Тренировочный День 15

Глава 9

Глава 9

Колокамск встретил их снегом. Не московской сыростью, не промозглой моросью, а настоящим, сибирским снегом — сухим, пушистым и мягким, что скрипит под ногами как крахмал и оседает на шапках и воротниках.

Поезд опоздал на сорок минут — что-то там с путями под Рязанью, обычное дело, ноябрь, — и когда состав наконец дёрнулся, замедляясь, и за окном поплыли знакомые очертания колокамского вокзала, было уже темно. Половина восьмого вечера, а темно как в полночь. Фонари на перроне горели через один — два из пяти, — и в их скупом свете снежинки казались мелкой белой крупой, летящей наискось, как будто кто-то наверху просеивал муку через огромное решето.

Вокзал Колокамска конечно же не был похож на Казанский в Москве. Это одноэтажное кирпичное здание с плоской крышей, построенное в пятьдесят третьем году и с тех пор ни разу не знавшее ремонта, если не считать покраски фасада к шестидесятилетию Октября, от которой, впрочем, мало что осталось. Зал ожидания — один, маленький, с десятком деревянных скамей и кассовым окошком, в которое нужно наклоняться, потому что оно рассчитано на человека ростом метр шестьдесят, а таких среди волейболисток не водилось. Буфета нет. Газетного киоска нет. Есть расписание на стене — от руки, мелом на чёрной доске — и портрет генерального секретаря над дверью, новенький, октябрьский: Михаил Сергеевич Горбачёв смотрел на прибывающих пассажиров с выражением спокойной уверенности в завтрашнем дне.

— Дома, — сказала Маша, спрыгивая со ступенек вагона на перрон.

— Дооооома! — Лиля выпрыгнула следом, крутнулась на месте, поскользнулась, чуть не упала, ухватилась за Машу, удержалась и засмеялась. Снежинки осели на её волосах, на ресницах, на плечах куртки. — Снег! Машка! Снег!

— Вижу. — Маша стряхнула снег с рукава. — Двигай, Бергштейн, не задерживай. Остальные тоже выйти хотят.

Одна за одной они выгружались из вагона — заспанные, помятые после двух суток дороги, волоча синие спортивные сумки с надписью «Динамо» и пакеты с тем, что осталось от дорожной еды. Юля Синицына вышла последней, поправила очки, посмотрела на снег, на фонари, на знакомое здание вокзала и негромко сказала:

— Двести семнадцать часов.

— Чего? — обернулась Алёна.

— Столько мы отсутствовали. Девять дней и один час. Если считать от момента отъезда до момента прибытия.

— Целую жизнь, — сказала Маша.

Перрон был пуст — их поезд оказался единственным, прибывшим в этот час. Колокамск — не узловая станция, не пересадочная, поезда сюда заходят дважды в сутки, утром и вечером, и каждый раз словно делают одолжение. Дежурный по станции — пожилая женщина в форменном полушубке — вышла, посмотрела на толпу девушек с сумками, покачала головой и ушла обратно в тёплое нутро вокзала.

У выхода с перрона — единственная машина. «Волга» ГАЗ-24, чёрная, с шашечками «такси», но без счётчика, потому что в Колокамске такси работало по договорённости, а не по таксе. За рулём — широкоплечий мужик в овчинном тулупе. Увидев Валю Федосееву, посигналил, вышел, обнял.

— Батя приехал, — объяснила Валя команде, пока отец забрасывал её сумку в багажник. — Девчонки, кому подвезти? Нам по пути, если кто в сторону завода…

— Мне в другую сторону, — сказала Маша.

— И мне, — сказала Юля.

— А мне в любую, — сказала Лиля: — только чтобы до дома довезли. У меня дома хомяк и озабоченная школьница.

— Чем это она у тебя озабоченная?

— Контрольной. У Ксюши скоро контрошка по физике, а у них в школе физичка — жуть! Строгая! Вить, а Вить! А ты с ней поговорить не можешь? А то что-то я за Ксюшу переживаю…

— А ты вон, Юлю попроси, вот у кого с физикой все в порядке. — советует Виктор, помогая девчатам с сумками.

