Театр Черепаховой Кошки

Глава девятая ТОЛСТЯК

Саша была уверена, что Полина никому не станет жаловаться. Она оставалась несчастной и беззащитной, а Саша хотела помочь, как бы Полина к этому ни отнеслась.

Она вытянула полотно, натянула его на раму. Чуть тронула рукой — шелк был влажным, но не мокрым. Украдкой обернулась на Черепаховую Кошку. Та лежала, свернувшись в клубок, и передняя лапа, чуть выставленная вперед, слегка подергивалась, как бывает у кошек, когда они крепко засыпают. Делает вид, — решила Саша и, прикрывая спиной натянутый на раму шелк, взялась за работу.

Она немного спешила, не зная, вписывается ли ее рисунок в картину Кошкиного мира. Если нет, Черепаховая Кошка могла приказать бледным рукам невидимого художника переписать все заново.

В нос сразу ударило густой, тошнотворной вонью резинового клея. Саша едва не закашлялась, но сдержалась. Она повела резервную линию, и рука, сжимающая тюбик, стала влажной от страха и напряжения. Тюбик норовил выскользнуть, линия дрожала, и Саша с ужасом поняла, что не успела придумать рисунок. Все ее мысли были о том, как бы не вырвало от тяжелого запаха. И еще, чтобы линия была непрерывной.

В окно ударила ветка. Саша вздрогнула и обернулась: ей показалось, что Черепаховая Кошка в ярости забила хвостом.

Кошка спала, но уже совсем в другой позе. Саше почудилось в этом иезуитское притворство.

Скоро контур был готов: блекло-серый на белом шелке, он был почти неразличим, и Саше пришлось прищуриться, чтобы разглядеть его. Она взглянула и сама поразилась тому, как точно изобразила силуэт историка: худая фигура, тощие ноги и характерная поза: одна рука в бок, другая опирается о парту, для чего ему приходится немного наклониться в сторону…

Саша взяла краски.

Она постояла над полотном и плеснула на историка ярко-красной похоти. Затем — ядовито-зеленой тошноты, которую он вызывал у нее. Тронула его коричневым как предвестником скорой и неминуемой старости.

Не найдя больше красок, которыми могла бы его описать, начала втыкать в фигуру тонкие штрихи черного — как ведьма втыкает булавки в восковую куклу.

Потом Саша остановилась, поняв, что не знает, чего хочет для историка. Черные мазки впивались в красное и зеленое тонкими длинными иглами, пускали там корни. Саша поняла, что убивает его. Ей стало страшно. Захотелось все исправить, но она не знала как.

Саша обернулась на Кошку: та снова поменяла позу и спала, повернувшись спиной. Не было видно ни морды, ни лап, ни даже ушей.

— Эй! — крикнула Саша, но Кошка не услышала. — Помоги! — повторила она. — Ну пожалуйста! Я не хочу его убивать. Пусть он просто отстанет. Просто отстанет! Слышишь?!

Черепаховая Кошка не слышала, и Саша схватила спасительную синюю краску, самую любимую — индиго. Руки тряслись так, что пигмент сыпался мимо чашки с водой.

Саша набрала краски на кисть и заговорила с нарисованным историком:

— Ты просто отстань. Я не хочу тебе ничего плохого. Ты просто отстань!

Она плакала и старалась замазать синим черные иглы.

— Ну пожалуйста!

Ничего не получалось. Краска смешивалась в бурую грязь, и Саша не понимала, что это значит.

— Я просто злилась на тебя. Просто злилась. Я даже не знала, что рисую. Я понятия не имела.

Было страшно чувствовать себя убийцей.

И тут Саша заметила, что резервная линия подтекает. Она не была непрерывной, в плече у историка оказались крохотные воротца, в которые вместе с краской убегала влага. Рука дрогнула — просто дрогнула рука, подумала Саша устало. Вялым, неверным движением она попыталась остановить краску, но было уже поздно: клякса расплылась.

Саша смотрела на нее какое-то время. Потом заметила, что Черепаховая Кошка тоже сидит и смотрит, обернув лапы пушистым хвостом и насторожив уши.

Оттого что Кошка не помогла и не остановила, Саше стало так горько, что она сорвала полотно с рамы, оставив на кнопках безжизненные водоросли вырванных нитей. Сорвала и бросила прочь от себя.

