Витязь 2

Глава 8

Отец Николай пришёл в себя к рассвету.

Семён трудился над ним всю ночь — я просыпался дважды и видел бледное свечение целительского плетения, мерное движение рук, сосредоточенное лицо. К утру целитель выглядел хуже пациента: серый, с тёмными кругами, но — довольный.

— Порча снята, — сказал он, когда я подошёл. — Три слоя. Тот, кто ставил, знал своё дело. Первый слой — подавление каналов маны, второй — медленное отравление, третий — маскирующий, чтобы целитель не нашёл первые два. Грамотная работа. Гадкая, но грамотная.

Николай сидел на лежанке — бледный, истощённый, но с ясными глазами. Первое, что он попросил, — воды. Второе — хлеба. Третье — рассказать, что мы узнали.

Тихон рассказал — коротко, без подробностей, которые священнику знать было не обязательно. Николай слушал, кивал, и с каждым кивком на его лице проступало что-то, что я не сразу опознал. Облегчение. Облегчение человека, который два месяца думал, что сходит с ума, — и наконец услышал, что не сходит.

— Шахта, — сказал он, когда Тихон закончил. — Третья штольня. Я знаю о ней кое-что, чего вы не знаете.

Он попросил бумагу. Семён дал ему блокнот и карандаш — руки ещё дрожали, но линии ложились уверенно.

— Каменские рудники стары. Им больше ста лет. Третью штольню закрыли три года назад, но до этого она работала полвека. — Николай рисовал, быстро, по памяти. — Три яруса. Верхний — почти выработан, пустой. Средний — основной, там шли главные жилы. Нижний — глубокий, затопленный частично, именно оттуда шла Скверна. Его закрыли первым.

— Вентиляция? — спросил я.

— Три туннеля. — Он поставил точки на схеме. — Один — над верхним ярусом, на гребне холма, с северной стороны. Второй — над средним, чуть ниже по склону, на северо-востоке. Третий — заваленный, над нижним. Его засыпали, когда закрывали шахту.

— Откуда ты это знаешь? — спросил Тихон.

— Потому что двадцать лет служу в этом городке и хороню тех, кого рудники убили. — Голос Николая стал жёстче. — Обвалы, отравления, Скверна. Каждый год — двое-трое. Я знаю эти шахты, как знаю свою церковь. Да я и сам там сколько бывал — не перечесть… В общем, кое-что знаю.

Он протянул мне схему. Грубую, но внятную: три яруса, соединённые вертикальными ходами, горизонтальные штреки, вентиляционные выходы. Северный склон.

— Верхний вентиляционный тоннель, — сказал он, ткнув пальцем. — Узкий, но человек пролезет. Выходит на гребень — там раньше была решётка, но её сняли лет десять назад, когда верхний ярус забросили. Если эти люди не знают о нём — а они пришлые, они не знают здешних шахт, как знают местные, — вход может быть открыт.

Это было то, что нам нужно.

— Гоша, — сказал я. — Ты со мной и Сергеем. Дневная разведка, северный склон. Ищем вентиляцию.

— А я? — спросил Фома.

— Ты, Лука и Семён — остаётесь с Тихоном и Николаем. Фома — наблюдение за трактиром. Не подходить, не светиться. Сядь у рынка, купи что-нибудь, смотри, кто входит и выходит. Лука — южные ворота. Если кто-то необычный приедет в город — я хочу знать.

— Понял.

Мы вышли после полудня.

Из города вышли через восточные ворота — не через северные, к которым вела дорога на рудники. Стражник на воротах — один, пожилой, тот же, что впускал нас вчера, — кивнул и не спросил ничего. Мы обогнули городскую стену, вышли на поле и двинулись на северо-восток, к холмам, — не по дороге, а напрямик, через снежную целину.

День — серый, пасмурный, низкие облака. Ветер — слабый, с запада. Температура — минус десять, может двенадцать. Снега — по колено на открытых местах, плотный, с настом. Идти было тяжело, но терпимо.

Гоша шёл молча, экономно, как человек, привыкший к длинным переходам. Не жаловался, не болтал. Профессионал. Я оценил его заново: в поле, вне города, он двигался иначе — собраннее, внимательнее. Наёмник, который провёл больше лет на марше, чем под крышей.

