Витязь 2

Глава 18

Обратный путь занял полтора дня вместо двух.

Мы гнали коней — не на убой, но жёстко, без лишних привалов, без ночёвки. Четыре часа рысью, час шагом, снова четыре часа рысью. Кони — выносливые, но к исходу первых суток начали сдавать: пена на губах, тяжёлое дыхание, спотыкающийся шаг. Я подпитывал их маной — не лечил, а поддерживал: чуть энергии в мышцы, чуть — в лёгкие. Витязий трюк, не описанный ни в одном местном учебнике верховой езды.

Скверна падала по мере удаления от озера. 2.3… 1.8… 1.4… 1.0. Лес светлел, выпрямлялся, из перекрученных чёрных уродцев снова превращался в обычные зимние деревья — голые, но живые. Воздух очищался. Дышать стало легче.

Мы почти не разговаривали. Не потому что не о чем — потому что слишком о многом. Девять капсул. Ирина — одна, в зоне Скверны, с коротким мечом и чарами невидимости, против двадцати бойцов и двух Мастеров, которые придут через три дня. Вернее — уже через полтора. Каждый час промедления — час, который мы у неё забираем.

На исходе полутора суток, когда впереди на горизонте показалась Игла — белый шпиль Княжеской Башни, торчащий над линией стен, — Сергей заговорил.

— Северова, — сказал он. — Сегодня?

— Сегодня, — ответил я. — У нас нет времени на «завтра». Даниил тянул шесть дней. Мы уложились в пять. Один день в запасе — и его мы потратим на организацию экспедиции к бункеру, а не на расшаркивания с Архимагистром.

— Она может не оценить спешку.

— Она Витязь. Первое поколение, три с половиной века — но Витязь. Она поймёт, что такое «время критично». Если нет — значит, Корнеев ошибался насчёт неё.

Сергей промолчал. Он не был уверен. Я — тоже. Но выбора не было.

Южные ворота. Досмотр — формальный, три медяка, ленивый стражник. Мы въехали в город как два уставших охотника из провинции — грязные, небритые, на загнанных конях. Никто не обратил внимания.

Нижний город. Квартал жестянщиков. Мастерская. Условный стук — три, два, один.

Василиса открыла. Посмотрела на нас — и сказала:

— Даниил ждёт. С утра. Сказал — как приедете, сразу к нему.

— Через катакомбы?

— Нет. — Она помедлила. — Он сказал — наверх. К нему. В резиденцию. Открыто.

Я переглянулся с Сергеем. Открыто — значит, через церковный квартал, через стражу, через ворота с крестом-артефактом. Не тайно, не подземельями. Даниил хотел, чтобы нас видели.

Или — кто-то хотел нас видеть.

— Северова, — сказал я.

Василиса кивнула.

— Она в резиденции. С утра. Пришла — и сидит. Даниил сказал: «Больше тянуть нельзя. Она теряет терпение, а когда Северова теряет терпение, страдает архитектура».

Мы не стали переодеваться. Не стали мыться, бриться, приводить себя в порядок. Некогда — и, честно говоря, мне было наплевать. Я Витязь, а не придворный. Если Архимагистр хочет видеть того, кто уничтожил Каменку и выпотрошил столичную сеть «Наследия» — пусть видит меня таким, какой я есть. В дорожной грязи, с обожжённой Скверной рукой, после полутора суток в седле. Это честнее любого парадного мундира.

Верхний город. Застава — документ Даниила, тот же, что на Собор. Стража — пропустила. Церковный квартал. Арка с крестом — покалывание сканирующего поля. Двое стражников-Адептов — посмотрели, кивнули. Ждали.

Резиденция Наказующих. Серые стены, железные ворота, ни одного окна на первом этаже. Ворота — открыты. Внутри — коридор, факелы, запах ладана и оружейного масла. Провожатый — молодой церковник с нашивкой Ученика — вёл нас молча, быстрым шагом, по лестнице на второй этаж, через анфиладу пустых комнат.

И привёл в кабинет Даниила.

Даниил стоял у окна — спиной к двери, руки за спиной. Тёмная ряса, бритая голова, массивные плечи. Повернулся, когда мы вошли. Лицо — уставшее, осунувшееся, но глаза — живые, цепкие.

