Водный барон. Том 3

Глава 19

Я проснулся от колокола — резкого, требовательного звона, который разносился над деревней, поднимая людей на работу. Он встал, плеснул в лицо ледяной водой из ковша, оделся быстро, не думая.

Снаружи уже собирались мужики — человек двадцать, сонные, хмурые, с инструментами в руках. Топоры, пилы, багры, канаты. Никто не говорил. Только кашляли, сплёвывали, переминались с ноги на ногу.

Серафим стоял впереди — старый плотник, с бородой до пояса и руками как лопаты. Увидев меня, кивнул:

— Мирон, люди собрались. Идём за «Толстухой»?

— Идём, — кивнул я.

Они двинулись вдоль берега — молчаливой, угрюмой колонной. Никто не шутил, не смеялся. Все понимали: это не обычная работа. Это последний шанс.

Дальний затон находился в получасе ходьбы от деревни — там, где река делала крутой изгиб и образовывала тихую заводь, заросшую камышом и ивняком. Место забытое, заброшенное. Сюда свозили старые лодки, которые жалко было сжечь, но и чинить не имело смысла.

Кладбище кораблей.

Я шёл следом за Серафимом, раздвигая густые заросли камыша. Ноги увязали в илистой жиже, запах тины бил в нос. Комары вились тучами, жужжали, кусали.

— Вот здесь, — Серафим остановился, указал рукой вперёд.

Я вышел на открытое место и увидел.

Посреди заводи, полузатопленная, наклонившаяся на правый бок, лежала «Толстуха».

Старая грузовая баржа-плоскодонка. Огромная — метров двадцать в длину, шесть в ширину. Когда-то она возила зерно, лес, соль. Но это было давно. Очень давно.

Сейчас она выглядела как труп.

Борта серые от времени, дерево потемнело, местами почернело от гнили. Палуба завалена мусором — старыми вёслами, обрывками сетей, птичьим помётом. На мачте, сломанной пополам, висели остатки паруса — рваная, прогнившая тряпка.

Вода заполнила трюм наполовину. Баржа сидела на мели, накренившись, как пьяная.

Один из мужиков, молодой парень с редкой бородкой, присвистнул:

— Вот это гроб! Мирон, ты правда хочешь это чинить?

Я не ответил. Подошёл к самой воде, вошёл по колено, добрался до борта. Положил руку на древесину. Провёл ладонью по серой, шершавой поверхности. Дерево было твёрдым. Не крошилось. Не проваливалось под пальцами.

«Дуб. Старый, выдержанный. Гниль — только снаружи, поверхностная. Внутри он крепкий».

Глеб оценивал профессионально: «Это хорошая баржа. Её строили на века, не на сезон. Шпангоуты из цельного дерева, киль массивный. Если очистить гниль, законопатить швы, усилить слабые места — она выдержит. Она была создана возить тяжёлые грузы. Наша машина — просто ещё один груз».

— Серафим, — позвал я. — Иди сюда.

Старый плотник подошёл, зашёл в воду, встал рядом.

— Осматривай, — сказал я. — Профессионально. Мне нужно знать: можно её спасти или нет?

Серафим кивнул молча. Достал нож, начал простукивать борта, ковырять дерево, проверять на прочность.

Он работал молча, методично. Обошёл всю баржу по периметру — насколько позволяли вода и ил. Залез внутрь, спустился в трюм по шатающейся лестнице.

Я ждал на берегу. Остальные мужики тоже молчали, смотрели.

Наконец Серафим вылез обратно. Весь в грязи, мокрый, но лицо задумчивое.

Подошёл ко мне, вытер руки о штаны:

— Страшная снаружи. Но костяк крепкий.

— Объясни, — попросил я.

Серафим кивнул:

— Шпангоуты — это рёбра судна, поперечные балки — все целые. Дубовые, толстые. Гниль их не взяла. Киль — основа, днище — тоже цел. Он лежит на иле, но не сломан, не треснут. Обшивка — доски бортов — местами прогнила, но не критично. Можно заменить худые доски, остальные оставить.