До северного склона — три версты от города. Мы подошли с востока, через редкий березняк, и начали подъём. Холм был невысокий, метров восемьдесят над долиной, но крутой с севера, изрезанный оврагами. Снег лежал неровно — на ветреных участках сдут до земли, в лощинах — по пояс.

— Первый тоннель — верхний, на гребне, — сказал я, сверяясь со схемой Николая. — Ищем решётку или отверстие. Может быть занесено снегом.

Мы разделились: я — по гребню, Сергей — ниже, на три метра, Гоша — ещё ниже. Шли параллельно, прочёсывая склон. Снег. Камни. Голые кусты. Ветер на гребне — сильнее, пронизывающий, гнал позёмку.

Сергей нашёл первый.

— Макс, — позвал он. — Сюда.

Между двумя валунами — провал. Не яма — именно провал: камни обрамляли квадратное отверстие метр на метр, уходящее вертикально вниз. Края — обложены кладкой, старой, потрескавшейся, но целой. Решётки не было: отец Николай был прав, сняли давно. Снег намело внутрь, но неглубоко — метр, полтора. Дальше — темнота.

Я лёг на край, заглянул вниз. Переключил магическое зрение. Ствол уходил метров на двадцать — вертикально, с железными скобами в стене, ржавыми, но на вид крепкими. Внизу — горизонтальный штрек верхнего яруса. Тёмный, пустой. Ни движения, ни аур. И никаких защитных рун. Ни одной.

— Чисто, — сказал я. — Ни охраны, ни сигналки. Они не знают об этом ходе. Или не считают нужным охранять.

— Или ловушка, — сказал Гоша.

— Возможно. Но маловероятно. Туннель на гребне, с северной стороны, занесён снегом. Чтобы его охранять — нужно знать о нём. А чтобы знать — нужно изучить шахту, а не просто занять главный вход.

— Они здесь два месяца, — заметил Сергей. — За два месяца можно изучить что угодно.

— Можно. Но зачем? Они пришлые, их интересует лаборатория, а не геология. Нижний и средний ярусы — рабочие, там они обосновались. Верхний — заброшенный, пустой, выработанный. Тратить людей на охрану заброшенного яруса с северной стороны, когда весь подход контролируется с юга? Нерационально.

— Проверим ночью, — подвёл итог Сергей.

Мы осмотрели ещё два туннеля. Второй — на северо-востоке, ниже по склону — нашли быстро: круглое отверстие, обложенное камнем, диаметром чуть больше полуметра. Узко. Человек пролезет, но с трудом, и не в доспехах. Решётка — на месте, проржавевшая, но целая. Снимать означало изрядно нашуметь. Не вариант для тихого входа.

Третий — заваленный, как и говорил Николай. Груда камней на склоне, из-под которой тянуло холодом и слабым запахом Скверны. Раскапывать — полдня работы, и шум, которого мы позволить себе не могли.

Первый туннель. Верхний ярус. Единственный вариант.

Мы спустились с холма, обошли его с востока и вернулись в город через те же ворота. Стражник на месте — кивнул, не спросил.

Вернувшись, рассказали о результатах вылазки остальным.

— Вход есть, — сказал я, разложив схему на столе. — Вентиляционный туннель на гребне, северная сторона. Метр на метр, двадцать метров вниз, скобы в стенах. Выходит на верхний ярус. Не охраняется, не заминирован, сигнальных рун — нет. Идём сегодня ночью.

— Кто? — спросил Тихон.

— Я и Сергей. Двое. Больше — не нужно и опасно.

— Я пойду, — сказал Гоша.

— Нет. У тебя будет другая задача. Ты, Фома и Лука — резерв. Если мы не вернёмся до рассвета — уходите. Все. Забирайте отца Николая, Семёна и возвращайтесь к Даниилу. Доложите всё, что мы тут узнали. Это наш главный приоритет.

Спорить ни бывший наемник, ни отец Тихон, формальный руководитель нашей операции, не стали.