— Быстро, — сказал он. — Я рассчитывал на шесть дней.

— Пять, — ответил я. — Новости.

— Сначала — мои.

Он сел за стол. Жестом указал на стулья. Мы сели — грязные, пыльные, в дорожных плащах, среди аккуратных стопок бумаг и церковной канцелярии.

— Аресты продолжаются, — начал он. — Дубровин дал ещё четырнадцать имён. Семь — в Новомосковске, остальные — в провинции. Из семи столичных — четверо взяты, трое бежали. Два боярских рода в южных уездах — под следствием, их земли опечатаны. — Пауза. — Это хорошее.

— А плохое?

— «Наследие» отвечает. Три дня назад — убит мой информатор в Серпейске. Зарезан в собственном доме, убийца не найден. Позавчера — атакован церковный караван на южном тракте: шесть мертвецов, груз разграблен. Вчера — пожар в архиве Магического Совета. Случайность? Нет. Целенаправленный поджог, уничтожены записи о закупках за последние три года. Те самые, которые связывают Дубровина с поставками.

— Заметают следы.

— Заметают. Но не только. — Даниил достал из стопки лист. — Сегодня утром на пороге резиденции нашли это.

Лист — грубая бумага, чёрные чернила, крупный почерк. Три слова:

«Мы помним всё.»

И внизу — оттиск. Серебряная маска. Гладкая, без черт лица.

— Серебряная Маска, — сказал я.

— Лично или от его имени — не знаю. Но послание ясное. Они знают, что мы ударили. Знают, кто стоит за ударом. И — предупреждают.

Угроза. Открытая, наглая, оставленная на пороге резиденции Ордена Карающих — то есть в самом сердце церковной безопасности. Это было не просто письмо. Это было заявление: мы можем добраться куда угодно.

— Теперь — ваши новости, — сказал Даниил.

Я рассказал. Коротко, по существу: бункер найден, не вскрыт, девять живых Витязей в капсулах. Одну — пробудил. Ирина Волкова, позывной «Тень», взвод «Щит» — люди Корнеева. Экспедиция «Наследия» — шестеро, нейтрализованы. Основная группа — двадцать человек, два Мастера — будет у бункера через полтора дня. Ирина осталась — охраняет.

Даниил слушал — и я видел, как менялось его лицо. Не выражение — глубина. Четырнадцать арестованных, сеть стимуляторов, координационный узел — всё это было важно, но это были фигуры на доске. Девять Витязей в капсулах — это была бомба. Стратегического калибра.

— Девять, — повторил он. — Девять суперсолдат. Из тех, кто уничтожил мир.

— Из тех, кто его защищал, — поправил я. — Мир уничтожили все. Мы — просто стояли на передовой.

— Допустим. — Он помолчал. — Ты понимаешь, что это меняет?

— Понимаю. Поэтому нужна экспедиция. Завтра. С силами, достаточными для удержания бункера.

— Сколько?

— Минимум — десять Адептов и Мастер. Лучше — больше. Два Мастера «Наследия» — это серьёзно.

— Десять Адептов. — Даниил потёр переносицу. — У меня — после всех арестов и потерь — осталось восемнадцать боеспособных. Десять — это больше половины. Если я отправлю их за город — столица останется без прикрытия. А «Наследие» сейчас как раз ищет момент для ответного удара.

— Я знаю. Но девять Витязей — это девять Витязей. Если «Наследие» заберёт их первым…

— Я знаю. — Даниил встал. Прошёлся по кабинету. Два шага вправо, два влево — маленькая комната не позволяла больше. — Хорошо. Десять Адептов. Варфоломей — командир. Выступаете завтра на рассвете. Но прежде…

Он посмотрел на дверь кабинета.

— Прежде — она.

Дверь открылась без стука.

Я почувствовал её раньше, чем увидел. Аура — и у меня перехватило дыхание.

