Витязь 2

Глава 17

Бетонная плита поддалась на третьей попытке.

Первые две — я пытался провернуть механизм замка телекинезом, вслепую нащупывая тумблеры и рычаги внутри заржавевшего корпуса. Триста лет без обслуживания — металл сросся с металлом, пружины окаменели, шестерни приварились друг к другу намертво. Коды доступа из Гримуара были верными — я чувствовал, как механизм отзывается на правильную комбинацию, как внутри что-то пытается сдвинуться и не может.

На третьей попытке я перестал деликатничать. Телекинез — грубый, силовой, не поворот тумблера, а разрыв всего запирающего механизма разом. Мана Мастера, вбитая в ржавое железо, — и замок сдался. Лопнул, хрустнул, выплюнул облако рыжей пыли. Плита дрогнула — и начала сдвигаться. Медленно, со скрежетом, на который, казалось, сбежится всё живое в радиусе километра. Но живого в радиусе километра не осталось — после Пожирателя окрестности были пусты.

Плита сдвинулась на метр, открыв чёрный провал. Из него потянуло — не Скверной, не сыростью. Холодом. Сухим, стерильным, машинным холодом, которого не бывает в природе. Холод консервации. Холод криокамер.

Запах из прошлой жизни.

— Бункер типа «Щит-2М», — сказал я, заглядывая внутрь. Гримуар подсвечивал: лестница вниз, бетонные стены, аварийное освещение — мёртвое, обесточенное. — Два уровня. Верхний — техническое, нижний — капсульный зал. Ориентировочная глубина — пятнадцать метров.

Сергей встал рядом. Посмотрел вниз. Молчал — но я видел его лицо. Вот это выражение — я видел его один раз прежде: когда он рассказывал о своём бункере, о двенадцати капсулах, из которых восемь были разрушены и три пустые. Он помнил, каково это — спускаться в место, где лежат люди, которые могут быть живы. Или мертвы. И ты не узнаешь, пока не дойдёшь до конца.

— Пошли, — сказал он. Тихо, хрипло.

Лестница — бетонная, узкая, с металлическими перилами. Перила — ржавые, покрытые бурым налётом, но держат. Ступени — целые, без трещин: строили на совесть, строили на века. Так и вышло — триста лет, а бетон стоит.

Я шёл первым. Ночное зрение — на полную: подвал без единого источника света, абсолютная темнота. Для обычного человека — слепота. Для Витязя — серый полумрак, в котором каждая деталь видна так же чётко, как при дневном свете.

Верхний уровень. Техническое помещение — длинное, низкое, заставленное оборудованием. Генераторы — массивные, стальные, покрытые пылью и паутиной. Мёртвые. Системы жизнеобеспечения — трубы, фильтры, вентиляционные короба. Мёртвые. Пульт управления — экраны, кнопки, индикаторы. Всё — мёртвое, обесточенное, тёмное. Ни единого огонька, ни единого звука. Бункер молчал — как молчит гроб.

Или — как молчит спящий.

— Энергии нет, — сказал Сергей, проведя рукой по пульту. Пальцы оставили борозды в толстом слое пыли. — Генераторы сдохли. Давно — может, сто лет назад, может, двести. Без топлива…

— Капсулы автономны, — напомнил я. — Собственные источники — рассчитаны на пятьсот лет минимум. Если конструкция не повреждена — они работают независимо от бункера.

— Если.

Мы спустились ниже. Ещё одна лестница — короче, круче. И дверь. Тяжёлая, стальная, герметичная. На ней — надпись, трафаретная, чёрной краской по серому металлу:

«КАПСУЛЬНЫЙ ЗАЛ. ДОСТУП: УРОВЕНЬ 3 И ВЫШЕ. ПРОТОКОЛ ДЕКОНТАМИНАЦИИ ОБЯЗАТЕЛЕН.»

Протокол деконтаминации. Я усмехнулся. Триста лет назад — перед входом в этот зал — я бы провёл двадцать минут в камере очистки, скидывая радиационный фон, меняя одежду, проходя сканирование. Сейчас — дёрнул замок телекинезом, и дверь открылась с протяжным, мучительным стоном петель, которые не двигались три века.