— Задача внутри, — продолжил я. — Первое: спуститься на средний ярус, найти лабораторию. Второе: зафиксировать всё, что увидим, — Гримуар запишет. Третье: если возможно — взять образцы. Стимулятор, реагенты — всё, что можно унести незаметно. Четвёртое: если найдём пленных и будет возможность вытащить без тревоги — вытаскиваем.

— А если не будет возможности? — тихо спросил Семён.

— Тогда — фиксируем и уходим. С доказательствами. Чтобы Даниил мог поднять Капитул и прийти сюда с силами, которых хватит для штурма.

Семён кивнул. Но глаза у него были нехорошие — и я его понимал. «Фиксируем и уходим» — это на языке без эвфемизмов означало «оставляем живых людей в руках тех, кто их убивает».

— Мы вернёмся за ними, — сказал Тихон. Не мне — Семёну. Тяжело, весомо. — Не бросим. Но сначала — разведка. Даниил прав: без доказательств Капитул не шевельнётся. А без Капитула — мы ничего не сможем. Не против Мастера с четырьмя Адептами и шестью десятками магов. Не вдвоём, не всемером.

— Тихон, — обратился я к нему. — Пока нас не будет — связной амулет у тебя. Если что-то пойдёт не так в городе — Ворон двинет людей, стража начнёт шевелиться, — уходи. Не жди нас.

— Не учи священника молиться, — ответил Тихон, и в голосе его мелькнуло что-то такое, что напомнило — он не только священник.

Мы ждали до полуночи.

Дом Николая — тесный, тёплый, с запахом восковых свечей и лекарственных трав. Николай, подкреплённый целительством Семёна и горячей кашей, сидел у печи и тихо разговаривал с Тихоном. Я слышал обрывки — про приход, про прихожан, про то, как городок менялся за последние месяцы. Как люди стали тише. Как перестали ходить в церковь — не от неверия, а от страха: боялись, что их заметят, запомнят.

Сергей спал — или делал вид, что спит. Лежал на лавке, закрыв глаза, с ровным дыханием. Но пульс — я чувствовал — был учащённый. Он готовился. Витязь перед выходом: тело отдыхает, мозг работает.

Я просматривал схему Николая, сопоставляя с тем, что видел сам. Верхний ярус — заброшенный, пустой. Средний — рабочий, там лаборатория. Между ними — наклонные штреки, лестницы, может быть, подъёмники. Если верхний ярус действительно пуст — мы сможем пройти по нему до перехода на средний. Дальше — по обстановке.

В полночь мы встали.

Оделись: тёмное, облегающее, без лишнего. Ножи. Гримуар — в нагрудном кармане. Ни жезлов, ни амулетов, ни оружия тяжелее ножа: если дойдёт до боя — руки и магия. Если дойдёт до боя с шестью десятками магов в замкнутом пространстве — не поможет ничего.

— Вернёмся до рассвета, — сказал я Тихону.

— Удачи, — ответил он. И перекрестил нас обоих. Быстро, привычно.

Я не верил в его бога. Но жест — принял.

Ночь. Мороз. Звёзды — впервые за три дня небо расчистилось, и холод стал злее. Минус пятнадцать, может больше. Дыхание замерзало на лету, снег скрипел так, что казалось — слышно на версту.

Мы шли быстро — не по дороге, через поле, потом через березняк, потом — вверх по северному склону. Без фонарей — ночное зрение Витязей хватало. Для обычного глаза — кромешная тьма, чёрные деревья на белом снегу, звёзды. Для нашего — чёткий, серебристый мир, где каждый камень, каждая ветка были видны, как при полной луне.

До ствола — двадцать минут. Нашли по ориентирам: два валуна, квадратный провал между ними.

Я заглянул вниз. Развернул магическое зрение на полную мощность.

Туннель был чист. Двадцать метров вниз, скобы в стенах. Внизу — штрек верхнего яруса. Ни аур, ни рун, ни ловушек. Воздух тянул снизу — тёплый, затхлый, с привкусом камня и Скверны.

— Я первый, — сказал Сергей.

Я не спорил. М2 тяжелее, устойчивее к физическим повреждениям, и если скоба выдержит его — выдержит и меня.