— И в самом деле! Юля!

— Ступай в пень, Бергштейн. Я с тобой дела иметь не желаю. Ты сама по себе — физическая аномалия, рядом с тобой законы вероятности работать перестают!

Тем временем отец Вали оглядел компанию, крякнул и сказал:

— Всех не увезу. Еще двоих — могу.

Саша Изьюрева жила в заводском районе, рядом с Федосеевыми. Она молча подхватила сумку, кивнула команде и полезла на заднее сиденье «Волги». Валя обняла Машу, потом Лилю, потом Юлю, потом Алёну, потом обняла Лилю ещё раз — на всякий случай, — помахала рукой и села в машину. Чёрная «Волга» фыркнула выхлопом, мигнула фарами и уползла в снежную темноту. Красные огоньки задних фонарей растворились за поворотом — как огонёк последнего вагона ташкентского поезда на перроне Казанского, только быстрее.

Арину Железнову встретили ее «проводники», которые изрядно намерзлись ожидая ее, встретили с цветами и конфетами и даже попытались что-то не то спеть, не то продекламировать, но Принцесса только рукой махнула и села в «Жигули», предложив Лилю подбросить, потому что место еще есть, а «проводники» могут и ножками дойти, не сахарные. Лиля отказалась, сказала что со всеми поедет. Арина плечами пожала и бежевая «шестерка» тоже укатила, моргнув красными стоп-сигналами.

Остальных должен был забрать автобус. Городской автобус ПАЗик, жёлтый, кургузый, похожий на хлебную буханку, — стоял на привокзальной площади, мигая аварийкой. Водитель — дядя Женя, как его звали все в городе, хотя ему было за шестьдесят и «дядей» он мог быть разве что по возрасту, — курил у открытой двери, топая ногами от холода.

— Спортсменки наши! — обрадовался он, бросая окурок. — А я уж думал, не приедете. Как там Москва? Стоит ещё?

— Стоит, дядь Жень. — Маша первой забросила сумку в автобус. — Трогай, а то замёрзнем.

В автобусе — холодно. Печка работала, но так, как работают печки в советских автобусах — то есть грела водителя и первые два сиденья, а дальше наступала зона вечной мерзлоты. Лиля забралась на заднее сиденье, подтянула ноги и обхватила себя руками. Алёна села рядом, достала из кармана рублёвые монеты — те самые, проигранные в поезде, — пересчитала, вздохнула.

— Сколько ты ей проиграла? — спросила Юля с переднего сиденья, не оборачиваясь.

— Восемнадцать рублей. — мрачно ответила Алёна. — И это без учёта морального ущерба.

— Зато монетка теперь моя! — Лиля извлекла из кармана юбилейный пятирублёвик с олимпийским мишкой, подбросила, поймала, шлёпнула ладонью. — Решка!

— Убери. — Алёна отвернулась к окну. — Меня от этого слова уже тошнит.

— А правда, что вы в поезде Гойко Митича встретили? — дядя Женя глянул в зеркало заднего вида. — Мне Светка-кассирша с вокзала сказала, ей проводник рассказал…

— Правда! — подтвердила Лиля. — он вместе с Аллой Борисовной, шведским ансамблем АББА и Сандрой путешествовал! На гастроли!

— Чего⁈ — дядя Женя аж обернулся и глаза выпучил: — правда, что ли⁈

— Насчет Гойко Митича и Аллы Борисовны — правда. — голос Юли был ровным. — а шведов и Сандры не было.

— У них гастроли по БАМу! — добавляет Алена Маслова: — в СВ ехали, вот! Гойко Митич слева, а Пугачева — справа! И Лев Лещенко! И Винокур! «Из полей — доносится — налей!» — напевает она.

— Вить, что правда? — поворачивается водитель.

— Как ни странно, но правда. — вздыхает Виктор: — я по мотивам этой поездки мемуары буду писать. Приключенческий роман про войну миров. Все тут? Никого не забыли? Где Дуся? Кривотяпкина? А, вот ты где… Жанна Владимировна? Ну, все наши тут, поехали…

— Стойте! — машет рукой Маша Волокитина: — опять Сашку забыли! Изьюрева! Ты где⁈

— Так она же с Федосеевой поехала, она живет в заводском районе, рядом с Валькой. — раздается чей-то голос сзади.