За дверью — капсульный зал.

И я замер.

Шестнадцать капсул. Два ряда по восемь, вдоль стен — как гробы в склепе. Горизонтальные, полуутопленные в пол, с прозрачными крышками из бронированного стекла. Стандартная компоновка «Щит-2М» — я видел такие в учебниках, на схемах, в тренировочных симуляторах. Но никогда — вживую. Мой бункер под Лысыми Холмами был другого типа — вертикальные капсулы, более новая модель.

Эти были старше. Проще. Надёжнее — потому что простое ломается реже.

Я прошёл вдоль ряда. Гримуар сканировал каждую капсулу, считывая показатели, выводя данные.

Первая — зелёный индикатор на панели. Тусклый, едва заметный, но — зелёный. Работает. Внутри — человек. Лицо за стеклом — мужское, молодое, спокойное, как у спящего. Датчики: сердцебиение — есть, слабое; мозговая активность — минимальная; температура тела — криогенная норма. Жив.

Вторая — зелёный. Жив.

Третья — красный. Мёртвый индикатор, тусклый, запёкшийся, как засохшая кровь. Стекло — мутное изнутри, покрытое налётом. Я не стал вглядываться. Знал, что увижу: мумифицированные останки, высушенные за века неисправной криосистемой. Гримуар подтвердил: отказ контура охлаждения, предположительно — 180–200 лет назад. Необратимо.

Четвёртая — зелёный. Жив.

Пятая — зелёный.

Шестая — красный. Мёртв.

Я шёл и считал. Зелёный, зелёный, красный, зелёный. Красный. Зелёный. Пусто — капсула открыта, пуста, стекло поднято. Внутри — ничего, только вмятина на ложементе, где когда-то лежал человек. Ушёл. Сам. Когда — неизвестно.

Вторая пустая — номер одиннадцать. Тоже открыта, тоже пуста.

Третья пустая — номер четырнадцать.

Красная — номер пятнадцать. Четвёртый мертвец.

Зелёная — номер шестнадцать. Последняя. Жив.

Я остановился в конце зала. Развернулся. Посмотрел на Сергея, который стоял у входа — и смотрел на капсулы с выражением, которое я не хотел бы описывать.

— Итог, — сказал я. Голос ровный, деловой. Эмоции — потом. Сейчас — факты. — Шестнадцать капсул. Девять — активны, люди живы. Четыре — отказ системы, необратимо. Три — пусты, люди вышли самостоятельно.

— Девять, — повторил Сергей. Слово далось ему с усилием — как будто оно весило тонну. — Девять живых Витязей.

— Девять.

Он прошёл вдоль ряда. Медленно, останавливаясь у каждой зелёной капсулы. Вглядывался в лица за стеклом — незнакомые, чужие, спящие лица людей, которые легли в эти коконы, когда мир ещё стоял, и не знали, что проснутся в пепле.

— Трое ушли, — сказал он, остановившись у пустой одиннадцатой. — Когда? Куда?

Гримуар дал частичный ответ: журнал капсулы одиннадцать — повреждён, но читаем фрагментарно. Открытие — примерно 90–110 лет назад. Автоматическое пробуждение — сбой таймера, преждевременная активация. Человек внутри проснулся, когда бункер ещё был запечатан. Открыл капсулу изнутри — аварийный рычаг. Вышел.

Номер четырнадцать — аналогично, тот же временной промежуток. Сбой в той же цепи — может, один дефект повлёк за собой каскадный отказ в нескольких капсулах.

Номер десять — третья пустая — журнал полностью повреждён. Ни даты, ни причины.

— Около ста лет назад, — сказал я. — Трое проснулись из-за сбоя. Ушли — куда, неизвестно. Может, в мир. Может — не пережили Скверну снаружи. Может — живы до сих пор, где-то.

— Или их нашло «Наследие», — тихо сказал Сергей. — Как Виталика.

Может быть. Мы не узнаем — не сейчас.

Девять живых. Девять человек, которые спали в капсулах, пока мир рождался заново, пока магия пропитывала руины, пока княжества строились на костях мегаполисов. Девять Витязей — и каждый из них, если удастся пробудить, станет силой, способной изменить баланс.

