Водный барон. Том 3

Глава 21

Путь до Сухого Оврага занял четыре часа. Мы ехали по лесной дороге — узкой, разбитой, заросшей по краям колючим кустарником. Телеги скрипели, мешки с солью качались на ухабах. Ефимка правил молча, напряжённо поглядывая по сторонам. Трое его парней сидели сзади, держа арбалеты наготове. Мы с Кузьмой молчали.

Наконец лес расступился. Впереди показалась поляна — большая, окружённая густым ельником. И на поляне — Сухой Овраг. Это было не село, а укрытие. Землянки, вкопанные в склоны оврага, крытые дёрном и ветками, почти невидимые с дороги. Несколько сараев, замаскированных под кучи хвороста. Дым шёл не из труб, а из расщелин в земле — рассеянный, незаметный. Запах в воздухе — терпкий, сладковатый. Брага и спирт.

Винокуры жили здесь уже лет двадцать, скрываясь от княжеских сборщиков налогов. Гнали спирт нелегально, продавали тайком, жили вне закона. Но выживали. Потому что были организованы, осторожны и вооружены.

Когда телеги выехали на поляну, нас встретили. Из-за деревьев вышли люди — человек десять, все с оружием. Арбалеты, топоры, рогатины. Лица жёсткие, недружелюбные. Они окружили телеги, не угрожая открыто, но демонстрируя силу.

Ефимка остановил лошадей, поднял руки — жест примирения.

— Мы по делу! — крикнул он. — К Пахому! У Мирона Заречного из Малого Яра дело к вам!

Один из винокуров — высокий, с бородой лопатой и шрамом через левый глаз — шагнул вперёд:

— Дело? — он усмехнулся. — Воевода сюда нос не сует. Сборщики налогов боятся. А ты приехал дела делать? Смелый или дурак?

— Не дурак, — ответил я спокойно, не вставая с телеги. — Я пришёл делать дело. У меня есть то, что спасёт ваш Овраг от цинги и гнили этой зимой.

Винокур прищурился:

— Что именно?

— Соль, — ответил я. — десять килограммов. Отборная, чистая, речная. Стоит дорого. Но вам я отдам за разумную цену.

Шёпот пробежал по толпе винокуров. Соль была ценностью. Без неё и мясо не сохранить, и — что куда страшнее — капусту на зиму не заквасить. А без квасного — жди цинги: гниющие дёсны, выпадающие зубы, медленная смерть в зимней глухомани.

Винокур со шрамом кивнул:

— Подожди здесь. Пахом решит.

Он ушёл. Остальные остались на местах, не опуская оружие.

Мирон сидел, ждал. Кузьма рядом ёрзал нервно. Ефимка молчал, но руки лежали на рукояти топора, который он был готов пустить в ход в любой момент.

Через десять минут из землянки вышел Пахом.

Он был похож на на купца, загнанного в подполье. Лет пятидесяти, худощавый, с седеющей бородой и умными, острыми глазами. Одет в добротный кафтан — не рваный, не грязный. На поясе — нож в дорогих ножнах и кошель.

Он подошёл к телеге, оглядел меня внимательно:

— Ты Заречный? Слышал о тебе. Парень, который пришел из Волостной школы с Печатью Ловца после двух недель учебы. Ты везучий или опасный?

— Опасный, — честно ответил я. — Но не для тебя. Для тех, кто стоит у нас на пути. Авинов, наёмники, засада. Ты им тоже враг. Значит, мы на одной стороне.

Пахом усмехнулся:

— Враг моего врага — мой друг? Иногда это работает, иногда — нет. Зависит от того, что ты хочешь.

Он кивнул на мешки:

— Соль. десять килограммов, говоришь? Это хороший товар. Дорогой. Зачем ты его сюда тащишь? В городе за него дали бы больше.

— Город отрезан Авиновым, — ответил я. — Мы не можем туда добраться. Авинов перекрыл реку. Форт на Узком Горле. Пошлина двадцать рублей. Никто не в силах столько заплатить. Торговля мертва. Мы в осаде.

Пахом кивнул:

— Слышал. Авинов жадный. Перестарался. Убил курицу, несущую золотые яйца. Когда торговля мертва, все страдают. Даже мы. Наш спирт некому продавать. Купцы не ходят. Сидим, как крысы в норе.

Он сел на край телеги и посмотрел мне в глаза:

— Так что ты хочешь за соль?

— Медь, — ответил я прямо. — Твои перегонные кубы. Или их лом.