— А? Ну слава богу! Тогда — все тут! — кивает Маша.

— Поехали… — машет рукой Виктор.

— Гойко Митич⁈ Вот прямо и Пугачева! И Лещенко с Винокуром!

— И динозавр!

— Какой еще динозавр⁈

— Юлька обещала, что нас динозавр встретит!

— Не обещала я! Это пример ничтожной вероятности, Бергштейн!

Автобус тронулся, чихнув и дёрнувшись, выполз на главную улицу Колокамска и покатил мимо тёмных пятиэтажек, мимо заводских корпусов с дымящими трубами, мимо площади с памятником Ленину, на которого уже нахлобучили снежную шапку, мимо кинотеатра «Прогресс», мимо гастронома, школы, детского сада, котельной, мимо всего того, что составляло жизнь маленького уральского города, не попадавшего ни в какие новости и не нуждавшегося в этом.

Первой вышла Юля — на остановке у библиотеки. Молча взяла сумку, молча кивнула, молча ушла в темноту между домами. Окна её квартиры — второй этаж, три окна с торца — были тёмными.

— Грустно ей. — сказала Лиля, прижавшись носом к стеклу.

— С чего ты взяла? — спросила Алёна.

— Не знаю. Просто грустно. Надька Воронова далеко, в Ташкенте. А у нас ее не понимает никто. Творческий кризис… думаешь легко быть поэтом?

— У нее только из-за тебя творческий кризис, Лилька!

— А я ей помогала. Отвлечься. Хочешь — монетку на орла выброшу?

Алёна посмотрела на Лилю, хотела что-то сказать, не сказала. Автобус поехал дальше.

Следующей — Маша. Затем — остановка у гостиницы.

— Дусь, — Виктор повернулся к Кривотяпкиной, которая сидела через проход, прямая как штакетина, с сумкой на коленях. — тебе я гостиницу «Урал» заказывал через комитет. Сейчас заедем, заселю.

Девушка кивнула. Одним движением, как кивает автомат.

Гостиница «Урал» располагалась на центральной площади — трёхэтажное здание сталинской постройки, с колоннами и лепниной, обещавшими монументальность, которую интерьер не подтверждал. Виктор и Евдокия вошли в вестибюль, оставив остальных в автобусе — «я подожду, мне нормально, тут тепло, ну почти тепло, ну ладно холодно, но я подожду!»

За стойкой регистрации — женщина средних лет с перманентной завивкой и с дежурно-равнодушным выражением лица.

— Бронь на Кривотяпкину. — сказал Виктор. — От спорткомитета.

Женщина полистала журнал. Полистала ещё раз. Подняла глаза.

— Нет брони.

— Как — нет? Вам же за два дня должны были…

— Ничего не знаю. — женщина пожала плечами с тем особым советским безразличием, которое является одновременно диагнозом и приговором. — Мест нет. Делегация из Свердловска, заняли всё.

Виктор посмотрел на Кривотяпкину. Та стояла молча, с сумкой на плече. Лицо — никакое. Ни обиды, ни раздражения, ни растерянности. Как будто ей сообщили прогноз погоды.

— Может быть, есть что-то… — начал Виктор.

— Молодой человек, я вам русским языком сказала: мест нет. Нет — значит нет.

Виктор вышел на крыльцо, чувствуя как ноябрьский холод забирается под куртку. Кривотяпкина вышла следом. Автобус стоял у тротуара, дядя Женя снова курил, Лиля смотрела на них из окна, приплюснув нос к стеклу.

— Я могу в зале переночевать, — сказала Кривотяпкина. Голос — ровный, без интонации, как зачитывает рапорт. — В спортзале. Там маты есть. Не впервой.

— Нет. — сказал Виктор. — Нет, вы не будете ночевать на матах. У меня есть квартира, я могу тебе кровать уступить, а сам…

Дверь автобуса с лязгом открылась.