Если удастся пробудить.

— Мы не можем разбудить их здесь, — сказал Сергей. Он стоял у пульта управления капсульного зала — мёртвого, обесточенного, покрытого пылью в палец толщиной. — Нет энергии. Нет медицинской поддержки. Нет деконтаминации. Пробуждение без подготовки — это… — Он замолчал.

— Пятьдесят процентов смертность, — закончил я. — Знаю. Стандартный протокол экстренного пробуждения — разработан на случай, если бункер теряет автономность. Капсула выбрасывает человека в сознание за тридцать секунд вместо штатных шести часов. Половина — не переживает: сердце не выдерживает перепада, мозг не справляется с шоком, криоповреждения не успевают регенерировать.

— Значит — нельзя.

— Значит — нельзя всех.

Сергей посмотрел на меня. Понял.

— Одного, — сказал он.

— Одного. Самого крепкого, по показателям Гримуара. И не экстренное пробуждение — модифицированное. Я могу стабилизировать процесс прямой передачей маны. Мастерский резерв позволяет — я буду работать как внешний источник энергии, заменяя генератор капсулы. Криовыход — плавный, управляемый, без шока.

— Ты это когда-нибудь делал?

— Нет. Но Гримуар выдаёт протокол. Теоретически — должно сработать.

— Теоретически, — повторил Сергей без энтузиазма.

— У нас нет времени на практику. Разведка «Наследия» была здесь три-четыре дня назад. Они вернутся — с подкреплением. Нам нужен ещё один боец. Сейчас.

Сергей молчал. Смотрел на капсулы — на девять зелёных огоньков в темноте, едва заметных, но живых. Потом кивнул.

— Выбирай.

Я прошёл вдоль ряда с Гримуаром, снимая детальные показатели каждой капсулы. Возраст. Поколение модификации. Физическое состояние. Целостность криоконтура. Стабильность мозговой активности.

Капсула номер семь.

Витязь-3М. Женщина, биологический возраст — двадцать семь. Сердцебиение — стабильное, ритмичное. Мозговая активность — выше среднего для криосна. Криоконтур — в идеальном состоянии, ни единого сбоя за триста лет. Физические параметры — верхняя граница нормы для третьего поколения.

Лицо за стеклом — спокойное, неподвижное, с острыми чертами и короткими тёмными волосами. Не красивое в классическом смысле — жёсткое, волевое, с чётко очерченной линией челюсти и тонким шрамом на левой скуле. Лицо человека, который привык принимать решения и жить с их последствиями.

— Эта, — сказал я. — Капсула семь. Витязь-3М, женщина. Лучшие показатели из всех девяти. Если кто-то и переживёт модифицированное пробуждение — то она.

Сергей подошёл. Посмотрел на лицо за стеклом.

— Третье поколение, — сказал он. — Как ты.

— Как я. Значит — совместимость каналов максимальная. Передача маны пойдёт чище.

Я положил ладони на капсулу. Закрыл глаза. Гримуар вывел протокол модифицированного пробуждения — пошаговый, подробный, с пометками Корнеева: «Не проверено. Теоретическая модель. Используйте на свой страх и риск.»

Спасибо, полковник. Утешил.

— Начинаю, — сказал я. — Серёга, если что пойдёт не так — будь готов помочь с фиксацией. Когда она проснётся — первая реакция будет боевой. Инстинкт Витязя: незнакомая обстановка — атака.

— Помню, — ответил он. — Я так же просыпался.

Мана — в капсулу. Через стенки, через контуры, через каналы, которые триста лет не знали живой энергии. Я чувствовал — как слепой чувствует стены комнаты, кончиками пальцев, по отражённому теплу. Капсула отзывалась: механизмы, получив энергию, ожили, дрогнули, начали работать. Криоконтур перешёл в режим разморозки — плавно, по градусу, по полградуса.

Десять минут. Двадцать. Тридцать.