Сергей перекинул ноги через край, нашёл первую скобу, вторую. Начал спуск. Ржавый металл скрипнул под его весом — тихо, но в стволе звук усилился. Я ждал, считая секунды. Пятнадцать. Двадцать. Тридцать.

— Внизу, — долетел его голос. Приглушённый, но чёткий. — Чисто. Штрек пустой. Скобы держат. Спускайся.

Я спустился. Скобы — ржавые, но врезаны глубоко, в скальную породу. Держали. Последние три метра — одна скоба отсутствовала, пришлось прыгать. Приземлился мягко, погасив инерцию маной.

Верхний ярус.

Штрек — узкий, метра два в ширину, два с половиной в высоту. Крепи — деревянные, старые, кое-где просевшие, но стоящие. Стены — грубая порода, с вкраплениями кварца. Пол — камень, покрытый пылью и мелким щебнем. Тихо. Темно. Холодно — но теплее, чем на поверхности: земля держала температуру.

Скверна — слабая, фоновая. Терпимо.

Мы двинулись по штреку на юг — к центру холма, туда, где, по схеме Николая, должен был быть переход на средний ярус. Шли молча, в полной темноте, ориентируясь магическим зрением. Шаги — мягкие, бесшумные: мана, вложенная в подошвы, гасила звук.

Верхний ярус был мёртв. Заброшен, выработан, забыт. Штреки ветвились, уходили в стороны — тупики, обвалившиеся проходы, ниши с остатками инструмента. Ни одной живой ауры. Ни одной руны. Крысы — и те ушли.

Через двести метров — развилка. Влево — тупик. Вправо — наклонный штрек, уходящий вниз. На стене — стрелка, выбитая в камне, и буквы: «СрЯр» — средний ярус.

Мы начали спуск.

Наклонный штрек — крутой, метров сорок, с деревянными ступенями, врезанными в породу. Ступени — скользкие, сырые. Воздух — теплее, влажнее, и запах Скверны — гуще. Гримуар показал 0.8, потом 1.0, потом 1.3.

На середине спуска я остановился.

— Чувствуешь? — прошептал я.

— Да, — ответил Сергей. Так же тихо. — Звук. Ниже. Ритмичный.

Я прислушался. Генетически обострённый слух уловил то, что обычное ухо пропустило бы: низкий, ровный гул, как будто внизу работал механизм. Не мотор — что-то магическое: пульсация маны, ритмичная, как сердцебиение. Лаборатория.

Мы продолжили спуск. На последних метрах — свет. Не дневной, не свечной. Бледный, зеленоватый, мертвенный. Магическое освещение, дешёвое и функциональное. Оно сочилось из-за поворота, и в его свете штрек среднего яруса выглядел иначе: шире, чище, с укреплёнными стенами и свежими крепями.

Я выглянул за угол.

Коридор. Широкий, метра три, с каменным полом, выровненным и подметённым. На стенах — светящиеся руны-фонари, через каждые пять метров. Потолок — укреплён магией: я видел опорные контуры, вплетённые в породу. Серьёзная работа — не временная заплатка, а инженерная магия. Кто-то потратил время и ресурсы, чтобы обустроить это место.

Коридор уходил на запад. Пуст. Ни одной ауры в пределах видимости. Но я чувствовал их — дальше, за поворотами, за стенами: сгустки жизни, маны, движения. Средний ярус был живым.

— Двое, — прошептал Сергей. — Впереди, метрах в шестидесяти. Сидят. Пост?

Я сосредоточился. Да — четыре ауры, неподвижные: два Ученика и два Подмастерья. Внутренний караул. Сидели в боковом штреке — ниша или комната, оборудованная под караулку. Дальше, за ними — ещё ауры, россыпь, десятки. Средний ярус кипел жизнью.

— Обойдём, — сказал я.

Схема Николая. Средний ярус — разветвлённый: главный штрек с ответвлениями, параллельные проходы, соединённые поперечными. Если караул сидел в главном штреке — можно было пройти параллельным и выйти дальше.

