Водный барон. Том 3

Глава 20

Когда мы нашли Никифора, я сказал ему:

— Через день-другой мы едем в Сухой Овраг. К винокурам. Я узнал: главный у них Пахом. У них есть медь. Перегонные кубы. Старые, прогоревшие. Они нам не нужны целыми. Нам нужны листы. Мы обменяем соль на их лом. И переделаем его в то, что нам нужно.

Никифор нахмурился:

— Пахом не дурак. Он не отдаст медь просто так. Даже лом. Он знает, что медь дорогая.

— Я не прошу даром, — ответил я. — Предложу ему сделку. Честную. Соль за медь. Всем выгодно. Пахом сможет продать соль, а мы получаем сырье для машины.

Никифор кивнул:

— Постарайся убедить Пахома.

Я встал, потянулся:

— Ладно. Завтра едем. Соль на телеги, Ефимка с нами для охраны. Я объясню Пахому, что это не просто мешки с солью. Это вклад в будущее, где река открыта, а его спирт идёт на большую воду без пошлин Авинова.

Утром следующего дня я пришел в мастерскую — сарай у дома Серафима, где обычно чинили лодки. Принес им свёрнутый лист бересты с углём — свой чертёж паровой машины. Кузьма уже стоял у верстака, разложив перед собой инструменты: молотки, зубила, напильники, самодельный штангенциркуль из дерева и верёвки.

Рядом с верстаком, на табурете, сидел Данила-кузнец — старший из братьев, широкоплечий, с руками в ожогах и мозолях. Он курил трубку и смотрел на Кузьму с любопытством и скепсисом.

— Пришёл, Мирон, — кивнул Данила. — Кузьма говорит, ты хочешь показать чертежи. Интересно посмотреть, что за чудо мы будем ковать.

Я развернул бересту на верстаке. Придавил углами деревянными брусками, чтобы не сворачивалась.

Все трое склонились над чертежом.

Я начал объяснять,старательно подбирая слова, показывая пальцем детали:

— Смотрите. Это котёл. Большая медная бочка. Внутри вода. Снизу огонь. Вода кипит, пар идёт по этой трубе в цилиндр. Цилиндр — тоже медный, длинный. Внутри поршень. Пар толкает поршень вниз. Поршень связан с кривошипом. Кривошип крутит колесо. Колесо бьёт по воде. Судно идёт.

Данила слушал с непроницаемым лицом.

Кузьма изучал чертёж молча, водя пальцем по линиям. Его глаза бегали быстро — он инженер, он видел конструкцию, а не просто рисунок.

Наконец Кузьма выпрямился. Посмотрел на меня. Лицо серьёзное, почти мрачное.

— Мирон, — сказал он тихо. — Я понял. Вчера ты объяснил, я слушал. Пар толкает, поршень ходит, колесо крутится. На столе, углём — всё гладко. Красиво.

Он сделал паузу.

— Но теперь скажи мне: из чего мы будем это лепить?

Я нахмурился:

— Я же сказал: медь для котла и цилиндра. Железо для обручей и кривошипа. Дерево для поршня. Кожа для уплотнения. Всё это есть. Или будет, когда привезём медь из Сухого Оврага.

Кузьма покачал головой медленно:

— Сырье — это не проблема, Мирон. Проблема — как из этого сырья сделать то, что ты нарисовал.

Он ткнул пальцем в цилиндр на чертеже:

— Вот. Цилиндр. Ты говоришь: «Медная труба, внутри гладкая как стекло, поршень в ней ходит туда-сюда». Звучит просто. Но как сделать?

Я открыл рот, чтобы ответить, но Кузьма не дал:

— Слушай внимательно. Эта труба должна быть идеально круглой. Не овальной, не кривой — круглой. Иначе поршень застрянет или будет болтаться, пропуская пар по бокам. Как ты сделаешь её круглой?

Он не ждал ответа. Продолжал, загибая пальцы:

— Высверлить из бревна? Дерево мягкое. От горячего пара оно напьётся влагой, разбухнет, его поведёт винтом. Через час работы твой деревянный цилиндр превратится в кривую палку, и поршень встанет намертво.

Я слушал, чувствуя, как внутри холодеет.

— Свернуть из медного листа? — продолжал Кузьма. — Хорошо. Берём железную полосу, раскаляем добела в горне и свариваем в кольцо, кузнечной сваркой, внахлёст. Но как ты сделаешь, чтобы пар не выходил? Пар найдёт любую щель. Он злой, он давит. Если паять обычным оловом — расплавится от жара. Если клепать — дырки от заклёпок будут свистеть паром, как дырявый чайник.

Данила кивнул, затянулся трубкой:

— Парень прав. Я кузнец тридцать лет. Я не могу сварить кузнечной сваркой два листа железа так, чтоб воду держало герметично. Не то что пар под напором. Мы умеем ковать, гнуть, клепать. Но не сплавлять в одно целое. Может, литейщики в больших городах так умеют, а может, и нет.