Температура внутри капсулы поднималась — от криогенных минус ста девяноста к минус ста, к минус пятидесяти, к нулю. Я вливал ману непрерывно — ровным потоком, как вливают кровь при переливании: слишком быстро — шок, слишком медленно — не хватит. Резерв Мастера — глубокий, но не бездонный. Через полчаса я почувствовал расход — ощутимый, как усталость в мышцах после долгой работы. Не критичный. Терпимый.

Сорок минут. Температура — плюс двадцать. Криоконтур — в режиме поддержания. Датчики: сердцебиение ускоряется — от десяти ударов в минуту к двадцати, к тридцати, к пятидесяти. Мозговая активность — растёт, пики, всплески. Она просыпалась. Медленно, тяжело — как человек, который выбирается из-под толщи воды.

Пятьдесят минут. Семьдесят ударов в минуту. Активность мозга — в норме бодрствования. Пальцы за стеклом дрогнули — правая рука сжалась в кулак.

Стекло капсулы начало подниматься — автоматически, по протоколу пробуждения. Медленно, с тихим шипением выравнивающегося давления.

Глаза открылись.

Серые. Витязьи.

И в них — ничего человеческого. Чистый, голый, первобытный инстинкт выживания — тот, который вшит в подкорку модификацией, тот, который не знает слов «друг» или «враг», а знает только «угроза» и «нет угрозы». И всё вокруг — незнакомое, чужое — классифицировалось как угроза.

Она двинулась — из капсулы, одним текучим движением, как кошка, выпрыгивающая из коробки. Быстро. Слишком быстро для человека, который минуту назад был заморожен: Первый Протокол активировался автоматически, и тело, ещё не до конца отошедшее от криосна, уже работало на форсаже.

Удар — кулаком, в мою грудь. Я успел поставить щит — телекинетический, плотный. Кулак врезался в барьер, и меня сдвинуло на полметра. Сильная. Очень сильная — физика третьего поколения, на Протоколе, без сдерживания.

— Спокойно! — Я не атаковал. Руки — раскрыты, без оружия. Аура — развёрнута, но не агрессивно: широко, спокойно, как маяк. Гримуар транслировал опознавательный код — стандартный, довоенный, «свой-чужой» Витязей. — Свои! Витязь-3М, Костров, позывной—

Второй удар — ногой, в бок. Мощный, хлёсткий. Щит выдержал, но я почувствовал, как внутри капсульного зала что-то дрогнуло — не физически, магически. Её аура разворачивалась — хаотичная, необузданная, как пожар в закрытом помещении.

Сергей — сбоку, мягко, без резких движений. Руки подняты, аура — тоже раскрыта, тоже с опознавательным кодом. Два маяка — два Витязя, оба говорят «свои» на языке, который вшит глубже слов, глубже мыслей.

Она остановилась. Стояла между нами — голая, мокрая от криожидкости, босая на ледяном бетоне, — и смотрела. Глаза метались: от меня к Сергею, от Сергея ко мне. Дыхание — рваное, частое. Руки сжаты в кулаки, мышцы напряжены до каменной твёрдости.

Потом — медленно, очень медленно — кулаки разжались. Пальцы расслабились. Дыхание выровнялось. Протокол — деактивировался: я видел это по ауре, которая из хаотичного костра сжалась до ровного, контролируемого свечения.

— Витязь, — сказала она. Голос — хриплый, сорванный, как у человека, который не говорил триста лет. — Какой… какой год?

— Триста тридцатый от Падения, — ответил я.

Пауза. Длинная. Она обработала информацию — я видел, как за серыми глазами работает мысль, быстрая, жёсткая, безжалостная.

— Триста тридцать лет, — повторила она. Не вопрос — констатация. Лицо — ничего не выражает. Голос — ровный, мёртвый. Но правая рука — та, что сжималась в кулак — дрожала. Чуть-чуть. Еле заметно.

— Я Костров, — сказал я. — Это Васильев. Мы — такие же, как ты. Проснулись раньше, в других бункерах. Мир изменился. Сильно. Но мы живы, и ты — жива.

Она посмотрела на меня. На Сергея. На капсулы — на девять зелёных огоньков и четыре красных. На пустые ложементы.

— Остальные? — спросила она.