Мы свернули в первое ответвление — узкое, тёмное, без освещения. Прошли тридцать метров, повернули, ещё двадцать — и вышли обратно в главный штрек, за постом. Четыре ауры остались за спиной, ничего не заметив.

Дальше — коридор расширился. И запах изменился.

Скверна. Не фоновая — концентрированная, густая, маслянистая. Гримуар мигнул красным: 2.4. Опасная зона. Не для нас — мы фильтровали, — но для обычного мага — риск серьёзного отравления за час воздействия.

И — второй запах. Химический, резкий, знакомый. Сергей дёрнулся — всем телом, непроизвольно. Я понял: он узнал. Он чувствовал это в лаборатории, где его держали.

— Стимуляторы, — сказал он. Голос — ровный, но каменный. — Где-то тут производство.

Мы двинулись вперёд — медленнее, осторожнее. Впереди — поворот. За поворотом — дверь. Тяжёлая, деревянная, обитая железом, с руническим замком. Закрытая. Из-под неё тянуло запахом — тем самым, химическим — и зеленоватым светом.

Рядом с дверью — ниша в стене. В нише — бочки. Те самые, которые мы видели на площадке перед шахтой: тяжёлые, закрытые, с маркировкой. Я подошёл, осмотрел ближайшую. Руны на крышке — запечатывающие. Я аккуратно считал их, не ломая: внутри — жидкость, тёмная, насыщенная Скверной и магической эссенцией. Сырьё для стимуляторов.

Гримуар записал. Маркировку, руны, магический состав — всё, что можно было считать через стенки бочки.

— Дверь, — сказал Сергей. — Замок — руническая комбинация. Я могу вскрыть. Минуты за три.

— Ауры за дверью?

Он закрыл глаза. Сосредоточился.

— Одна. Слабая. Неофит, может Ученик. Не охрана — рабочий. Остальные — дальше, за стенами. Восемь аур в сорока метрах: два Адепта и шесть Подмастерьев. И ещё дальше — россыпь, Ученики, не считал, но много.

Один рабочий в лаборатории, два Адепта и шесть Подмастерьев в сорока метрах. Окно — узкое, но реальное. Если быть быстрыми и тихими.

— Три минуты на замок. Потом — внутрь, быстро, тихо. Рабочего — нейтрализуем без шума. Берём всё, что можем. Уходим тем же путём.

— Давай.

Сергей работал с замком. Руки — быстрые, точные, мана текла из пальцев тонкими нитями, нащупывая контуры руничной комбинации. М2 был на удивление хорош в этом — тонкая работа с плетениями, взлом защитных контуров. Прямо профессионал-медвежатник — интересно, где он этому выучился? Лично в моём гримуаре никаких инструкций по взлому рунных контуров не имелось…

Две минуты. Щелчок. Руны на замке мигнули и погасли.

Я толкнул дверь.

Лаборатория.

Помещение — большое, метров десять на пятнадцать, с высоким сводчатым потолком. Освещение — яркое, зеленоватое, от рунных панелей на стенах. Вдоль стен — столы: каменные, длинные, заставленные стеклянной посудой, ретортами, перегонными аппаратами. На столах — колбы с жидкостями: тёмные, мутные, с маслянистым блеском. В углу — печь, в которой что-то тлело — не огонь, магический нагрев, — и от неё шла медная трубка к большому стеклянному сосуду, в котором булькала чёрная жидкость.

Запах — невыносимый для обычного человека. Скверна, химия, и что-то ещё — органическое, сладковатое, от чего желудок сжимался.

Рабочий — мужик лет сорока, в фартуке, Неофит с выжженными глазами хронического Скверного отравления — стоял у стола и помешивал что-то в котле. Он повернулся на звук двери — и замер.

Сергей был рядом раньше, чем он успел открыть рот. Рука — на горле, не давить, а контролировать. Вторая рука — зажала запястье.

— Тихо, — сказал Сергей. — Ни звука. Кивни, если понял.

Кивок. Глаза — мутные, обречённые. Не страх — усталость. Этот человек перестал бояться давно.

— Ты кто? — спросил я.

— Степан, — прохрипел он. — Рудокоп. Меня… заставили. Здесь работать. Присматривать… за этим.