Пахом не изменился в лице, но глаза стали жёстче:

— Кубы? Я что, себе враг? Соль мы съедим за зиму. А как я буду гнать спирт без кубов? Чем жить дальше?

— Я не прошу рабочие кубы, — быстро уточнил я. — Только лом. Старые, прогоревшие, дырявые. Те, что ты хранишь на свалке на всякий случай, но не используешь. Они тебе не нужны. А мне пригодятся.

Пахом задумался:

— Лом… — он почесал бороду. — Есть такой. Три куба прогоревших. Днища дырявые, змеевики треснутые. Я, думал, может, переплавлю когда-нибудь, но руки не дошли.

Он посмотрел на меня подозрительно:

— Зачем тебе медный лом? Ты что, мастерскую открываешь?

— Строю судно, — ответил я. — Особенное. С механизмом. Мне нужна медь для деталей.

Пахом прищурился:

— Механизм? Какой механизм?

Секунду я колебался, потом решил открыть ему часть правды.

— Паровой двигатель. Котлы кипятят воду, пар толкает поршни, поршни крутят колёса. Судно идёт само, без вёсел, без паруса, без бурлаков.

Тишина.

Пахом смотрел на него долго. Потом расхохотался — громко, искренне:

— Паровой двигатель! Да ты спятил!

Отсмеявшись, Пахом сказал:

— Вообще-то мне по сердцу сумасшедшие. Они заставляют мир вертеться. Обычные люди боятся и ждут. А безумцы действуют.

Он встал:

— Хорошо. Я дам тебе лом. Три прогоревших куба. Это… — он прикинул, — … где-то три килограмма, может, чуть больше. Листы, трубы, всё, что отрежешь.

Я почувствовал облегчение. Но Пахом ещё не закончил:

— Но соль — это мало.

Ян насторожился:

— Что ты хочешь ещё?

Пахом скрестил руки:

— Лом стоит дешевле соли, это правда. Но это медь, Мирон. Даже дырявая. Ты можешь отдать мне 100 килограммов соли за лом. Это справедливая цена.

Он наклонился вперёд:

— А еще кое-что ты будешь мне должен.

— Должен? — не понял я.

— Да, — кивнул Пахом. — Ты берёшь лом сейчас. Я беру всю соль. И кое-что привезешь потом. Это мой вклад в будущее.

Он посмотрел мне в глаза:

— Ты говоришь, что строишь судно, чтобы прорвать авиновский затор. Хорошо. Если ты прорвёшься — река откроется, торговля вернётся. И тогда ты будешь мне должен.

— Что должен? — спросил я осторожно.

— Первым же рейсом, — сказал Пахом чётко, — ты привозишь мне новую, чистую медь с Севера. Три килограмма. Чтобы я мог сделать новые кубы.

Он сделал паузу:

— И даёшь мне долю в проходе. Мой спирт идёт на твоём судне вниз по реке. Без пошлин Авинова. Ты берёшь за провоз половину от того, что брал бы с других. Это моя скидка за вклад в твое дело.

Я слушал и понимал: это не грабёж. Это бизнес-предложение. Пахом вкладывается в мой план. Если план сработает — Пахом выигрывает. Если нет — теряет половину соли, но хоть зиму переживёт.

— Ты рискуешь, — заметил я.

— Конечно, — согласился Пахом. — Но ты рискуешь больше. Ты ставишь на кон жизнь. Свою и своих людей. Я ставлю только деньги. Это дешевле.

Он протянул руку:

— Договорились? Вся соль за лом плюс обязательства. Ты привозишь медь, соль, даёшь скидку на провоз. Я верю, что твоя паровая штука сработает.

Я посмотрел на руку. Потом на Пахома.

Умный мужик. Он не просто берёт соль, а покупает долю в будущем. Если я прорвусь — он получит больше, чем вложил. Если провалюсь — потеряет немного. Но у меня нет выбора. Без меди нет машины, без машины нет судна, а без судна нет прорыва.

Я пожал протянутую руку:

— Договорились. Соль за лом и обязательства. Но я хочу гарантии.

Пахом приподнял бровь:

— Какие?

— Письменный договор, — сказал я. — Чтобы потом не было споров.

Пахом усмехнулся:

— Хорошо. Пойдём, напишем.

Они прошли в землянку — большую, с низким потолком, освещённую лучинами. Внутри стояли стол, скамьи, полки с книгами. Да, книги. Пахом был грамотным. Более того —у него была даже бумага, как я убедился.