— Девять живы. Четверо — нет. Трое — вышли раньше, около ста лет назад.

— Кто?

— Не знаю. Журналы повреждены.

Она кивнула. Потом посмотрела вниз — на себя, голую, мокрую, стоящую босиком на бетоне.

— Одежда? — спросила она. Голос уже спокойнее. Практичнее. Витязь приходил в себя — быстро, как и положено третьему поколению.

Сергей молча снял плащ и протянул. Она взяла — кивком, без слов. Накинула на плечи. Плащ, рассчитанный на массивного Витязя-2М, укрыл её до колен.

— Волкова, — сказала она. — Ирина. Позывной — «Тень». Взвод «Щит», второе отделение.

Взвод «Щит». Тот самый — Корнеева. Его люди.

— Полковник Корнеев, — сказал я. — Ты его знаешь?

Её глаза — впервые за всё время — изменились. Что-то мелькнуло — не эмоция, глубже. Узнавание.

— Командир, — сказала она. — Корнеев — мой командир.

Мы дали Ирине двадцать минут. Двадцать минут — на то, чтобы одеться в запасной комплект из моего рюкзака, выпить воды, съесть полоску вяленого мяса, задать десять вопросов и получить десять ответов. Каждый ответ — как удар: магия, средневековье, княжества, Скверна, «Наследие», охота на Витязей. Триста тридцать лет истории — за двадцать минут.

Она слушала молча. Не перебивала, не переспрашивала. Обрабатывала — я видел это по глазам, по тому, как они сужались на ключевых моментах. Профессионал-разведчик. «Тень» — позывной не случайный.

На двадцать первой минуте Гримуар подал сигнал.

Движение. На поверхности, к юго-западу. Расстояние — четыре километра. Группа — минимум шесть аур, может больше. Идут быстро, направленно, к холму. К нам.

— Гости, — сказал я, и оба Витязя — Сергей и Ирина — среагировали одинаково: мгновенная собранность, мгновенная готовность. Руки — к оружию. Глаза — к выходу.

— Сколько? — спросил Сергей.

— Шесть аур. Один — яркий, Адепт. Три — Подмастерья. Два — слабее, Ученики. Скорость движения — верхом, рысью. Через двадцать-двадцать пять минут будут здесь.

Экспедиция «Наследия». Та самая разведгруппа — или её усиленная версия, — которая оставила следы на поляне три дня назад. Вернулись. С подкреплением. Наверняка нашли вход, определили местоположение бункера и привели людей для вскрытия.

Они не знали, что мы уже здесь. Не могли знать — мы пришли с другой стороны, наши следы вели с северо-запада, а они шли с юго-запада, по другому маршруту. Но через двадцать минут — узнают.

— Варианты, — сказал я. — Первый: запечатать бункер, уйти, вернуться позже с силами. Минус — они вскроют бункер без нас, заберут капсулы.

— Нет, — сказал Сергей. Коротко. Категорично. Я его понимал — он уже потерял бункер Виталика. Второй раз — не позволит.

— Второй: встретить наверху. Три Витязя против одного Адепта, трёх Подмастерьев и двоих Учеников. Математика — в нашу пользу.

— Ирина только что проснулась, — заметил Сергей. — Двадцать минут назад она была заморожена. Она не в боевой форме.

Ирина посмотрела на него. Холодно. Без обиды — с тем спокойным презрением, которое профессионал испытывает к тому, кто недооценивает его возможности.

— Я в достаточной форме, — сказала она. Голос — уже ровнее, увереннее. Тело адаптировалось — третье поколение, ускоренное восстановление. — Дай мне меч, и я покажу, в какой я форме.

Сергей посмотрел на меня. Я пожал плечами.

— Дай ей меч.

Сергей отстегнул запасной — короткий, лёгкий, из тех, что мы взяли про запас. Ирина приняла его, взвесила в руке. Сделала два пробных взмаха — быстрых, точных, с характерным свистом рассекаемого воздуха. Кивнула сама себе — годится.