Он почесал бороду:

— Проблема — швы. Старая пакля вылезла, просачивается вода. Нужно всё выковырять, заново проконопатить паклей и смолой. Это долго, но выполнимо.

— Сколько времени? — спросил я.

Серафим подумал:

— Если работать без остановки, человек двадцать… неделя на очистку и ремонт основы. Ещё неделя на усиление и обшивку. Итого — две недели. Может, чуть больше, если найдём сложности внутри.

Я кивнул:

— Хорошо. Начинаем. Первое — вытаскиваем её на берег. Осушаем. Потом чистим, чиним. Что нужно?

Серафим оглядел баржу:

— Канаты. Толстые, прочные. Блоки, чтобы тянуть. Брёвна под днище, чтобы катить. И людей. Много людей. Эта махина тяжёлая как чёрт.

— Людей найду, остальное тоже, — пообещал я. — За работу!

Следующие два часа были адом.

Мы стояли по пояс в холодной, вонючей воде, закрепляя канаты под днищем баржи. Ил засасывал ноги, комары жрали живьём, солнце припекало.

Серафим командовал — коротко, жёстко:

— Канат под нос! Плотнее! Завязать морским узлом, а не бабьим!

— Брёвна под киль! Подсунуть глубже! Чтоб каталась, а не скребла дно!

— Блок на дерево! Нет, не на эту берёзу, она сломается! На дуб! Вон тот, толстый!

Я работал наравне со всеми. Таскал брёвна, вязал узлы, тянул канаты. Руки горели — старые раны от вёсел ещё не зажили полностью, но я не обращал внимания.

Кузьма тоже был здесь — худой, жилистый, весь в грязи по уши. Он, хоть и не плотник, но тоже мог таскать тяжести и держать канат.

Наконец Серафим крикнул:

— Готово! Все на канат! По моей команде — взяли!

Двадцать мужиков выстроились в линию, схватились за толстый пеньковый канат, натянутый через блок.

— Раз! Два! Три! Тянем!

Все навалились разом. Канат натянулся, заскрипел. Блок заскрежетал.

Баржа дёрнулась, но не сдвинулась.

— Ещё! — рявкнул Серафим. — тяните, мужики!

Они тянули, упираясь ногами в землю, наваливаясь всем весом.

Медленно, со страшным скрежетом и стоном дерева, баржа начала ползти.

Сантиметр. Ещё сантиметр. Ещё.

Брёвна под днищем катились, грязь хлюпала, вода выплёскивалась из трюма.

— Держать! Не бросать! — кричал Серафим. — Ещё десять саженей! Давай!

Руки горели огнём, спина, казалось, вот-вот сломается. Ноги у всех подкашивались. Но никто не отпускал.

Баржа ползла на берег — медленно, мучительно, как умирающее животное.

Наконец нос ткнулся в сухую землю. Корпус лёг горизонтально. Вода из трюма вытекла бурым потоком.

— Стоп! — крикнул Серафим. — Хватит!

Все бросили канат, упали на землю, тяжело дыша. Кто-то кашлял, кто-то смеялся от облегчения, кто-то просто лежал с закрытыми глазами.

Я сидел на земле, вытирая пот со лба. Руки тряслись от перенапряжения. Но баржа была на берегу.

Серафим подошёл, присел рядом:

— Вытащили, Мирон. Теперь можно работать.

Я поднял взгляд на баржу. С берега она выглядела ещё страшнее — огромная, серая, вся в грязи и наростах ракушек.

— Она выдержит машину? — спросил я.

Серафим проследил за моим взглядом:

— Корпус — выдержит. Дуб не ломается просто так. Но… — он замялся.

— Но что?

— Но ты говорил про бронь. Двойную обшивку. Войлок между слоями. Это вес, Мирон. Большой вес. Плюс машина твоя — котлы, трубы, железо. Ещё вес. Плюс дрова для топки. Ещё вес.