Это было… Я не мог подобрать слова. Всё, что я чувствовал прежде — ауры Адептов, Мастеров, даже отголоски давящей мощи Архимага на расстоянии — было свечой рядом с лесным пожаром. Аура Северовой заполнила кабинет — не агрессивно, не давяще, а просто… заполнила. Как вода заполняет сосуд. Как свет заполняет комнату. Она была — везде. Многослойная, глубокая, с оттенками, которые мой Гримуар не мог классифицировать: что-то знакомое — Витязье, родное, узнаваемое на уровне подкорки — и что-то абсолютно чужое, наработанное за три с половиной века в мире, который я знал меньше года.

Седьмой ранг. Архимагистр. Стоять рядом с ней — как стоять рядом с работающим реактором. Не опасно — если она этого не хочет. Но ты чувствуешь мощь, и мощь эта — абсолютна.

Елена Северова вошла в кабинет.

Высокая. Худая — не болезненно, а жёстко, как сушёное дерево, из которого вырезают рукоятки мечей. Чёрные волосы с густой проседью, обрезанные на уровне плеч — небрежно, как будто стригла сама, ножом, перед зеркалом. Тонкий белый шрам через левый глаз — от брови до скулы, пересекающий веко. Глаз под шрамом — рабочий, но с чуть суженным зрачком: след давнего ранения, залеченного, но не до конца.

Серые глаза.

Витязьи глаза.

Она стояла в дверях и смотрела на нас. На Сергея — долго, внимательно, как рассматривают незнакомую, но ценную вещь. Потом — на меня. И задержалась.

Я выдержал её взгляд. Не из гордости — из принципа. Не опускать глаза перед старшим по званию — первое, чему учат Витязей. Даже если старший по званию — Архимагистр, способный свернуть тебе шею одним усилием воли.

Она смотрела. Я смотрел. Пять секунд. Десять.

— Наконец-то, — сказала она.

Голос — низкий, чуть хрипловатый, с интонацией человека, который привык, что его слушают с первого слова. Не громкий — тихий, на самом деле. Но тишина в кабинете после этого слова стала такой, что я слышал, как бьётся сердце Даниила.

Она вошла. Закрыла дверь — за собой, рукой, не магией. Обычный, человеческий жест. Прошла к стулу у стены — единственному свободному — и села. Движения — экономные, точные, без лишнего. Ни расслабленности, ни напряжения. Контроль — абсолютный, привычный, как дыхание.

— Елена Аркадьевна, — начал Даниил.

— Не надо, — перебила она. Без грубости — просто отрезала. — Имена — потом. Сначала — вы. — Она смотрела на меня. — Ты — тот, кто взял Каменку.

Не вопрос. Утверждение.

— Да, — ответил я.

— И ты — тот, кто три недели назад поднялся в северо-западную башню Собора.

Я не удивился. Если «Наследие» следило за Собором — Северова тем более могла.

— Да.

— И ты — Витязь. — Она чуть наклонила голову. Серые глаза — в серые глаза. — Третье поколение. Модель М3. Пятый ранг — нет, уже взял пятый, чувствую. Свежий, несколько недель. Каналы расширены аномально — осквернённый биореактор, угадала?

У меня холодок прошёл по спине. Она читала меня — как открытую книгу. По ауре, по физиологии, по тем маркерам, которые ни один местный маг не мог бы опознать, потому что для этого нужно было знать, что такое Витязь. А она — знала.

— Угадала, — сказал я.

— Не угадала. Знала. — Она перевела взгляд на Сергея. — Второе поколение. М2. Четвёртый ранг, стабильный. Физика — мощная, сильнее третьего поколения по базовым параметрам. Каналы — уже, но компенсируешь техникой.

Сергей молчал. Смотрел на неё — и я видел в его глазах то, что, наверное, было и в моих. Узнавание. Не лица — сути. Она была — своя. Первое поколение, древнее нас на целую эпоху, другая модификация, другие протоколы — но своя. На уровне, который глубже рангов и поколений. На уровне крови, генов, того неуловимого, что делало Витязя Витязем.

— Первое поколение, — сказал я. — М1.

— М1, — подтвердила она. — Серия «Заря». Экспериментальная. Нас было восемьсот — на весь проект. Выжило к концу войны — сорок три. До сегодняшнего дня дожила — я одна. Насколько мне известно.