Полотно хлопнуло, раскрываясь, мелькнуло белым и исчезло, будто провалилось в бездонный колодец.

Исчезло вместе с историком и с вырастающей из его плеча кляксой, похожей на двух крохотных взявшихся за руки людей.

«Семнадцать лет, а уже убийца», — сказала Саша Черепаховой Кошке. Ей было страшно. Она села на кровать и уставилась в одну точку. И рядом не было никого, кто помог бы ей расплакаться.

Если бы спросили Риту, она бы сказала, что у Саши был хороший шанс стать убийцей не в семнадцать лет, а в четыре.

Она хорошо помнила, как это было страшно.

В их квартире собралась компания: несколько семейных пар и Витин одноклассник Шурик Каракозов, женатый, но предпочитающий ходить по гостям без жены. Рита понимала почему: пить, когда никто не толкает в бок, было гораздо удобнее.

Гости пришли без детей, Саша скучала и играла под столом с пластмассовой лошадью, которую считала настоящей.

Лошадь скакала между взрослых ног, которые изображали волшебный лес с ожившими деревьями. Это было очень интересно — вовремя уворачиваться от серых и светлых движущихся стволов. «Ты храбрая-храбрая лошадь, — пела про себя Саша. — Храбро-прехрабро-прехрабрая». Они с лошадью ехали побеждать злодея.

Саша играла очень тихо, гости вообще не подозревали, что она там есть, пока подвыпивший Каракозов случайно не наткнулся на ребенка ногой. Его раскрасневшееся круглое лицо показалось из-за приподнятого уголка скатерти, и Шурик спросил:

— А ты чего тут делаешь?

— Играю, — ответила Саша и немного подалась назад.

Красное лицо тут же исчезло, и под столом появились две огромные руки, которые вцепились ей в подмышки и поволокли наверх. Саша испугалась и попыталась вырваться. Она выгнулась всем телом, забила ногами и закричала:

— Пусти меня!

Но руки тянули вверх, это был бесконечный подъем, и крепкие пальцы больно впивались в бока. Воздуха не хватало, чтобы бороться и кричать.

Задыхаясь от напряжения и посмеиваясь, чтобы окружающие поняли: он просто играет с ребенком, — Шурик ответил Саше:

— Нечего принцессе там делать. Давай вылезай…

Саша била по нему игрушечной лошадью. Лошадь сражалась мужественно. Это была волшебная, храбрая лошадь, и Саша верила в ее силу. Одно из пластмассовых копыт едва не попало Шурику в глаз. Он увернулся и попытался перехватить Сашу поудобнее.

— Отпусти ее, — тихо, словно нехотя, сказала Рита. — Видишь же: ей неприятно.

Шурик не услышал: Саша у него в руках замерла на мгновение, а потом выгнулась так, что ее пятки едва не сбили стоящий на столе бокал. Он наконец не удержал и уронил ее на диван, но тут же выхватил из детской руки пластмассовую лошадь и поднял высоко над головой.

— Отдай! — резко крикнула Саша.

— Шур, отдай игрушку, — сказал Виктор.

Саше хотелось бы, чтобы он потребовал справедливости громко, но голос отца был тих. Ей вообще хотелось бы, чтобы отец защитил ее: ударил бы неприятного великана, свалил бы его с ног и отнял бы лошадь. Ей хотелось бы, чтобы обидчик лежал на полу, не смея пошевелиться. Ей хотелось чувствовать себя защищенной, но отец, который прежде представлялся Саше таким большим, вдруг оказался маленьким и слабым.

Даже гости звучали теперь громче него.

— Каракозов, отстань от ребенка, — громко сказал кто-то. И чья-то рука рванулась вверх в попытке отнять лошадку.

Но Каракозов увернулся и начал выбираться из-за стола:

— Нет-нет-нет, пусть сначала со мной потанцует. Юные девушки должны танцевать, а не сидеть где-то там…

И Каракозов крутил в воздухе растопыренными пальцами.

Саша не двигалась с места. Она молча смотрела, как игрушка плывет по воздуху. Шурик был очень высоким, и в какой-то момент морда лошадки чиркнула по белому плафону люстры. Что-то жалобно звякнуло, люстра закачалась, и Саша крикнула:

— Ей же больно!

Люстра светила очень ярко, и Саше показалось, что плафон должен быть очень горячим, просто раскаленным.