Кузьма продолжал безжалостно:

— Ладно, допустим, ты как-то сделал свой цилиндр. Медный, герметичный, круглый. Дальше — поршень. Ты говоришь: «Дерево, обтянутое кожей». Хорошо. Но поршень должен ходить в цилиндре плотно. Очень плотно. Чтобы пар не просачивался по бокам. Но при этом не застревать. Не скрипеть. Не заклинивать.

Он посмотрел мне в глаза:

— Как ты сделаешь это? Мы будем вырезать ножами. Криво, неровно. Кожа разбухнет от пара, закроет щели — может быть. Или пригорит и задубеет, превратившись в камень. Или сгниёт от постоянной влаги и жара. Кто знает?

Я молчал. Горло пересохло.

Глеб внутри шептал: «Он прав. Ты не учёл этого. Ты помнишь принцип, но не технологию. В музеях ты видел готовые машины — отполированные, восстановленные. Ты не видел, как их делали, какими инструментами, какими методами. Ты не инженер-практик, ты теоретик».

Кузьма не останавливался. Он перешёл к следующей проблеме:

— Котёл. Ты хочешь запереть кипящий пар в бочку. Мирон, пар — это сила. Огромная сила. Ты сам говорил: «Сильнее десяти мужиков». Если мы соберём котёл из медных листов, спаяем швы, стянем обручами — пар найдёт слабое место. Выбьет дно. Разнесёт клёпки. Разорвёт швы.

Он наклонился ближе, голос стал тише, серьёзнее:

— Мы просто сваримся заживо, Мирон. Котёл взорвётся посреди реки, под обстрелом наёмников. Кипяток и пар ошпарят нас. Спасаясь от ожогов, мы выпрыгнуть за борт — и в воде расстреляют. Или мы утонем. Этот пар нас погубит.

Данила добавил:

— Я видел, как взрывается плохо сделанный котёл. У пивовара в соседней деревне. Пытался гнать пиво в закупоренной бочке, чтоб быстрее бродило. Бочка не выдержала. Разнесло в щепки. Стена сарая рухнула. Пивовар потерял руку. Живой остался только потому, что стоял сбоку, а не прямо перед бочкой.

Он посмотрел на меня:

— И это было пиво, барин. Брожение. Слабое давление. А ты говоришь про кипящий пар. Это в десять раз злее. Мы не выдержим.

Я сжал кулаки. Какой же я идиот! Они правы. Я не подумал о деталях. О том, как именно сделать цилиндр идеально круглым без станков. Как спаять швы герметично без специальных припоев и флюсов. Как рассчитать прочность котла без знания сопромата и предела текучести материалов'.

Катера, которыми пользовался Глеб, делали на заводах. С ЧПУ-станками, промышленными сварочными аппаратами, компьютерным моделированием прочности. Там каждая деталь выходила из станка идеальной, до микрона точной. А здесь? Здесь молоток, наковальня, нож и пила. Инструменты каменного века для технологии будущего.

Кузьма видел отчаяние на моем лице. И добил последним аргументом — просто констатируя факт:

— Мирон, я не говорю, что это невозможно. Я говорю, что мы не можем это сделать. Здесь. Сейчас. С этими инструментами. Может, в большом городе, в царской мастерской, где работают лучшие литейщики и механики — может, они смогли бы. За год. За два. С десятком неудачных попыток, со взрывами и смертями.

Он отбросил уголь в сторону:

— Но у нас нет года. У нас месяц. И нет мастеров-литейщиков. Есть я — механик-самоучка, который делал лебёдки и вороты. И Данила — кузнец, который кует подковы и косы. Мы не потянем такую машину, Мирон.

Тишина. Тяжёлая, давящая, безнадёжная.

Я стоял, глядя на чертёж. Угольные линии вдруг показались мне детским рисунком. Наивным. Глупым.

Глеб шептал холодно: «Это конец. План рухнул. Без машины нет судна. Без судна нет прорыва. Ты проиграл, Мирон. Проиграл, даже не начав».

Я закрыл глаза. Руки дрожали. Что теперь? Сказать людям: «Извините, я ошибся. Паровая машина невозможна. Бегите в леса, спасайтесь как можете»? Сорок семей. Старики, дети, женщины. Они поверили. Они работают. Серафим чинит баржу. Никифор занимается солью. Ефимка готовит телеги. Все заняты, потому что я сказал, что это сработает. Получается, я им соврал?

Я посмотрел на Кузьму:

— Ты прав. Всё, что ты сказал — правда. Мы не можем сделать это так, как я нарисовал.

Кузьма кивнул грустно:

— Извини, Мирон. Я хотел бы сказать по-другому. Но я не могу врать. Не в этом.

Я вздохнул и сказал:

— Но я не сдамся.