Восемьсот. Из двадцати пяти тысяч общей программы — восемьсот были первым поколением. Прототипами. Теми, на ком обкатывали технологии, которые потом пошли в серию для М2 и М3.

— Триста пятьдесят три года, — продолжила она. — Столько я в этом мире. Проснулась раньше всех — через двенадцать лет после Падения. Автоматическое пробуждение: мой бункер потерял герметичность, система решила, что капсулу лучше открыть, чем дать мне задохнуться. Вышла наружу — и обнаружила, что мира, который я знала, больше нет.

Пауза. Короткая — ровно столько, чтобы мы осознали масштаб. Триста пятьдесят три года одиночества. Триста пятьдесят три года в мире, где никто не понимает, кто ты и откуда.

— Первые сто лет были… — Она подбирала слово. — Познавательными. Магия появлялась, крепла, менялась. Люди строили первые поселения на руинах. Я — училась. Одна, без Гримуара — мой сгорел в первый год, когда бункер затопило. Без инструкций, без протоколов. Методом проб и ошибок. Ошибки — стоили дорого.

Без Гримуара. Сто лет — от нуля до… Архимагистра? Сто лет слепого, ручного, кустарного освоения магии, которой в нашем мире не существовало.

— Корнеева я встретила в сто сорок третьем году, — продолжила она. Голос — без эмоций, но что-то в интонации изменилось: не потеплело — стало глубже. — Он проснулся на семьдесят лет позже меня. Нашёл меня — по слухам, по легендам. К тому времени обо мне уже рассказывали сказки: «женщина со стальными глазами, которая рубит мечом и жжёт огнём». Мало кто верил, что я реальна. Корнеев — поверил. Потому что знал, что искать.

Она замолчала. Секунду, две. Потом:

— Он был хорошим человеком. Умным. Упрямым. Из тех, кто ставит задачу и идёт до конца. Мы работали вместе четырнадцать лет — он составлял карты бункеров, я — обеспечивала прикрытие. Нашли семь точек. Три — уже вскрытые.

— Кем? — спросил я.

— Теми, кого вы называете «Наследием». Хотя в те годы у них не было этого имени. Были просто — копатели. Мусорщики руин. Они находили бункеры, вскрывали, забирали всё, что могли унести. Капсулы, оборудование, данные. Не понимали и половины того, что находили, — но забирали.

— А Витязей?

— Витязей — тоже. — Её голос стал жёстче. — Мёртвых — на органы, на импланты, на изучение. Живых… Живых — пытались контролировать. Из тех, кого они разбудили в первые десятилетия — а таких было не менее дюжины — ни один не остался с ними добровольно. Но и ушли не все.

Я вспомнил Ворона. Техно-рыцарь, тридцать лет в рядах «Наследия». Добровольно или нет — вопрос интерпретации.

— А Серебряная Маска? — спросил я.

Северова посмотрела на меня. Долго. И в её глазах — впервые за весь разговор — мелькнуло что-то, похожее на боль. Старую, заросшую, как шрам на веке, — но живую.

— Серебряная Маска, — повторила она. — Его звали Дмитрий. Дмитрий Волков. Витязь-2М. Взвод «Факел», первое отделение.

Волков. Я покосился на Сергея — тот заметил тоже. Волков — и Волкова. Ирина Волкова, «Тень», взвод «Щит». Однофамильцы? Родственники? Совпадение?

— Его разбудили восемьдесят лет назад, — продолжила Северова. — Не «Наследие» — вернее, не то «Наследие», которое вы знаете. Его разбудил человек, который потом это «Наследие» создал. Или — переформатировал из банды копателей в организацию с амбициями.

— Кто?

— Канцлер Ростислав Фёдорович. — Она произнесла имя — ровно, без ненависти, без злости. Как произносят диагноз. — Архимаг. Ближайший советник покойного… вернее, пока ещё живого князя Дмитрия. Человек, который шестьдесят лет стоит за троном и управляет княжеством из тени.

Канцлер. Архимаг. Не князь, не наследники — канцлер.

Даниил, стоявший у окна, не шевельнулся. Но я видел — по белым костяшкам сжатых за спиной кулаков — что для него это не новость. Он знал. Или — подозревал. И теперь Северова подтвердила.