— Отдай игрушку, — тихо и невнятно повторил Виктор.

— Нет… — начал говорить Каракозов, но не успел закончить фразу. Его высокое, плотное тело покачнулось и сразу обмякло. Он рухнул вниз, словно пласт слежавшегося снега соскользнул с оттепельной крыши. Голова Каракозова небольно стукнулась о мягкую спинку дивана, рука плеснула по воздуху, будто он собирался плыть кролем, лошадка выскользнула из нее и легко подпрыгнула на подушке, а потом весь Каракозов скатился еще ниже, на пол, и затих там, в неудобной позе зажатый между диваном и ножками стола.

Жалобно звякнули бокалы, и все стихло, будто и не было ничего. Словно вода поглотила брошенный камень.

Саша ужом скользнула по дивану, схватила лошадку и тут же исчезла из поля зрения взрослых — было не до нее. В следующий момент мужчины уже двигали стол и вытаскивали бесчувственное тело Каракозова на свободное место.

Рита с ужасом думала потом, что все обошлось благодаря случайности: мало того — двойной случайности.

За неделю до праздника она встретила в магазине Мишку Смирнова. Он почти не изменился за те несколько лет, что Рита не видела его; разве что в придачу к бороде, большому животу и громкому низкому голосу обзавелся маленькой хрупкой женой. Рита обрадовалась, увидев их: крупная Мишкина фигура напомнила ей о времени без забот, когда срывались в гости в любое время, засиживались до утра и много смеялись. Его голос разносился над столом, как звуки горна над битвой. Стоило ему начать рассказывать байки, в живых не оставалось никого: поле боя покрывали скорченные тела стонущих от смеха людей. Мишка был врачом скорой помощи, и запас его историй казался неисчерпаемым.

— У Вити день рождения. Приходите. Будем очень рады, — сказала она.

— Спасибо, но мы не можем, — ответила тихая Мишкина жена. — У нас планы.

Планы отменились.

— Если не передумала… — сказал Мишка по телефону.

Конечно, она не передумала, и Мишка с женой пришли.

Встреча в супермаркете, отмена планов — все это было настойчивым, двойным совпадением. Словно кто-то подозревал, что у Каракозова остановится сердце, и заранее позаботился о том, чтобы в квартире были врачи.

Люда Смирнова оказалась не просто врачом, а кардиохирургом.

Каракозова вытащили из-под стола. Мишка обтер жирные губы и руки салфеткой и резким движением отбросил ее в сторону. Сердце Шурика не билось, и тогда Мишка стукнул ему в грудь кулаком.

Потом поднялась еще большая суета, Люда звонила по телефону и вызывала скорую, ее муж делал Каракозову непрямой массаж сердца и был непривычно деловит и мрачен — никогда прежде Рита не видела его таким, и это ее пугало.

Потом она почему-то оказалась в прихожей. У нее было чувство, будто ее попросили что-то принести или сделать, но что — вспомнить было невозможно. И, скорее всего, чувство было ложным, просто Рите хотелось принести или сделать что-нибудь, чтобы Шурик поправился.

Она включила в прихожей свет, огляделась и увидела, что дверца в кладовку приоткрыта. Ритина рука потянулась к шпингалету — запереть ее, но в рассеянном свете, падающем из коридора, она увидела, что на полу в кладовке сидит Саша. Ее тонкие худые руки прижимали к груди отвоеванную лошадь, а глаза были полны ненависти, и это заставило Риту отшатнуться назад.

Саша сидела, смотрела в одну точку, тихонько покачивалась, будто баюкала игрушку, и время от времени втягивала носом воздух — было похоже, что она плачет, но глаза ее оставались сухими.

Рите стало так страшно, что она почувствовала, как бьется ее собственное сердце. Это оказалось почти больно.

Это было совсем не то же самое, что мысленно просить у дочери: «Не просыпайся», — когда нет уже сил и хочется полежать в тишине хотя бы пятнадцать минут, и тут же видеть открытые глаза; прятать конфеты и быть уличенной… Это больше не был странный ребенок. Это был страшный ребенок. Ребенок, который мог устроить человеку приступ.

Приехала скорая, переносным дефибриллятором Шурику запустили сердце. Его положили на носилки, понесли из квартиры, и Смирновы отправились с ним. На лестнице снова что-то случилось Рита уже не видела, что.

