Театр Черепаховой Кошки

Глава шестнадцатая ЯХТЫ

Внизу небольшая толпа: может быть, человек тридцать. Все стоят, задрав головы вверх, и глазеют. Из здания телеканала напротив через дорогу бежит оператор, камера уже у него на плече.

Кажется, никому не приходит в голову вызвать полицию, и только за минуту до того, как Виктор падает, полный высокий мужчина в короткой дубленке достает из кармана мобильник и набирает номер дежурного. Он начинает объясняться с диспетчером и испуганно замолкает: там, наверху, что-то происходит. Фигурки перемещаются. В какой-то момент одна сливается с другой, потом они разделяются, но это разделение выглядит очень странно, и мужчина в дубленке с запозданием понимает, что кто-то падает. Он делает шаг вперед и вытягивает руки, словно хочет поймать летящего, потом останавливается, глядя вверх, а руки все еще вытянуты, и в правой надрывается диспетчер:

— Алло! Что там у вас?! Вы будете говорить или нет?!

Мужчина в дубленке снова подносит трубку к уху.

— Да, — отвечает он. — У нас тут человек на крыше.

— И что он делает? — спрашивает диспетчер.

— Кажется, сейчас он висит в воздухе.

Диспетчер интересуется, в каком смысле — висит? Но мужчине в дубленке и самому интересно это узнать, а потому он просто называет адрес и нажимает «отбой».

Саша видит, как голова ее отца ударяет в лоб Черепаховой Кошке. Время растягивается и немного искажается. Все происходит медленно-медленно, и Саша уже не знает, видит ли она то, что происходит на самом деле, или просматривает шелковые платки.

Голова отца касается головы Черепаховой Кошки, и Саша думает, что вот сейчас Кошка не подведет — не должна подвести. Вот сейчас папа провалится в парящую в воздухе комнату и встанет рядом с рамой, на которой натянут белый шелк. Помашет ей рукой, чтобы не волновалась…

Но он проходит сквозь Кошку, будто она призрак. Или просто проекция: дрожащее изображение на белом полотне экрана.

— Папа! — кричит Саша, протягивая к нему руку, и сама едва не падает, но успевает удержаться на парапете. — Стой!

Он вдруг останавливается. В этот момент Саша слышит громкий хлопок, будто под ветром раскрылся парус. Черепаховая Кошка — эфемерное изображение — все еще колеблется в воздухе. По ней идут волны, словно по поверхности пруда, в который кто-то бросил камень.

И тогда Саша видит: то, что она все это время принимала за окно, на самом деле не что иное, как шелковый отрез, на котором нарисована мастерская, и только Черепаховая Кошка — изображение, наложенное поверх. Отец падает прямо на шелк и повисает там, покачиваясь, как в гамаке. Он выгнут в позвоночнике, ноги его в старых стоптанных ботинках торчат вверх, штанины задрались, обнажая худые волосатые ноги, руки пытаются опереться о ткань. Выходит не очень — и все-таки он жив и не падает.

В этом есть что-то странное и чуждое: чужая, вещественная магия. Саша словно заразилась ею от Славы. Она принимает новое умение как подарок, с благодарностью. Наклоняется вперед и ухватывает шелковый уголок, бьющийся по ветру. Изо всех сил дергает гамак, полагая, что отца так просто к себе не подтащить; дергает — и падает с парапета под крышу: шелковый парус скользит к ней так же легко, как игрушечная лодочка, которую тянут за нитку.

Отец падает с ней рядом. Он бледен, и губы его слегка шевелятся, но Саша даже не пытается уловить, что он говорит. Пока ей достаточно того, что он жив.

Шелковая ткань безжизненно повисает на парапете. Лежа на полу, Саша видит нарисованную на ней лампу и часть деревянной неошкуренной рамы для шелка.

Отец встает, протягивает руку и говорит:

— Пойдем отсюда поскорей. Наверняка кто-то вызвал полицию.

Саша встает, и они спускаются на первый этаж.

Когда они выходят из подъезда, их никто не видит, и Саша думает: как удачно, потому что именно сейчас ей больше всего хочется сделаться невидимкой. Она берет отца под руку, тесно прижимается к нему боком и с интересом вглядывается в лица зевак. Саше хочется угадать, кто действительно переживал, а кто стоял тут только из праздного любопытства.