Мы поднялись на поверхность. Свет — серый, тусклый, зимний — ударил по глазам после темноты бункера. Скверна — 2.3 — навалилась, давящая, тяжёлая. Ирина поморщилась — для неё, только что проснувшейся, это было как удар в лицо. Но устояла. Витязь.

Позицию я выбрал на гребне холма — над входом в бункер, с обзором на юго-запад, откуда шла группа. Три валуна — естественное укрытие, позволяющее бить сверху вниз и контролировать подходы.

— Серёга — слева, за крайним валуном. Контролируешь фланг. Бей по готовности, не жди команды.

— Понял.

— Ирина — справа. Ты — разведчик, верно? Диверсант?

Она кивнула.

— Тогда — не здесь. Обойди с фланга, зайди им в тыл. Когда начнётся бой — бей из тени. Тихо, точно, без предупреждения. Адепт — твой, если сможешь подобраться.

— Смогу, — сказала она. И исчезла. Буквально — чары неприметности, активированные мгновенно, без подготовки, инстинктивно. Её аура сжалась до нитки, силуэт размылся — и через секунду на том месте, где она стояла, не было никого. Даже мой Гримуар потерял её на три секунды, прежде чем пересчитал параметры сканирования.

«Тень». Теперь я понимал, почему.

— Впечатляет, — тихо сказал Сергей.

— Угу, — согласился я. — Двадцать минут после криосна.

Мы заняли позиции. Ждали. Десять минут. Пятнадцать.

На восемнадцатой — я увидел их.

Шестеро всадников вышли из леса на поляну у подножия холма. Растянутой цепочкой, дистанция — метров десять между конями. Впереди — двое Учеников, разведка: крутили головами, сканировали. За ними — три Подмастерья, вооружённые, собранные. И в центре, чуть позади — Адепт.

Адепт был заметен сразу — не по одежде, не по оружию, а по ауре. Даже приглушённая маскирующим амулетом, она выделялась среди остальных как факел среди свечей. Мужчина, лет сорок на вид, в тёмном кожаном доспехе с нашитыми рунными пластинами. Меч на поясе — длинный, тяжёлый, явно зачарованный. На шее — амулет, мерцающий знакомым багровым: связной? Или ещё одна «мёртвая рука»?

Они увидели сдвинутую плиту. Открытый вход в бункер. Всадники остановились — разом, как по команде. Адепт поднял руку — стоп. Огляделся. Развернул сканирование — я почувствовал, как его аура расширилась, прощупывая окрестности.

Мы были за валунами — ауры приглушены, чары неприметности активны. Адепт сканировал — и не находил. Для мага четвёртого ранга два Витязя с маскировкой были невидимы. Ирину — он и подавно не мог засечь.

Адепт опустил руку. Расслабился — не полностью, но достаточно, чтобы я понял: не обнаружил. Жестом отправил одного Ученика к входу — проверить. Тот спешился, подошёл к плите, заглянул внутрь. Крикнул:

— Открыто! Кто-то уже вскрыл!

Адепт нахмурился. Повернулся к Подмастерьям — начал отдавать команды, тихо, быстро. Развернуться. Оцепить. Прочесать.

Поздно.

Я ударил первым. С гребня холма — сверху вниз, с расстояния в тридцать метров. Воздушный кулак, Мастерской плотности, — в коней. Не в людей — в коней: живые, незащищённые, испуганные. Кулак врезался в землю перед ними, выбив фонтан грязи и камней, и кони взбесились. Все шесть — одновременно. Заржали, взвились на дыбы, понесли. Три Подмастерья полетели с сёдел, один Ученик — тоже. Адепт удержался — наездник опытный, — но его конь метнулся в сторону, унося от группы.

Хаос. Именно то, что нужно: разбить строй, разделить, лишить координации.

Сергей рванул с фланга — из-за валуна, вниз по склону, быстро, бесшумно. Один Подмастерье, поднимавшийся с земли, — не успел понять, что произошло: Сергей врезался в него на полном бегу, ударом плеча сбил обратно на землю, и клинок прошёл по руке — глубоко, до кости. Подмастерье заорал, выронил оружие. Сергей — уже мимо, ко второму. Тот успел поднять щит — стандартный, Подмастерьев — и Сергей ударил по нему кулаком, усиленным физикой 2М. Щит треснул. Второй удар — мечом, по ногам. Подмастерье рухнул.