— Ростислав нашёл бункер с Волковым случайно — во время одной из экспедиций в руины, — продолжила Северова. — Разбудил его. Один на один, без свидетелей. И — я не знаю точно как — подчинил. Не магией — магия на Витязя не работает так, как на обычного человека. Манипуляцией. Ложью. Обещаниями. Волков проснулся в мире, где не было ничего знакомого, — и Ростислав стал его единственным якорем. Как тот, кто стоит рядом с капсулой, — ты сам это говорил.

Я вспомнил свой разговор с Сергеем в дороге. Именно это мы обсуждали — про Ворона, про то, как легко подчинить человека, который не знает ничего, кроме того, что ему скажет тот, кто его разбудил.

— Восемьдесят лет, — продолжила Северова. — Волков был при Ростиславе восемьдесят лет. Оружие, телохранитель, палач. Сильный — очень сильный, М2 с потенциалом, который реализовывался десятилетиями. Но Ростислав хотел большего. Хотел — армию. Хотел воссоздать технологию Витязей, хотел собственных суперсолдат, хотел…

— Стимуляторы, — сказал я.

— Стимуляторы — побочный продукт. Ширпотреб для наёмников. Настоящая цель Ростислава — полная модификация. Превратить обычного мага в Витязя. И он — попробовал. На Волкове. — Пауза. — Кустарная модификация на основе украденных данных проекта. Неполная, нестабильная, опасная. Волков прошёл через процедуру — и выжил. Стал сильнее — Магистр, может выше. Но…

— Потерял рассудок, — закончил я.

— Не сразу. Постепенно. Первые годы — нормально. Потом — перепады. Агрессия. Паранойя. Провалы в памяти. Аура — начала деградировать, терять стабильность. Он рос в силе — но контроль уходил. Как машина, у которой заклинило газ и отказали тормоза.

Я знал это ощущение. Мой собственный рост после биореактора — тот же процесс, только мягче, контролируемее. Потому что у меня были союзники, был Гримуар, была Северова с диагнозом и протоколом. У Волкова — не было никого, кроме Ростислава. А Ростиславу нужен был не здоровый человек, а послушное оружие.

— Маска, — сказал я. — Серебряная маска — это…

— Контрольный артефакт, — ответила Северова. — Ростислав создал её после того, как Волков в первый раз потерял контроль и разнёс крыло канцлерского дворца. Маска — подавляет безумие. Частично. Не лечит — маскирует. Держит его на грани вменяемости, достаточной для выполнения приказов. Без маски — он становится тем, чем стал: хаотичным, непредсказуемым, чудовищно мощным и абсолютно безумным.

Серебряная Маска. Не имя — протез. Костыль, удерживающий разрушенный разум в подобии функциональности.

Даниил заговорил — впервые с момента появления Северовой.

— Ростислав, — сказал он. Голос — ровный, но в нём — бритва. — Вы знали.

Северова посмотрела на него. Без извинений, без оправданий.

— Знала.

— Годы. Вы знали годы. Знали, кто стоит за «Наследием». Знали о Волкове, о стимуляторах, о лабораториях. И — молчали.

— Молчала.

— Почему?

Пауза. Тяжёлая, как свинец.

— Потому что Ростислав — Архимаг, — сказала Северова. — Я — Архимагистр. Седьмой ранг против восьмого. В прямом столкновении — я проиграю. Не гарантированно — но с вероятностью, которую не могу принять. А если проиграю — некому будет довести дело до конца. Я — единственный Витязь, который знает всю картину. Единственный, кто помнит.

— Вы ждали.

— Ждала. Ждала подкрепления. Ждала Витязей — тех, кто проснётся, кто найдёт тайники, кто придёт сюда. Корнеев оставил маяки. Я — ждала.

Она посмотрела на меня.

— И вы пришли.

Тишина. Долгая, заполненная тем, что не нужно было произносить вслух. Триста пятьдесят три года. Одна. Зная правду — и не имея сил её исправить. Наблюдая, как «Наследие» растёт, как Ростислав укрепляет власть, как Волков сходит с ума, как мир катится к краю — и не имея возможности остановить это без помощи, которая спала в бункерах под землёй.

— Корнеев, — сказал я. — Он погиб?