И четверти часа не прошло с отъезда медиков, как квартира опустела. Гости разошлись, а Рита не сразу это осознала. Она сидела на табуретке в кухне и мечтала, чтобы Витя пришел и обнял ее.

Он пришел и спросил:

— Где Саша? Не могу ее найти.

— Она прячется в кладовке… — ответила Рита, и собственный голос показался ей глухим и странным, словно это она пряталась в темной комнате за плотно набитыми мешками.

— В кладовке? — спросил Виктор. — Если ты знаешь, что она там, почему не забрала ее оттуда?

— Потому что, — Рита пожевала губу, подбирая правильные слова, — она сделала так, чтобы Шурику стало плохо. За то, что он отобрал у нее лошадь.

Витя стоял рядом с ней, и тишина повисла такая, какая бывает перед ударом грома.

— Идиотка! Кобыла тупая! — шепотом крикнул он. — Сашка напугалась. Она маленькая — такое увидела, а ты… Ты… Как такое в голову может прийти?!

Он выскочил из комнаты. Саша все так же сидела в кладовке, баюкая спасенную лошадь. Виктор осторожно открыл дверь и сказал:

— Э-эй, вылезай… Хочешь, пойдем чай пить с тортом? Хочешь?

Он протянул к дочери руки, а та в испуге отпрянула. Но зато исчезли ее неподвижность и застывший взгляд.

Виктор долго сидел на полу в прихожей и разговаривал с дочерью. Была уже поздняя ночь, когда Саша согласилась выйти. Виктор напоил ее чаем и уложил спать. Он хотел, чтобы дочь обняла его, но та держалась отстраненно и холодно, будто не ребенок, а оскорбленная девушка. Ему было больно от сознания собственной беспомощности и отчасти — вины. Виктор не знал, что теперь с этим делать.

Около часа ночи к ним приехал Смирнов. Он долго сидел на кухне, пил чай и рассказывал, что сердце Шурика останавливалось, едва его успевали запустить. Врачи почти уже потеряли надежду, как вдруг, спустя полтора часа, оно вдруг запустилось само и пошло как самое обычное здоровое сердце, Шурик проснулся и спросил у медиков: «Где я?»

— Как это может быть? — осторожно спросила Рита.

— Дык, елы-палы, сестра, — ответил Мишка, — я за эти годы чего только не насмотрелся. Тело человеческое — штука загадочная. Чудо. Хочешь — так это называй.

После этого случая Рита стала бояться Сашу еще сильнее, но от Вити старалась это скрывать. Он тоже не мог наладить с дочерью прежних отношений и винил в этом жену. Иногда ему казалось, что он начинает ее ненавидеть.

Толстяк ел жадно: торопливо заглатывая, почти не жуя. Как будто боялся, что еду отнимут. Или будто ел за чужой счет.

Виктор смотрел на прозрачный желтоватый жир в уголках его рта и думал: «Ничего подобного. Не буду я за тебя платить».

Временами толстяк прекращал жевать, поднимал от тарелки голову и, схватив салфетку, начинал отирать с губ масло и жир резкими отрывистыми движениями, словно стряхивал каких-то мелких насекомых.

Виктор не задавал ему никаких вопросов, пока с горячим не было покончено. Ему нестерпимо было думать, что есть толстяк не прекратит и, отвечая, будет капать слюной и брызгать кусочками жеваного мяса.

В ресторане, где они сидели, было людно и шумно. В углу на возвышении компания из полутора десятков человек бурно отмечала день рождения. Все остальные столики тоже были заняты, везде разговаривали. Подвывала в телевизоре крашенная черным певица. Официантки сновали в узких проходах и, перекрикивая шум, уточняли заказы.

Виктора вполне устраивало, что никто не обращает на них внимания: вот только бы не видеть, как ест толстяк, который в жизни выглядел еще более толстым и еще более молодым, чем по телевизору. Глаза у него были глупые и вороватые. Он вообще был неприятен, и Виктор подумал, что такой, как он, — непременный участник каждого скандального шоу: достаточно мерзкий, чтобы все зрители хотели, чтобы ему досталось как следует.

Да, это было шоу. Толстяк — для выхода отрицательных эмоций. Девушка — чтобы было кого искренне пожалеть. И кем же тогда был он? Оставался только герой, человек, за которого все болеют и от которого ждут, что трудное решение будет принято спокойно и с достоинством.