В середине толпы она выхватывает взглядом совсем молоденькую нескладную девушку: она высокая и очень худая, а из-под шапки выбиваются ярко-рыжие волосы. Ее костлявые ноги с широкими коленками затянуты в оранжевые колготки, поверх которых надета короткая юбка. Девушка прячет руки в карманах куртки, сутулится и шмыгает носом. Саша почему-то знает, что ее зовут Лиза Тургенева. Она смутно припоминает, что видела ее имя на платках, связанных с отцом, которому эта девушка отчего-то важна. Но времени разбираться нет (Саша не понимает, откуда возникло ощущение, что у нее совсем мало времени), и она, отпустив руку отца, подходит и говорит:

— Не будь дурой, Лиза. Я тебя только об одном прошу: не будь дурой.

И отходит, сомневаясь, много ли пользы принесет такая терапия. А Лиза вздрагивает и изумленно смотрит ей вслед.

Отец догоняет ее, обнимает за плечи и спрашивает:

— Куда поедем? Домой?

Саша отвечает:

— Домой, — потому что очень хочет к маме. Думает: вдруг и с мамой произошла такая же чудовищная ошибка, как с отцом. Вдруг мама тоже ее любит. Саша хочет в это верить, но, желая убедиться, трусливо разворачивает платок. Там нарисовано, что мама не дома.

— Ей страшно, — шепчет Саша.

— Кому? — изумленно переспрашивает отец.

— Маме. Она не дома. Вокруг лес и много снега. Там кто-то ужасный, и маме очень хочется от него убежать.

И тут Саша набирает воздуха в грудь и кричит что есть силы:

— Беги!

Ее глаза полны слез, Виктору приходится придержать дочь за локоть, потому что ноги ее подгибаются.

На них оборачиваются, и он старается увести Сашу подальше от толпы, тем более что как раз в этот момент подъезжает полицейская машина.

— С чего ты взяла? — с тревогой спрашивает он по пути. Но понимает, что спросил глупость, потому что если его дочь смогла остановить падение с крыши, то ясновидение — вообще игрушки по сравнению с этим.

— Ты ее любишь? — спрашивает Саша. — Маму?

— Да, — не подумав, отвечает Виктор. Он твердо знает, что если бы подумал, то не сказал бы «да» так определенно. Начал бы сомневаться, взвешивать, но «да» вырывается будто само собой, словно вытянутое за суровую нитку.

— Это хорошо, — бросает Саша и идет к дороге: чуть в сторону от бело-синей полицейской машины, туда, где как раз паркуется такси. Это старый «шевроле» с номером 607. Виктор обгоняет ее на полшага и, наклоняясь к полуоткрытому окошку, спрашивает водителя:

— Свободен, шеф?

Шофер машет головой, приглашая садиться:

— Свободен.

Саша с отцом забираются на заднее сиденье. Саша пробирается первой и плюхается на чью-то сумку. Замечает ее слишком поздно, а потому больно ушибает бедро: из сумки торчит рукоятка расчески, и Саша знает ее. И Виктор ее тоже знает. Они могут не видеть друг друга, живя в одной квартире, но расчески, ботинки, баночки с кремом и зубные щетки — это то, что вечно мозолит глаза и врезается в память. Саша роется в сумке и находит мамин паспорт.

Тем временем водитель отъезжает от обочины и спрашивает:

— Вам куда?

Отец растерянно смотрит на Сашу. А та принимает делано беспечный вид и говорит:

— Мне мама говорила, что сегодня ехала на «Шевроле». И номер был 607. Наверное, это были вы.

— Может, и я. — Водитель пожимает плечами. — Ехать куда?

— А вот куда маму отвезли.

— Буду я всех помнить, ты голову мне не морочь. Мне адрес нужен! — Водитель нервно подергивает плечом.

Саша прищуривает правый глаз и, немного пожевав губу, говорит:

— Она ногу подвернула. Ее дядя Миша до машины донес на руках.

И водитель, готовый уже высадить пассажиров, выдыхает, расслабляется и ерзает, устраиваясь за рулем поудобнее:

— А! Эту помню. Это за город, что ли? В яхт-клуб?

— Да.

Водитель включает музыку погромче — что-то клубное, монотонное, с раздражающе вязким ритмом, но Саше и отцу это сейчас только на руку. Они тихо переговариваются, сидя на заднем сиденье.