— Стимуляторы?

Он не знал слова. Но кивнул на котёл — на чёрную жидкость, булькающую, воняющую, — и скривился.

— Зелье. Они называют — зелье. Кто пьёт — становится сильным. Потом — умирает.

Я осмотрел лабораторию. Быстро, методично, фиксируя в Гримуаре. Перегонные аппараты — три штуки. Сырьё — бочки, те же, что снаружи. Готовый продукт — ряд запечатанных склянок на отдельном столе, тёмных, с маркировкой. Я взял три из дальнего ряда, где пропажу заметят не сразу, сунул за пазуху. Образцы. На другом столе — записи: листы пергамента, исписанные мелким почерком, с формулами и схемами. Я активировал Гримуар и зафиксировал каждую страницу — руна копирования сняла точный отпечаток. Оригиналы — на месте, копии — в Гримуаре. Ни один лист не сдвинут.

— Здесь есть пленные? — спросил я Степана.

— Есть. — глухо ответил он. — Дальше по коридору. Камеры. Много камер. Местных — тех, кого брали в Каменке и окрестностях, — человек десять. Но привозят и чужих — издалека, ночью, в закрытых санях. Тех — больше. Человек двадцать, может тридцать. Не знаю точно, я не считал. Приводят новых, уводят старых. Те, кого уводят в лабораторию… некоторые не возвращаются. Я слышу их крики. Каждую ночь.

Несколько десятков. Не шестеро, как думал Николай, — шестеро были только местные, только те, кого хватились. Остальных привозили: бродяг, нищих, людей, которых никто не будет искать. Конвейер.

— Сколько охраны между нами и камерами?

— Два Адепта и Подмастерья. Камеры — за ними, глубже.

Два Адепта между нами и камерами. Не Подмастерья — Адепты. Даже если бы они были одни и мы бы сняли их тихо — а двух Адептов тихо не снимешь, — тревога поднялась бы мгновенно. А тревога — это Ворон-Мастер, ещё два Адепта, полтора десятка Подмастерьев и сорок Учеников. В замкнутом пространстве шахты, где нас зажмут с двух сторон.

Я посмотрел на Сергея. Он смотрел на меня. Я знал, о чём он думал, — потому что думал о том же. Он побывал в такой камере. Он знал, что чувствуют те, за стеной.

— Нет, — вздохнул я с сожалением. — Не сейчас. Два Адепта на посту — это бой, это тревога, это Ворон. Мастер в замкнутом пространстве — нам конец, даже вдвоём. Мы вытащим их, но не сегодня. Сегодня — образцы и доказательства.

Сергей молча кивнул. К сожалению, солдатская доля такова, что хочешь не хочешь, а научишься относится спокойно к таким вещам.

— Степан, — сказал я. — Иди к котлу. Работай, как работал. Мы уходим. Ты нас не видел.

— Пожалуйста, — сказал Степан. — Вернитесь. За ними. И за мной.

— Вернёмся.

Он вернулся к котлу. Мы вышли.

Дверь — замок вернулся в исходное состояние, Сергей запечатал обратно. Коридор — пуст. Две ауры на посту — на месте, не шевельнулись. Параллельный проход, поперечный штрек, наклонный подъём. Верхний ярус — мёртвый, пустой. Ствол. Скобы. Двадцать метров вверх.

Ночное небо. Звёзды. Мороз, от которого свело скулы.

— Дышим, — сказал я.

Мы стояли на гребне холма, в ночи, на ветру, и дышали чистым зимним воздухом. После шахты — после запаха Скверны, химии и человеческого страха — морозный воздух казался сладким.

У меня за пазухой — три склянки с чёрным зельем, которое убивало каждого третьего. В Гримуаре — схемы, показания маны, расположение постов и лаборатории. Достаточно, чтобы Даниил поднял Капитул Белого Ордена. Достаточно, чтобы вернуться сюда — не семерым, а с настоящей силой.

— Уходим, — сказал Сергей.

— Пойдем, — я посмотрел на юг, на шахту, на темноту внутри холма.

Связной амулет. Одноразовый. Капля крови и слово «Истина».

Пора было звонить Даниилу.