— Ну так, — толстяк еще раз стряхнул жир со рта, — хотите, чтобы я рассказал, что знаю? Меня зовут Игорь, кстати.

— Виктор.

— Я знаю. Вас все знают, — в голосе толстяка зазвучала неприятная, заискивающая почтительность.

— Вы что? — Виктор брезгливо поморщился и тут же устыдился того, что не смог сдержать чувств. — Вы что, завидуете мне?

— Конечно! Первое место, вам достанется самая лучшая смерть!

— Вы сумасшедший.

— Почему вы так думаете? — Толстяк оскорбился.

— Потому что чувствую себя Флоризелем, и это не самое приятное чувство.

— А кто это? — спросил толстяк и тут же поймал за локоть проходившую мимо официантку: — Будьте добры, мне чай и шоколадный торт. И еще бокал вина, будьте любезны. А вы? — он обратился к Виктору.

— Я наелся, — ответил тот. — И я вас слушаю.

— Значит, вы не звонили им?

— Кому — им?

— В СЛТ, на телевидение?

— Н-нет. Нет. А разве можно… А разве нужно было звонить? — Виктор подался вперед, забыв о своей неприязни.

— Ну не знаю, как насчет «нужно», но видите ли, в чем дело… Я всегда смотрел передачи очень внимательно. Каждую деталь — все. Ну и вот. И высмотрел. А ведущая — согласитесь — такая… ну просто нереальная. Душу вынимает, да?

Его речь была такой же неопрятной, как и внешность. Виктор сцепил под столом руки: пробиваться через словесный мусор стоило ему большого напряжения.

— Вы внимательно смотрели, — напомнил толстяку Виктор. — Он сказал это так резко, что сам себе показался похожим на злого следователя. Толстяк вздрогнул и осекся.

— Ну да, — забормотал он, — и в правом нижнем углу… бледненький шрифт… маленький. Как номер лицензии пишут — навроде того. И написано: …по вопросам… звоните… и телефон. Я позвонил.

— Ну? И?!

— Она ответила. Сама!

Произнося последнее слово и желая подчеркнуть его, словно бы для значительности, толстяк лег животом на стол, поднял указательный палец и тут же стал похожим на подводную лодку с перископом. Поза была неудобной, долго он не выдержал, сполз обратно на стул и повторил:

— Сама!

— Кто сама? — Виктор искренне не понял, хотя внутри у него что-то дрогнуло.

— Она! — шепотом воскликнул толстяк и украдкой обернулся на официантку у соседнего столика. — Та, кто ведет… Это было… было… Боже, что это было!

— Что это было?! — сурово спросил Виктор.

— Я кончил, и это было… Она — нечто.

— Так она что…

— Да-да-да, как секс по телефону, только лучше. В миллион раз лучше! Такое удовольствие! Ведь вам она тоже нравится? Она не может не нравиться!..

— И это все? — Виктор чувствовал себя разочарованным и уставшим.

— Нет, что вы! Что вы, нет! Конечно, она отвечала на вопросы. Конечно! — Толстяк уже не восклицал. Он просто орал шепотом — так, что напугал официантку, принесшую ему чай и кусок пирога. Виктору хотелось встряхнуть его как следует. Он еле сдерживался.

— Я спросил ее: почему именно нас — я имел в виду всех нас — отобрали в шоу…

И тут он стал не собой, как оракул, который стоит с каменным лицом, и губы не двигаются, а голос все равно слышен, словно он только ретранслятор. Это было еще более странно, чем обнаруживать на приставке записи с программой, которой и не должно было, и не могло быть.

— А она ответила: ты сам записался на кастинг. И рассмеялась. Я тоже засмеялся, потому что кастинг — такое смешное слово. И спросил, как это может быть. А она ответила: на шоу попадают все, кто любит смерть больше жизни. Я сказал, что все не так. Она возразила: ты не любишь жизнь, считаешь, что она неудачная, и что тебе в ней ничего не светит, и что будет только хуже или так же — что совсем уже невыносимо… А если человек пускает жизнь побоку, то остается ему только смерть, потому что ничего, кроме жизни и смерти, нет… Смерть любит тебя, сказала она. Жизни на тебя наплевать. Не сопротивляйся смерти, она будет нежна и ласкова к тебе, сказала она. Наши мысли — входной билет на шоу, подписанный контракт. Нам повезло, мы выиграли. Нам подберут лучшие смерти. Мы будем знать об их приближении. Мы сможем подготовиться. Закончить дела, попрощаться с теми, кто хотя бы притворялся, что не презирает нас. Привести в порядок мысли. Смерть — это так возбуждающе, немного страшно и немного интересно. Смерть любит тебя. Полюби ее в ответ.