— Что у нее с ногой? Дядя Миша — это…

— Па, я почти ничего не знаю. Не мучь меня, я устала.

Саша наклоняет голову, пряча губы и подбородок в высокий стоячий воротник.

Отец обнимает ее за плечи, притягивает к себе и целует в макушку — как в детстве целует, нежно и сильно. Она поднимает глаза.

— Как ты это делаешь? — спрашивает Виктор.

— Что? — Саша слабо улыбается, не понимая, о чем он говорит.

— Такси вызвала, — шепчет отец. — На крыше меня спасла.

— Я ничего такого не делала. Я ничего не могу, пап. Это все Черепаховая Кошка.

И тут она замолкает, потому что вдруг осознает, что Кошка была только проекцией, а мастерская с послушным художником — картинкой, нарисованной на шелке, как очаг в каморке у Папы Карло. Хотя, может быть, где-то в другом, совершенно особенном месте и в самом деле были Черепаховая Кошка и ее послушный художник. Или не были? А если не были, значило ли это, что она сама могла…

Саша зажмуривается и крепче прижимается к отцу. Они выезжают за город.

Рита поворачивается и бежит, и первая мысль, которая приходит ей в голову: «Какая же я идиотка!» С больной ногой, на высоких каблуках: далеко ли она сможет уйти? Нога, подтверждая, отзывается болью. Сначала это просто что-то обжигающее, как кипяток, а потом сразу и горячее, и острое, словно только что выкованный кинжал. Рита не разрешает себе слушаться боли, она настраивается терпеть, потому что если она добежит до главного корпуса, то сможет отдохнуть, а потом ее отправят в больницу, к божественным обезболивающим уколам.

В главном корпусе обязан кто-то быть: ну хотя бы охрана. Да, охрана ей сейчас бы очень подошла. Ну или сигнализация. Она может сделать как в фильмах: разбить окно, чтобы на пульт поступил сигнал и приехала полиция.

Но до главного корпуса далеко, и Рита бежит.

Михаил поворачивается и видит ее.

Сначала ему даже смешно: уж очень медленно она бежит и выглядит при этом неуклюже. Потом он раздражается, и в первую очередь на себя: как-то вдруг приходит осознание, что он купился на внешность. Ему казалось само собой разумеющимся, что такая маленькая и хрупкая пигалица будет смотреть на него снизу вверх, ждать защиты и покровительства, будет молчаливой и покорной. А у нее оказались в голове такие тараканы…

«Ну что ж, — думает Виктор, — поиграем в догонялки. Но, чур, тогда никаких правил».

Он снова вспоминает горничную в темной подсобке гостиницы, и скулы его сводит от предвкушения. Правда, ему смутно вспоминается, что с горничной он переборщил: вроде бы слишком сильно хрустнули кости черепа, ударившись о выложенный плиткой пол, — но раз уж Рита не остается в рамках, кто обязывает его вести себя хорошо?

Михаил прикрывает отпертую дверь домика, медленно натягивает перчатку. Шевелит пальцами, расправляя на руке тонкую черную кожу. Прищуривается, на глаз определяя расстояние до Риты: нет, так он догонит ее слишком быстро, даже не запыхавшись. Стоит, пожалуй, отпустить ее подальше.

Она отбегает еще немного, еще, еще… И в тот момент, когда Михаил говорит себе «пора!», его правая нога резко дергается, ступня едет вперед, и он падает, больно приземляясь копчиком на очищенное от снега крыльцо, а голова его бьется о дверь. В глазах темнеет. Михаил уверен, что не делал шага вперед и не оскальзывался — он еще не сошел с ума, чтобы не отдавать себе отчета в том, что он сделал и чего не делал. Ощущение от падения у него остается такое, словно из-под ног резко выдернули половик. Но, конечно, половика нет, и никто его не дергал. Об этом надо будет подумать, но чуть позже, после игры, которая обещает стать весьма заманчивой.

Михаил садится, пережидает пару секунд, чтобы рассеялась темнота перед глазами, и встает. Рита уже далеко. Теперь придется бежать за ней в полную силу. Но это неважно, потому что добежать до ворот, где сидит охрана, она все равно не успеет, а корпуса пусты, и мальчикам на входе сказано, что он собирается развлекаться, и не их дело, что тут происходит.