Третий Подмастерье — самый быстрый, самый опытный — откатился в сторону, вскочил на ноги и метнул огненный шар. В Сергея — с пяти метров. Сергей ушёл поворотом, шар прошёл мимо и ударил в камень за его спиной, рассыпавшись искрами. Подмастерье потянулся за вторым — и замер.

Меч у горла. Сзади. Из ниоткуда.

Ирина. «Тень». Она материализовалась за его спиной — молча, без звука, без предупреждения — и приставила клинок к его шее. Подмастерье — замер, как каменный. Рука с формирующимся шаром — опустилась.

— Не двигайся, — сказала она. Голос — тихий, ровный, абсолютно спокойный. Как будто не двадцать пять минут назад была заморожена.

Двое Учеников — бежали. Один — тот, что у входа — юркнул обратно в бункер, в темноту. Глупо: там тупик, мы его достанем. Второй — в лес, верхом, прочь. Пусть бежит? Нет — доложит.

Телекинетический захват — на пределе дистанции, тридцать метров. Я поймал его коня за уздечку, дёрнул — конь встал, наездник перелетел через голову и покатился по земле. Живой, но оглушённый.

Оставался Адепт.

Он спешился — сам, контролируемо. Стоял в двадцати метрах от общей свалки, меч в руке, щит — активирован. Оценивал ситуацию: четверо его людей — выведены из строя за двенадцать секунд. Два Подмастерья — ранены, один — с мечом у горла, двое Учеников — один в бункере, другой на земле. Он — один. Против троих. И один из троих фонит аурой Мастера.

Арифметика проста. Даже для упрямого.

— Сдавайся, — сказал я, спускаясь с холма. Ровно, без угрозы. — Твои люди — живы. Все. Я не убиваю тех, кто сдаётся.

Адепт смотрел на меня. Просчитывал. Я видел это по его глазам — метались, оценивали расстояния, углы, шансы. Меч в руке — чуть повёрнут, готов к удару. Щит — плотный, Адептовский. Амулет на шее — пульсирует.

Три секунды.

Он принял решение. Неправильное.

Удар — земляной: пол поляны взорвался под моими ногами, каменные шипы рванулись вверх, как пальцы мертвеца из могилы. Одновременно — огненный шар, мощный, Адептовской плотности, прямо в грудь.

Я ждал этого. Прыжок — вверх и вперёд, через шипы. Шар — перехвачен левой рукой, погашен, рассеян. Три шага — и я внутри его дистанции. Меч — рубящий, сверху. Адепт поставил блок — клинок о клинок, звон, искры. Крепкий. Но — не крепче Мастера.

Второй удар — левой рукой, воздушный кулак, в щит. Щит — лопнул. Не треснул — лопнул, разлетелся осколками. Адепт отлетел на метр, удержался на ногах. Глаза — расширенные, белые.

Он понял. Поздно — но понял.

Меч выпал из его руки. Руки — вверх.

— Сдаюсь, — сказал он. Хрипло. Сквозь стиснутые зубы — но сказал.

Двадцать секунд. Шестеро — нейтрализованы. Три Витязя. Даже двадцать пять минут после криосна — это три Витязя.

Мы связали пленных — всех шестерых. Быстро, профессионально: руки за спиной, путы с рунными печатями, которые я наложил на верёвки, — блокировка магии на уровне Ученика, для Подмастерьев этого хватит. Адепту — дополнительно: два слоя блокировки, рунная цепь на обе руки, амулеты — изъяты все.

Ирина допросила Адепта. Быстро, жёстко, без церемоний — три вопроса, три ответа. Она не угрожала — просто смотрела. Глаза Витязя-3М, двадцать минут назад проснувшегося из трёхсотлетнего сна, смотрели на Адепта с выражением, от которого бывалый боец начал заикаться.