Толстяк очнулся.

Он виновато и немного растерянно смотрел на свой кусок шоколадного пирога, а потом принялся жрать его.

Виктор встал и наклонился к нему.

— Я не буду притворяться, — сказал он толстяку в самое ухо. — Я честно скажу, что ты мне отвратителен.

— Вот видите, — вздохнул тот, и густая коричневая капля упала на скатерть, — значит, я прав. Кому любить меня, кроме смерти?

— С днем рождения! С днем рождения! — скандировали за столиком в углу.

Виктор шел домой по хрустящему свежему снегу и яростно думал о том, что никогда не… Никогда, потому что… А потом пришлось признаться себе, что все было именно так, как говорил толстяк. Виктор стал отвратителен себе около полугода назад, когда вдруг понял, что остался один: дочь окончательно выросла — он больше не знал, на каком языке разговаривать с ней. Жена ушла жить в другую комнату, и ему не осталось ничего, кроме телевизора. Он нырял в него, едва приходил с работы, ел под него, с ним засыпал. Выключал, проснувшись часа в два, в три ночи.

Потом купил себе большущий плоский «Panasonic», подключил цифровое ТВ, и приставка, как маленький черный джинн, стала выполнять его желания: это записать, это остановить. Пропустить, перепрыгнуть, повторить… Это было безжизненно и уныло. Виктор себя за это ненавидел.

Да. Никто не любил его. Кроме смерти.

Рита и Вестник писали эротический рассказ.

Михаил уговорил Риту писать поочередно, чтобы повествование шло то от мужского, то от женского лица. Герой преследовал героиню. Из ужаса рождалось возбуждение.

Рита, поколебавшись, приняла идею и стала писать. Михаил редактировал все ее эпизоды. Он переписывал почти каждое предложение, доставая новые смыслы из написанных Ритой слов. Порносайты не шли с этим ни в какое сравнение. Он получал огромное удовольствие от того, что делал, и все больше убеждался, что Рита для него — идеальная женщина. Правда, пока недоступная. Слишком настороженная. Слишком недоверчивая. Пугливая и закрытая.

Приходилось пользоваться услугами других женщин, но приводить их к себе в квартиру Михаил больше не мог. Что-то изменилось, они начали доставлять неудобства.

Михаил долго думал и решился на номер в гостинице.

Он снял его по поддельному паспорту. Фотографию вклеил такую, по которой его трудно было бы опознать, и у стойки регистрации появился в очках в массивной оправе.

Гостиница была дорогой, безлюдной и, к облегчению Михаила, довольно чистой. Он ненадолго остался в номере, глядя на двуспальную кровать, стол перед зеркалом и телевизор, постоял, положив руки в карманы, в ванной, среди ярко-белой кафельной плитки, вдыхая запах пушистых махровых полотенец, и спустился вниз.

Девушка-администратор не обратила на него внимания, и это тоже было хорошо.

Михаил отправился в ночной клуб. Вернулся он спустя три часа, один, замерзший и злой. Ему не удалось выбрать себе девушку. Одни готовы были на все, и это лишало секс наслаждения игры. Другие, напротив, оставались холодны. Женщины теперь были только такие.

Ну и Рита.

Спать Михаил не мог, есть не хотел. Он кружил по номеру под бормотание телевизора, выходил на балкон и стоял там, на морозе, до тех пор пока его не начинало трясти от холода; согревался в комнате, потом выходил снова.

Ближе к утру отправился бродить по отелю. Было тихо. В коридорах горели тусклые лампочки, которые едва справлялись с густой декабрьской темнотой за окнами.

В одном номере работал телевизор, и Михаил остановился послушать. Сквозь неясное бормотание пробивались и другие звуки; там занимались любовью, женщина протяжно и громко выдыхала. Она стонала так, будто мужчина делал ей немного больно.

Михаил почувствовал, как его трясет.

Он ушел от двери и поднялся на другой этаж. Часы в холле показывали половину шестого утра.