Он достал бумагу, перо, чернила и начал писать. Я стоял рядом и диктовал:

— Пахом, винокур Сухого Оврага, передаёт Мирону Заречному, кормчему Малого Яра, медный лом весом три килограмма. Взамен Мирон передаёт сто килограммов соли. Половина соли идет как оплата за лом. Половина будет вкладом в дело'.

Пахом писал быстро, разборчиво.

— «Мирон обязуется: первым рейсом после открытия реки привезти Пахому три килограмма новой листовой меди. Срок — не позднее месяца после прорыва заслона реки. В случае невыполнения — штраф в размере двойной стоимости меди».

Пахом кивнул, продолжал писать.

— «Мирон даёт Пахому долю в проходе: провоз спирта Пахома на судне Мирона по цене вдвое ниже обычной. Срок действия льготы — год».

Пахом дописал, поставил свою печать — старую медную монету с вырезанной буквой «П».

Протянул мне бумагу:

— Читай и подписывай.

Я внимательно прочитал, взял перо, подписал своим именем. Немного надрезал своим ножом палец и приложил к бумаге, сделав кровавый отпечаток.

Пахом усмехнулся:

— Кровью — это серьёзно. Ты не шутишь.

— Не шучу, — ответил я. — Обещание на крови. Если я обману — пусть река меня заберет.

Пахом кивнул медленно:

— Хорошо. Я верю тебе.

Он встал, протянул руку снова:

— Сделка заключена. Идём, покажу лом.

Мы вышли на улицу. Пахом отвел меня к дальнему сараю, скрытому за деревьями. Открыл дверь. Внутри были свалены старые кубы, бочки, трубы, куски железа и меди.

Пахом указал на три больших медных котла в углу:

— Вот. Три прогоревших куба. Этот — днище дырявое. Этот — змеевик треснут. Этот — весь в пятнах коррозии. Я их не использую лет пять. Бери что хочешь.

К нам присоединился Кузьма. Присел на корточки, начал изучать.

Кузьма постучал по стенке куба — глухой звук:

— Медь толстая. Хорошая. Листы можно вырезать. Змеевики тоже пойдут, если выпрямить. Мирон, это отлично! Впритык, но хватит.

Я почувствовал, как внутри разливается облегчение.

Медь есть. Сделка заключена. Мы можем строить.

Пахом усмехнулся:

— Видишь? Для меня хлам, для тебя сокровище. Вот что такое торговля! Обмен ценностями, где каждый выигрывает.

Он кивнул своим людям:

— Помогите им загрузить. Осторожно. Это теперь их металл.

Винокуры начали таскать кубы к телегам. Тяжёлая работа — каждый куб был тяжелым.

Пока они работали, Пахом подошёл к Мирону, говорил тихо, чтобы не слышали другие:

— Мирон, один совет. Ты идешь против Авинова… Если ты прорвёшь заслон, он придёт мстить. Будь готов.

Я кивнул:

— Я готов.

— Готовься не только к войне, — добавил Пахом. — К тому, что будет после. Ты откроешь реку. Торговля вернётся, и все захотят кусок. Купцы, воеводы, князь будут давить, требовать долю, пытаться забрать твоё судно.

Он положил руку мне на плечо:

— Победа — это не конец. Это начало новой игры. Будь умнее их. Не давай себя сожрать.

Я посмотрел ему в глаза:

— Спасибо за совет. Я запомню.

Пахом кивнул, отошёл.

Через час кубы были погружены. Мешки с солью выгружены, аккуратно сложены у землянки Пахома.

Ефимка взял вожжи:

— Готовы, Мирон. Едем обратно?

— Едем, — кивнул я.

Телеги двинулись медленно — кубы тяжёлые, мятые, гремели на ухабах.

Я обернулся. Пахом стоял у своей землянки, смотрел вслед. Поднял руку — жест прощания и удачи.

Я кивнул в ответ.

Телеги скрылись в лесу.

Кузьма сидел рядом, обнимая один из кубов, как ребёнка:

— Получилось, Мирон! Мы добыли медь, теперь можем строить!

— Да, — согласился я. — Но цена высокая. Я продал не только соль. Я продал будущее. Обязательства. Долг.

Телеги катились по лесной дороге. Солнце клонилось к закату. Тени удлинялись.

Я сидел, глядя вперёд. Медь добыта. Первый этап пройден. Теперь начнется настоящий ад. Кузьма будет резать, ковать, паять. Серафим — чинить баржу. Данила — ковать обручи. А я… я буду держать всё вместе. Планировать. Организовывать. Молиться, чтобы это сработало. Потому что ставки выросли. Теперь я должен не только деревне. Я должен Пахому. Я связан обязательствами.