберет».

Я встал. Подошёл к самому краю, где вода омывала камни. Медленно, не спеша, опустился на колени. Снял рубаху, обнажив торс. Холодный вечерний воздух обжёг кожу. Я наклонился, зачерпнул воду ладонями. Холодная, почти ледяная. Поднял руки, плеснул себе в лицо. Вода стекала по щекам, шее, груди.

Ещё раз. И ещё. Потом я окунул обе руки в воду по локти. Чувствовал, как холод пробирает до костей, как пальцы немеют. И заговорил — негромко, почти шёпотом, но твёрдо.

— Река! Ты всё слышишь и всё видишь. Ты знаешь, что я обещал. Я дал слово Пахому. Своим людям. Себе. Я обещал открыть тебя. Прорвать блокаду. Вернуть торговлю. Выполнить обязательства.

Пауза.

— Я не знаю, смогу ли. Я не уверен. Я боюсь. Очень боюсь. Задача огромная. Силы мало. Времени мало. Опыта нет.

Я сжал руки в воде:

— Но я попытаюсь. Изо всех сил. До последнего вздоха. Я не сдамся. Не отступлю. Даже если это убьёт меня. И если я обману, если не выполню обещание не по своей воле, а по слабости, по трусости, по лени — забери меня. Пусть я утону в тебе. Это будет справедливо.

Я вытащил руки из воды. Они были красными, онемевшими. Вытер их о штаны.

Надел рубаху, встал и снова посмотрел на реку. Вода текла по-прежнему спокойно и равнодушно. Но мне показалось — или это было воображение? — что течение на секунду замедлилось. Как будто река услышала и приняла клятву.

«Глупость, — подумал я. — Река не слышит. Это просто вода. Физика. Химия. Не магия».

Но всё равно мне стало легче. Как будто я разделил груз. Перенёс часть ответственности на что-то большее, чем я сам. Потом я отправился назад, к деревне. Когда добрался, уже совсем стемнело. Взошла бледная, почти полная луна.

У телег всё ещё горел костёр. Я увидел силуэты — Кузьма и братья-кузнецы, Данила и Тихон. Они стояли вокруг одного из кубов, освещённого факелами, разговаривали, показывали руками.

Я подошёл ближе.

Кузьма держал в руках кусок угля, рисовал что-то прямо на медной стенке куба. Линии, метки.

— Вот здесь режем, — говорил он, показывая. — Это лист пойдёт на цилиндр. Здесь — на заплатки. Змеевик выпрямим, получим трубу. Днище выбросим — оно никуда не годится.

Данила слушал, кивал:

— Резать будем зубилом и молотком. Медь мягкая, пойдёт. Потом раскатаем на наковальне, выровняем.

Тихон добавил:

— Только аккуратно. Если помять лишнее — не выправишь. Медь капризная.

Кузьма увидел меня, помахал:

— Мирон! Иди сюда! Мы составляем план раскроя!

Я подошёл, посмотрел на метки на кубе:

— План хороший?

— Отличный, — ответил Кузьма с энтузиазмом. — Мы посчитали. Из трёх кубов получим примерно двенадцать квадратных метров листовой меди. Это достаточно для цилиндра, труб, заплаток. Плюс змеевики — это ещё метров пятнадцать трубы. Если согнём правильно, спаяем — хватит на весь паропровод.

Данила хмыкнул:

— Мальчишка умный. Он видит металл. Знает, как его использовать. Редкий дар.

Кузьма покраснел от похвалы.

Я кивнул:

— Хорошо. Значит, завтра начинаем резать. Но сейчас — спать. Всем. Завтра будет долгий день.

Кузьма хотел возразить, но зевнул. Усталость навалилась разом.

— Хорошо, — согласился он. — Спать так спать.

Мы разошлись.

Я вернулся в свою избу. Холодную, тёмную. Разжёг лучину, сел на нары.

Достал из-за пазухи договор, свёрнутый трубкой. Развернул, прочитал снова при свете огня.

Каждое слово. Каждое условие.

Всё было записано чётко. Ясно. Без двусмысленностей.

«Пять килограммов соли — оплата. Пять килограммов соли — взнос на будущее. Привезти 3 килограмма новой меди. Дать долю в проходе. Срок — месяц после прорыва заслона».

Я свернул договор обратно, сунул за пазуху. Близко к сердцу.

Я лежал, глядя в темноту потолка, и думал. Завтра начинается настоящая работа. Резать медь. Ковать детали. Собирать машину. Чинить баржу. Тысяча задач. Тысяча проблем, которые будут возникать каждый день. И я должен держать всё вместе. Планировать. Организовывать. Решать. Не паниковать. Не сдаваться. Даже когда кажется, что всё рушится. Потому что я лидер. Я тот, кто принял решение. Я тот, кто связал всех обязательствами. Я тот, на кого смотрят, когда не знают, что делать. Это тяжело. Чудовищно тяжело. Мне шестнадцать. Я мальчишка. Я не должен нести такой груз.

Но я несу. Потому что Глеб внутри меня. Потому что у меня есть знания, которых нет у других. Потому что я единственный, кто может это сделать. Либо я справлюсь, либо умру, пытаясь. Третьего не дано.

Глеб внутри шептал тихо: «Ты справишься. Я знаю. Потому что ты не один. Ты не просто Мирон. Ты Мирон плюс я. Два в одном. Опыт взрослого и энергия юноши. Знания инженера и решимость выживальщика. Вместе мы сильнее, чем каждый по отдельности. Верь в это. И действуй».

Я знал: это была последняя мирная ночь перед началом ада. Завтра начинается война. Не с мечами: с молотками, пилами, паяльниками и отчаянием. Война за право жить, которую нельзя проиграть.