— А пусть у меня ночует! — Лилина голова высунулась в проём. — У меня две комнаты! Я на диване, а Дусе кровать отдам! У меня кровать хорошая, широкая! Правда у меня дома хомяк и Ксюша Терехова, но ничего, в тесноте да не в обиде!

— Точно. — вслед за Лилей появилось лицо Алены Масловой: — а то если Дуська… ой, то есть если Евдокия Степановна будет у Витьки ночевать, то всякое может случиться! Вы только не сердитесь, Евдокия Степановна, но так и правда лучше будет… а то не выспитесь…

Виктор посмотрел на Кривотяпкину. Та смотрела на Лилю. На лице — ничего. Потом — что-то дрогнуло. Не улыбка, нет. Даже не тень улыбки. Скорее, лёгкое смещение тектонических плит где-то глубоко под поверхностью. Микроземлетрясение.

— Хомяк, — сказала Кривотяпкина.

— Хомяк! — подтвердила Лиля. — Ильич Третий! Потому что — жив! Прошлого Аленка сыром накормила, он и помер…

— Нормальный был сырок! Плавленый! «Дружба»!

— А позапрошлого Машка с Витькой задавили когда спали в обнимку на моей кровати… ну когда еще она в парке того монтажника избила и мы в милицию попали!

— Интересно у вас тут…

Виктор шёл по тропинке, протоптанной в свежем снегу, мимо тёмных окон заводоуправления, мимо курилки — пустой жестяной навес, утыканный окурками, — мимо доски почёта с фотографиями передовиков, занесёнными снегом по самые ордена. Он позволил себе выспаться вдоволь, встал едва ли не в обед. Потом — зашел в школу за документами, там до сих пор ему характеристику не подписали, а ведь он уже на новом месте работал. Встретился с бывшими коллегами, Альбиной и Риточкой, поговорили о том, о сем. Зашел к завхозу, прежний уволился, а новый пока не в зуб ногой, но недостачи на складе говорит нет никакой.

Потом — увиделся с Николаем, который понарассказывал ему про Ташкент… получается, что Айгуля Салчакова теперь — очень богатая девушка. Но богатая подпольно, как миллионер Корейко, в Советском Союзе даже просто валюту иметь — уже нарушение. Так что нужно будет с ней встретиться, поговорить. Она пока отказывается от неправедного нажитого добра своего отца, посаженного по «хлопковому делу», и с точки зрения советского человека, наверное, и правильно делает. Вот только сколько того Советского Союза осталось… надо с ней поговорить. Николай за хлопоты себе десятую часть взял, не стал скромничать. Потом посидели с ним, поговорили… так незаметно и вечер наступил… надо бы в кабинет команды зайти что в спорткомплексе, кассеты с записями игр «Труда» Новосибирского оставить и журналы…

Он увидел свет.

Неяркий, желтоватый — пробивающийся из узких окон спортзала. Зал должен был быть заперт. Виктор сам передал ключи завхозу перед отъездом в Москву, и завхоз — Степаныч, пенсионер, бывший заводской электрик — должен был запереть и никому не открывать.

Виктор ускорил шаг.

Входная дверь — железная, тяжёлая, с навесным замком — была приоткрыта. Замок висел на петле, не защёлкнутый. Из щели тянуло теплом и запахом — знакомым, привычным, домашним запахом спортзала: резина, пот, мастика для паркета, пыль.

И звук.

Тук. Тук. Тук.

Мерный, ритмичный, упрямый — как метроном. Как стук колёс поезда. Как Лилина монетка — только глуше, тяжелее.

Тук. Тук. Тук.

Виктор потянул дверь на себя и вошёл.

Зал — длинный, с высоким потолком, с волейбольной сеткой, натянутой по центру. Освещение — четыре из восьми ламп, половина, ровно столько чтобы видеть сетку и площадку, остальное тонет в полумраке. Трибуны — деревянные скамейки в четыре ряда вдоль стены — пусты. На полу, у дальней стены — корзина с мячами, раскатившимися вокруг неё, как яйца из опрокинутого гнезда. Мячей двадцать, может больше.

А на площадке — Алёна Маслова.

Одна.