Он посмотрел на меня:

— Эта баржа погрузится в воду по ватерлинию. Может, даже ниже. Борта будут едва над водой. Малая волна — и через край хлынет. Мы не делаем изящное судно. Мы делаем плавучий гроб.

Я слушал и понимал: Серафим прав. Это будет не корабль, а танк. Медленный, тяжёлый, но неубиваемый. Главное — чтобы плавал. И чтобы выдержал удар о боны. Остальное неважно.

— Делай, как я сказал, — ответил я твёрдо. — Двойная обшивка. Войлок. Усиление шпангоутов. Мне не нужна скорость. Мне нужна прочность. Машина даст движение. Броня даст защиту. Вместе — это оружие.

Серафим кивнул:

— Хорошо, Мирон. Но знай: против течения она пойдёт как корова по льду. Машине твоей придётся вкалывать как десятерым бурлакам.

— Машина справится, — сказал я твердо, хотя и не знал, правда ли это.

Серафим встал, хлопнул в ладоши:

— Ладно, отдохнули! За работу! Первое — очистка! Скоблим гниль, наросты, грязь! Чтобы видеть чистое дерево! Потом — проверка каждой доски! Потом — конопатка! Начали!

Мужики поднялись, нехотя, со стонами. Взялись за скребки, ножи, щётки.

Началась долгая, нудная, грязная работа.

Я отошёл в сторону, сел на бревно. Кузьма присел рядом.

— Страшная, — сказал Кузьма, глядя на баржу. — Как туша мёртвого кита.

— Но она будет жить, — ответил я. — Мы вдохнём в неё жизнь. Паром и железом.

Кузьма кивнул:

— Хорошо. Тогда скажи мне: что дальше? Баржа чинится. Но машина? Где мы возьмём материалы? Медь, железо? У нас денег хватит на гвозди, не больше.

Я посмотрел на него:

— Соль. Мы обменяем соль на медь. Я уже думал об этом. Есть люди, у которых медь есть. Много меди. И она им не нужна — или нужна меньше, чем соль.

— Кто? — не понял Кузьма.

— Винокуры, — ответил я. — В Сухом Овраге. У них перегонные кубы. Это листовая медь. Идеальная для нашей машины.

Кузьма уставился на меня:

— Ты хочешь забрать у них кубы? Мирон, они за эти кубы убьют! Это их хлеб! Они гонят спирт, продают, выживают на эти деньги!

— Я не буду забирать рабочие кубы, — успокоил его я. — Только лом. Старые, прогоревшие, дырявые. То, что они всё равно не используют, но хранят «на всякий случай». Мы обменяем соль на этот лом. И всем будет хорошо.

Кузьма задумался:

— Это… это может сработать. Хорошо. Когда едем?

— Завтра, — решил я. — Сегодня баржу поставили на ремонт. Завтра ты и я едем в Сухой Овраг. С солью. За медью.

Кузьма выдохнул:

— Ладно. Надеюсь, они не перережут нам глотки.

— Не перережут, — успокоил я. — Мы приедем торговаться. У нас есть то, что им нужно. У них есть то, что нужно нам. Все по-честному.

Кузьма не выглядел убеждённым, но кивнул.

Мы сидели, глядя на баржу. Мужики скоблили борта, сбивали наросты, выковыривали гниль. Медленно, сантиметр за сантиметром, из-под грязи проступало чистое дерево — тёмное, крепкое, живое. «Она будет жить, — думал я. — Эта мёртвая баржа станет нашим спасением. Мы превратим её в оружие. В крепость на воде. В танк, который прорвёт блокаду. Но сначала нужна медь. Много меди. Для котлов, труб, цилиндра».

Завтра мы едем за ней. К винокурам. Они не платят налоги, живут своим промыслом, но вне закона.

Я встал, отряхнул штаны:

— Кузьма, идём. Мне нужно поговорить с Никифором. Пусть организует загрузку телег солью. Завтра едем.

Мы ушли, оставив баржу на попечение Серафима и его бригады.

«Толстуха» лежала на берегу — страшная, серая, но уже не мёртвая.