Здесь, в конце коридора, обнаружилась открытая дверь. За ней горел яркий свет, в котором все выглядело желтовато-синим и больничным.

Михаил осторожно подошел и заглянул внутрь, вытянув шею. Это было хозяйственное помещение: с потолка белыми коконами свисали матерчатые полки для полотенец и постельного белья. Вдоль стен стояли мешки, набитые чем-то мягким. Пылесос выставил в проход жирное дрожащее кольцо шланга. С другой стороны на полках пестрели банки и коробки с бытовой химией. И было, наверное, еще что-то, но Михаил уже не смотрел. Он видел перед собой в узком проходе только обтянутый синей униформой зад и две женские ноги с трогательными ямочками под коленями.

— Простите, — сказал он, — вы не могли бы убраться у меня в номере?

Горничная даже не повернулась и продолжала что-то делать там, внизу. Михаил не видел, что она делает, только лопатки ходили взад-вперед и чуть двигались плечи, как будто она шевелила руками.

— Уборка номеров с восьми утра, — сказала она. Голос был молодой, и ноги Михаилу тоже понравились, хотя и были на его вкус слегка толстоваты. — Выйдите из служебного помещения.

И тогда он выключил свет. Выключатель был на уровне его бедра, и, когда горничная выпрямилась и обернулась к нему, Михаил забормотал:

— Ой, простите, я нечаянно. Терпеть не могу этих низких выключателей, вечно за них задеваю.

У горничной было обычное, немного усталое лицо. Он мог хорошо его рассмотреть, а горничная видела перед собой только темный силуэт. Она нахмурилась, и у Михаила внутри как будто что-то лопнуло. Стало радостно и немного страшно. Это было то, что надо.

— Включите свет, — сказала горничная.

— Сейчас, да… — Михаил суетился и как будто никак не попадал рукой по выключателю. — Не могу найти.

Тогда горничная наклонилась к плоской квадратной кнопке, а Михаил сделал полшага вперед и почувствовал, как она уперлась в него пышной грудью.

Горничная, конечно, уже почувствовала что-то тревожное в отсутствии света и в ненатуральном блеянии постояльца и была готова сопротивляться, но Михаил оказался быстрее. Он выхватил с матерчатой полки полотенце и прижал к ее рту. Захлопнул дверь, повалил горничную на пол, прижал, быстрыми движениями завязал полотенце сзади. Она хотела вскрикнуть, но он вдавил ей в рот жирную махровую складку, и женщина захлебнулась.

— Крикнешь — убью, — сказал ей в самое ухо Михаил и для убедительности слегка придушил. Потом сел сверху и немного подумал. Нашарил рукой еще одно полотенце, набросил горничной на лицо, включил свет.

Это было очень славно: тишина, спящий отель, запертая комната, жертва, которая слегка напугана, много чистого белья — вообще много полезных вещей…

Перекатив горничную с одного бока на другой, Михаил расстелил под ней свежую простыню. Широким скотчем закрепил на лице кляп из полотенца. Выключил яркий свет и зажег найденный здесь же фонарик с массивной ручкой, установив так, чтобы свет был рассеянным и его лицо оставалось в тени. Потом снял полотенце, закрывавшее горничной лицо.

Она дышала тяжело и часто, как будто была сильно возбуждена, и глаза ее, расширенные и блестящие, глядели на него с мольбой.

— Не переживай. Сейчас тебе будет хорошо, — пообещал Михаил. Он стал медленно раздевать ее, и вдруг пальцы его ощутили что-то прохладное, немного шершавое и липкое на ее руке.

Михаил поднес ладонь горничной ближе к фонарику: на ней были тонкие резиновые перчатки.

— О, а ты знаешь толк в играх, — прошептал он. — Это хорошо.

И он стал медленно, пальчик за пальчиком стягивать перчатки. А когда она замирала, легонько бил ее. Михаилу никогда не нравились безжизненные партнерши.

…Когда все было кончено, Михаил ударил ее. Обхватил лицо ладонями с обеих сторон, наклонился, как будто хотел нежно поцеловать, а потом резко дернул ее голову на себя и с силой опустил вниз. Что-то негромко хрустнуло.

Простыня окрасилась темным, голова потяжелела и безвольно упала на пол.