В тренировочных штанах и серой майке, потемневшей от пота на спине и под мышками. Волосы — собраны в хвост, выбившиеся пряди прилипли к вискам. На правом запястье — напульсник, потемневший, мокрый. На левом — часы, которые она забыла снять.

Она стояла в шестой зоне — задняя линия, правый угол. В руках — мяч. Она подбросила его — невысоко, точно перед собой, — и ударила. Подача. Мяч перелетел через сетку, ударился в площадку на другой стороне — тук! — и укатился к стене.

Алёна взяла следующий мяч из корзины. Подбросила. Ударила.

Тук.

Следующий.

Тук.

И следующий.

Тук.

Она не увидела его. Не услышала, как открылась дверь. Она была — где-то внутри этого ритма, внутри этого «тук-тук-тук», как внутри поезда, который едет и едет и не может остановиться.

Виктор не стал окликать. Он прислонился к стене у входа, скрестил руки на груди и стал смотреть.

Подача. Тук. Подача. Тук. Подача — мяч зацепил сетку, перевалился, упал с другой стороны. Алёна дёрнулась, как от пощёчины. Взяла следующий мяч. Подбросила выше обычного. Ударила сильнее. Тук — мяч врезался в площадку с такой силой, что подпрыгнул и ударился о стену.

— Сильнее не значит лучше, — сказал Виктор.

Алёна вздрогнула. Обернулась. Мяч, который она держала в руках, едва не выскользнул.

— Вить… Виктор Борисович. — она провела тыльной стороной ладони по лбу, убирая пот. — Я… я тут просто… Степаныч пустил, я попросила, он ключ оставил…

— Я вижу.

Тишина. Лампы гудели. Где-то за стеной, в недрах завода, что-то лязгало — ночная смена.

— Давно тут?

— С пяти. — Алёна отвела глаза. — Ну… или с четырёх.

Виктор посмотрел на часы. Половина девятого. Четыре часа. Четыре часа одна в пустом зале.

Он посмотрел на раскатившиеся мячи. На мокрую от пота майку. На руки — красные, набитые, с белыми полосами от швов мяча на внутренней стороне предплечий.

— Мячей тридцать отбила. Потом собрала. Потом ещё тридцать. И ещё. — Алёна говорила, глядя в пол. Я не считала. Ну… может штук триста. Или четыреста. Не знаю.

Виктор отлепился от стены. Подошёл к корзине, поднял мяч. Повертел в руках. Стандартный «Динамо» — потрёпанный, с потёртостями, но ещё живой. Он перевёл взгляд на Алёну. Она стояла, опустив руки вдоль тела, и было в ней что-то от собаки, которую застали за разорённой подушкой, — вина, упрямство и ожидание наказания одновременно.

— Зачем? — спросил он.

Алёна молчала.

— … — вздохнул он.

— Я не выхожу на площадку. — тихо. Почти шёпот. — Вы же знаете. Лилька… Лиля играет. Она лучше. Она либеро. Я — замена. Запасная. Меня в команде держите только для того, чтобы Лильку сменить если у нее «лунная» фаза пойдет, вон как в Праге. Зачем я такая нужна? Все при деле, вон даже Маркова — помощник тренера, а я? Уйду я из команды, Виктор Борисович… не хочу себя обузой чувствовать.

— Жаль. — Виктор подобрал мяч и подкинул в воздух: — нам тебя будет не хватать. Я как раз хотел с тобой поговорить. Из-за Кривотяпкиной.

— А она тут при чем? — хмурится Алена.

— Знаешь, ты права. — не отвечает на ее вопрос Виктор: — Лилька хороша. Пожалуй — слишком хороша.

— Вот и я о том же…

— Настолько хороша, что позиция либеро ее ограничивает. Я хочу поставить ее связующей, а Дусю — доигровщицей.

— Что? — Маслова моргнула, потом — задумалась: — ну да… Лилька мячи так подвешивать может… правда мобильность у нее будет ограничена но как связующая она конечно супер! Всегда мяч куда нужно подвесит. А если мяч нормально будет висеть, то Терминатор Дуся так влупит… постой! А кто тогда либеро будет?

— Хороший вопрос. Жаль что ты от нас уходишь…

— Витька, гад!