— Да. — Одно слово. Короткое, сухое, как щелчок затвора. — Сто семьдесят лет назад. Ростислав отправил за ним Волкова — лично. Корнеев уходил дважды, но в третий раз… Волков был слишком силён. А Корнеев — один.

— Как и вы.

Она посмотрела на меня. И в её глазах — на секунду, не дольше — я увидел то, что она прятала три с половиной века. Не боль. Не ярость. Усталость. Бесконечную, бездонную усталость человека, который слишком долго нёс слишком тяжёлый груз.

— Как и я, — сказала она. — Но теперь — не одна.

Она встала. Прошлась по кабинету — два шага, как Даниил, — и остановилась у стены, на которой висела карта Новомосковска.

— Князь умрёт в ближайшие дни, — сказала она, глядя на карту. — Может — завтра. Может — послезавтра. Целители тянут, но тело сдаёт. Ему — сто сорок лет, даже для Архимага это предел. И когда он умрёт…

— Гражданская война, — сказал Даниил. — Владимир против Андрея.

— Нет. — Северова покачала головой. — Не гражданская война. Хуже.

Она повернулась к нам.

— Ростислав ждёт именно этого момента. Пятьдесят лет — он готовил не «Наследие». Он готовил переворот. Когда князь умрёт — Владимир и Андрей вцепятся друг другу в глотки. Армия расколется. Магический Совет — расколется. Церковь — займёт нейтралитет, потому что ей невыгодно ставить на кого-то одного. И в этом хаосе — Ростислав выйдет из тени. С Волковым. С остатками «Наследия». С теми, кого за пятьдесят лет расставил на ключевых постах. Не как канцлер — как правитель. Единственный Архимаг в городе, когда все остальные будут заняты тем, что рвут друг друга на части.

— А Волков? — спросил Сергей.

— Волков — его оружие последней инстанции. Если кто-то откажется подчиниться — Волков решит проблему. Нестабильный, безумный, но — Магистр с физикой Витязя и кустарной модификацией, которая делает его непредсказуемым. Против него — ни один Магистр в городе не выстоит. Ни двое. Может быть, ни трое.

— Но вы — выстоите, — сказал я.

Северова посмотрела на меня. Усмехнулась — впервые. Жёсткая, короткая, без веселья усмешка.

— Против Волкова — выстою. Против Ростислава — не уверена. Против обоих одновременно — нет. — Пауза. — Но теперь нас не двое. Нас — четверо. Ты, он, — кивок на Сергея, — ваша «Тень» и я. И девять спящих — если успеем.

Четверо Витязей. Плюс девять — если успеем. Тринадцать. Против Архимага и безумного Магистра с армией наёмников и агентами во всех щелях. Арифметика — по-прежнему не в нашу пользу. Но уже не безнадёжная.

— Князь, — сказал я. — Сколько?

— Дни, — ответила Северова. — Может — часы. Я чувствую его ауру отсюда — она угасает. Как свеча на ветру.

— Тогда — бункер. Завтра. Немедленно.

— Бункер — да. Но не только. — Она посмотрела на Даниила. — Мне нужен доступ к архиву, который вы забрали из координационного узла. Имена, связи, финансы — всё, что позволит вычислить людей Ростислава при дворе. Когда начнётся — а начнётся скоро — нам нужно будет знать, кому можно доверять. А кому — нет.

Даниил кивнул. Медленно, тяжело — но кивнул.

— Получите.

Северова повернулась ко мне. Смотрела — долго, оценивающе. Не ауру — меня. Человека.

— Корнеев написал: «Найди её. Она ждёт.» — сказал я. — Вот. Нашёл.

— Нашёл, — повторила она. — Через триста пятьдесят три года — нашёл. — Пауза. — Знаешь, что он ещё говорил? Не в записке — мне лично, в последний раз, когда мы виделись.

— Что?

— «Они придут. Может — не при нашей жизни. Но придут. И тогда — кончай ждать и начинай воевать.»

Она посмотрела мне в глаза. Серые — в серые. Витязь — Витязю. Через пропасть в три с половиной века и три поколения модификаций.

— Хватит ждать, — сказала она. — Пора воевать.