Игры играми, но Михаил точно знал, что не хочет, чтобы она кому-то рассказала об этом раньше, чем он уйдет. Теперь она точно не могла рассказать.

Он осторожно снял презерватив, и убрал его в карман, завязав узлом. Потом тщательно протер все, к чему прикасался.

Вернулся в номер, протер все и там, оделся, собрался и вышел.

Заспанная девушка у стойки регистрации сказала ему:

— Рано вы.

— У меня поезд. Так бы спал себе да спал, — ответил он.

— Как вам у нас?

— Понравилось, — Михаил ответил искренне. Ему и в самом деле было очень хорошо.

«Мне нельзя сегодня в школу, — думала Саша. — Никак нельзя».

Ей даже снилось, что она входит в класс, а там вместо историка — Вера Павловна. Смотрит на нее и говорит укоризненно:

— Опаздываешь, Александра, а еще и историка убила. Директору теперь замену ему искать. И мне, думаешь, легко? Я могла бы дома спать. А приходится вместо него урок вести, чтобы вы по коридорам не болтались. Александра, я разочарована!

Но она пошла — просто потому, что больше идти ей было некуда.

Саша уселась на место, вытащила тетрадь и учебник и стала напряженно ждать начала урока. Народу в классе было мало как никогда. Вадим не пришел, и вокруг Полины пустовали сразу несколько мест. Она выглядела так одиноко, что Саша едва не позвала ее к себе.

Дверь открылась, и историк вошел.

Первым Сашиным чувством было облегчение, но она не спешила радоваться. Она не знала, когда и что должно произойти.

Историк был не таким, как обычно: нервным, взволнованным. Часто заговаривался и замолкал посреди фразы. Что-то беспокоило его…

Саша следила за ним и украдкой оглядывалась на Черепаховую Кошку за окном.

— Ну пожалуйста, — тихонько шептала она, — пусть это не сильно ему повредит. Пусть он только отстанет от Полины.

А на первой перемене все вдруг зашептали. Лица у одноклассников стали серьезными и сосредоточенными. Ленка Рябова тихо сказала что-то Полине. Та беспомощно оглянулась на Сашу и вроде даже хотела подойти. Сашино сердце взволнованно дрогнуло.

«Что?» — спросила она одними губами, но Полина, чуть поколебавшись, отвернулась.

Саше было трудно подойти к кому-то из одноклассников. Она вдруг поняла, что очень давно не общалась ни с кем из них. Это было странно и даже немного обидно, как будто она была изгоем, которого с миром связывала только Полина. Странная Полина с сумасшедшей матерью, занавеской из волос и боязнью четверок.

— Лена. — Саша подошла к Рябовой и тронула ее за костлявое плечо. Сердце билось так, словно она решилась прыгнуть на тарзанке с моста.

— А? — Рябова выглядела удивленной, как если бы с ней заговорила картина со стены.

— Лен, что случилось? Что-то ведь случилось?

— Ну… Как бы… Как бы да, — зашептала Рябова. — Только не совсем еще все ясно. Просто, понимаешь… Понимаешь, говорят, что Вадим — наш Вадим, что он… Ну, что ли, при смерти — или как это называется. Реанимация, все дела. Как-то так, по ходу.

— Реанимация?

— Ну да.

— А что?.. А как?.. А почему?..

— Слышь, я не знаю. Разное, по ходу, говорят. По голове ему, что ли, дали. Девушку он, что ли, защищал…

— Яну?

— Ну типа, да. Говорят, что она дочка нашего придурочного. Ну — историка.

— Яна? Дочь историка?

— Слышь, че ты пристаешь ко мне? За что купила, за то продаю.

Рябова развернулась и ушла. Казалось, она обрадовалась, что с Сашей не нужно больше разговаривать. И это было обидно. Очень обидно.

Саше захотелось быть сейчас с людьми; обсуждать, переживать и искать в разговорах подтверждение мысли, что она не виновата. Но никто не хотел принимать ее в свой круг.

Тогда Саша стала подслушивать. Села на свое место в классе и начала вытаскивать из придуманных шкафов густо исписанные шелковые платки. И на одном прочитала: Янку отбивал… Говорят, трое было… У самого Янкиного дома… Чуть ли не в подъезде…

Янка. Историк. Две крохотные фигурки — клякса, вытекшая из его нарисованного плеча.

Она была виновата. И Вадим умирал сейчас в больнице из-за нее.