Факты: экспедиция из Новомосковска. Шесть человек — минимальная группа, разведка с полномочиями на захват. Знали координаты бункера — из архива проекта «Витязь», который «Наследие» хранило пятьдесят лет. Не знали, что бункер уже вскрыт — ехали вскрывать сами. Подкрепление — основная группа, двадцать человек, два Мастера — выходит завтра, будет через три дня.

Три дня. Двадцать человек. Два Мастера. Против нас троих — даже с учётом моего пятого ранга — это было бы тяжело. А с девятью спящими Витязями за спиной, которых нужно защищать, — почти невозможно.

— Уходим, — сказал я. — Запечатываем бункер и уходим.

— Капсулы? — спросил Сергей. В его голосе — боль. Оставлять девять живых Витязей в бункере, зная, что через три дня сюда придут люди, которые их заберут…

— Мы вернёмся, — сказал я. — С Даниилом. С церковниками. С силами, достаточными, чтобы удержать этот холм против двух Мастеров и двадцати бойцов. Но сейчас — нас трое, один из которых проснулся полчаса назад. Мы не можем перенести девять капсул. Не можем пробудить девятерых без оборудования. И не можем защитить бункер в одиночку.

— Я могу, — сказала Ирина. Тихо. Серьёзно.

Я посмотрел на неё.

— Останусь, — продолжила она. — Один Витязь, замаскированный, в укрытии. Они не знают, что я здесь. Не знают, что бункер вскрыт и пуст. Придут — найдут запечатанный вход, начнут вскрывать. Я — наблюдаю, не вмешиваюсь, если силы слишком неравны. Выиграю время. Если пойдут мелкие группы — снимаю по одной. «Тень» — это моя специализация.

Сергей и я переглянулись. Рискованно. Один Витязь — пусть даже диверсант, пусть третье поколение — против двух Мастеров и группы поддержки. Если обнаружат…

Но альтернатива — бросить бункер незащищённым. И Ирина — не новичок. Она — профессиональный разведчик, чей позывной — «Тень». Три века сна не стёрли навыки, вшитые в подкорку.

— Хорошо, — сказал я. — Остаёшься. Не вступай в бой, если противник сильнее. Наблюдай, фиксируй, задерживай. Мы вернёмся через пять-шесть дней. Максимум — неделя.

Ирина кивнула. Без колебаний, без страха. Деловой кивок профессионала, принимающего задание.

Я запечатал бункер — телекинезом задвинул плиту обратно, сплавил механизм замка в единый кусок металла, наложил поверх маскирующие руны, которые скроют следы вскрытия. Снаружи — всё выглядело нетронутым. Хорошая работа — даже Мастер не сразу заметит подвох.

Пленных — привязали к деревьям на поляне. Без воды, без еды, но живых. Ирина их подберёт — или не подберёт, в зависимости от обстоятельств.

Я повернулся к Ирине. Она стояла у входа в бункер — в моём запасном плаще, с коротким мечом на поясе, босая — обувь из моего рюкзака была ей велика — и смотрела на нас серыми Витязьими глазами.

— Корнеев, — сказала она. — Ты сказал, что нашёл его записку. В тайнике.

— Да.

— Он жив?

Я помолчал.

— Не знаю. Записке — сто семьдесят три года. В ней он писал, что «Совет» его преследует. Что уходил дважды.

Ирина кивнула. Лицо — каменное, ничего не выражающее. Но правая рука — та, которая дрожала после пробуждения — снова дрожала. Чуть-чуть.

— Я его найду, — сказала она. — Живого или мёртвого. Но сначала — эти девять. Они — мои люди. Мой взвод. Я их не брошу.

— Мы вернёмся, — сказал я. — Обещаю.

Она не ответила. Активировала чары неприметности — и исчезла. Растворилась в сером воздухе, в Скверне, в мёртвом лесу. «Тень» — на своём месте.

Мы с Сергеем сели на коней. Развернулись. И поехали обратно — в Новомосковск, к Даниилу, к Северовой, к войне, которая не ждала.

За спиной — холм над Серебряным Озером. Бункер с девятью спящими. И невидимый часовой, который три века назад был диверсантом, а теперь — единственная защита между девятью беспомощными жизнями и теми, кто хотел их забрать.

Гонка продолжалась. И ставки только что выросли.