Кузьма и Данила посмотрели удивлённо.

— Ты говоришь: мы не можем сделать это так, — продолжил я, ткнув пальцем в чертёж. — Хорошо. Значит, мы сделаем по-другому. Проще. Грубее. Не идеально, а достаточно.

Кузьма нахмурился:

— Что ты имеешь в виду?

Я начал думать вслух — быстро, лихорадочно:

— Цилиндр. Ты говоришь: невозможно сделать идеально круглым, гладким, герметичным. Хорошо. Тогда мы не будем делать один большой цилиндр. Сделаем несколько маленьких. Много маленьких. Проще обработать. Проще законопатить.

Данила поднял бровь:

— Несколько? Как это поможет?

— Один цилиндр даёт мало силы, а пять цилиндров дадут в пять раз больше, — объяснил я. — Мы соединим их вместе. Все толкают один кривошип. Вместе создают достаточную мощность.

Кузьма задумался:

— Это… это может сработать. Маленькие цилиндры проще сделать. Но их нужно много. И все должны работать одновременно, разом. Это сложно.

— Сложно, но возможно, — настаивал я. — Дальше. Котёл. Ты говоришь: один большой котёл взорвётся. Хорошо. Делаем несколько маленьких. Как перегонные кубы у винокуров. Они не взрываются, потому что маленькие, толстостенные. Мы возьмём их кубы — целиком или в виде лома — и используем как котлы. Много маленьких котлов безопаснее одного большого.

Данила подумал и кивнул:

— Это разумно. Маленькая бочка выдержит давление лучше, чем большая.

Кузьма посмотрел на меня с интересом:

— Ты меняешь конструкцию на ходу? Вместо одной большой машины — много маленьких, работающих вместе? Это… это умно. Грубо, но может сработать.

Я почувствовал, как внутри разгорается огонёк надежды:

— Именно. Мы не делаем совершенную машину. Мы делаем работающую. Пусть кривая, пусть страшная, пусть опасная. Но если она проработает один рейс — туда и обратно — этого достаточно. Нам не нужна вечная машина. Достаточно одноразовой. Камикадзе.

Данила хмыкнул:

— Камика… что? Что это?

— Неважно, — отмахнулся я. — Мы строим машину на один бой. Она должна довезти нас до Узкого Горла, прорвать боны, вернуться обратно. Если после этого она развалится — пусть. Главное — выполнить задачу.

Кузьма медленно кивнул:

— Одноразовая машина. Проще строить. Не нужна долговечность. Только прочность на один рейс.

Он посмотрел на чертёж снова — уже другими глазами:

— Мирон… это может сработать. Но нам всё равно нужна медь. Много меди. Для маленьких котлов, для цилиндров, для труб. Без неё даже грубую машину не соберём.

Я кивнул:

— Поэтому сегодня мы едем в Сухой Овраг. За медью. За перегонными кубами. Целыми или ломом — неважно. Главное — привезти металл.

Данила встал, постучал трубкой о ладонь, высыпая пепел:

— Хорошо, Мирон. Ты не сдался. Это уже что-то. Если привезёшь медь — я выкую обручи, рычаги, всё что нужно. Кузьма соберёт. Попробуем.

Кузьма тоже встал:

— Я с тобой. Поехали за медью. И пусть Пахом согласится. Потому что без меди даже безумный план невозможен.

Я свернул чертёж и сунул за пазуху.

Вышли из мастерской.

Солнце стояло высоко. День был ясным, холодным.

Принцип — это одно. Практика — другое. Но я не сдался. Я изменил план. Вместо одной идеальной машины — много грубых. Вместо совершенства — достаточность. Главное — привезти медь. Без неё даже грубую машину не соберём.

Мы подошли к телегам, на которые уже грузили мешки с солью.

Ефимка стоял рядом, проверял оружие — два арбалета, топоры, ножи.

Увидел меня, кивнул:

— Готовы, Мирон. Соль погружена. Ефимка и ещё трое парней с тобой. Винокуры — народ опасный. Без охраны туда нельзя.

— Хорошо, — кивнул я. — Выдвигаемся сейчас.

Подошёл к телегам, посмотрел на мешки. Сто килограммов соли. Последний запас деревни на зиму. Но выбора нет. Без машины мы умрём быстрее.

Кузьма подошёл, встал рядом:

— Страшно?

— Очень, — признался я.

— Мне тоже, — кивнул Кузьма. — Ну ничего. Пора в путь.

Мы влезли в телегу. Ефимка сел на козлы, взял вожжи.

— Поехали, — скомандовал я.

Телеги двинулись. Медленно, тяжело — мешки с солью весили много. Вскоре деревня осталась позади. Впереди были лес, дорога, опасность. И где-то в конце этой дороги — Сухой Овраг, винокуры и медь, которая решит судьбу Малого Яра.