Михаил спрыгивает с крыльца и бежит за Ритой. И от этого неспешного, размеренного бега за жертвой, от морозного воздуха, который проникает в легкие, от того, как разгоняется кровь и как мозг наполняется хрустальной, прозрачной ясностью, Михаилу становится по-настоящему хорошо. Он даже притормаживает немного, чтобы догонять ее чуть дольше, — это словно придержать оргазм, наслаждаясь физически оформленным чувством предвкушения.

Рита оборачивается и смотрит на него. Буквально секунду — но этого вполне достаточно, чтобы он мог ощутить полную над ней власть. Она как подранок, как придушенная мышь, которую кот выпустил из когтей: шарф выбивается из ворота неуклюжей петлей, капюшон слетел с головы, и пропитанные потом волосы липнут к щекам, закрывают глаза, мешая смотреть.

Она видит, как Вестник соскакивает с крыльца: что-то, должно быть, задержало его, но теперь он приближается пугающе быстро. А вместо ноги у Риты уже пылающий штырь, и она как лошадь, которой ставят тавро: ставят все снова и снова.

Главный корпус еще очень далеко. Недостижимо далеко. Но зато слева — длинное, сайдингом отделанное строение, гигантский сарай с высокими стенами. Можно спрятаться там; ясно, что это отсрочит неизбежное лишь на пару-тройку минут, но иного выхода Рита вообще не видит.

Она сворачивает к строению, вылетает на широкую асфальтированную дорогу. Сердце колотится, словно просит выпустить его из пугающей клетки Ритиного тела.

Дорога упирается в огромные ворота, в которых прорезана калитка.

«Заперто. Должно быть заперто», — думает Рита и дергает ручку.

Дверца оказывается открытой.

Рита проскальзывает внутрь и захлопывает ее за собой. Секунду или две рука нашаривает замок или запор, но ничего не находит.

Времени совсем мало, и Рита бросается вглубь, выставив перед собой руки: вперед, в темноту, как можно дальше от входа.

Что-то мягкое и теплое касается ее шеи, потом пробегает с другой стороны по волосам, а потом Рита ударяется грудью и подбородком обо что-то жесткое — и это шест, довольно толстый металлический шест.

Наконец Рита достигает стены.

Она стоит там, ладони прижаты к кирпичам, и кончики пальцев пробегают по заполненным цементом швам между ними. Внизу, под ногами, какая-то рухлядь, и в нее упираются носки сапог. Сбоку что-то большое, похожее на шкаф. Бежать больше некуда, ха-ха-ха. Единственная надежда на темноту, но тут Рита думает:

«А что, собственно, помешает ему включить свет?»

Ехать долго, отец, приобняв Сашу за плечи, молчит. Таксист смотрит на дорогу, кивая головой в такт клубному ритму.

А Саша может сосредоточиться на платках.

Сначала все как-то смазано. Наверное, из-за того что крыша отняла много сил и внутри пустота, от которой хочется сбежать под одеяло, в теплую комнату, и чтобы липовый чай с малиной, и мама с папой тихонько переговариваются на кухне, а потом приходят на цыпочках и спрашивают принеститебечегонибудь, а у Саши один ответ посидитесомной, и они сидят по обеим сторонам кровати столько, сколько ей хочется. Но с мамой беда, и расслабляться нельзя.

Саша крепко зажмуривается, потом открывает глаза: так создается иллюзия, что видишь четче, — и выхватывает очередной платок.

Мама бежит. Она бежит, а Михаил — на платке так и написано «Михаил», с вензелем после залихватской «л» в конце, словно он гордится своим присутствием, — Михаил собирается ее догонять.

— Далеко еще? — спрашивает Саша водителя.

— Минут пятнадцать, — отвечает он, и Саша чувствует дикую досаду, потому что ясно: они не успевают. Пятнадцать минут — это слишком много, и Саша нервно дергает край платка, чтобы убрать его прочь. Сначала платок почти не поддается, а потом вдруг освобождается, словно зацепился за что-то или был придавлен ощутимым весом. Саша откидывается на спинку сиденья.

Виктор почти не замечает этого. Он даже не замечает, что Саша задает водителю вопрос.

Он уже не ощущает блаженного чувства освобождения, и это не только тревога за Риту. В желудке ворочается холодная изжога, и страх сдавливает диафрагму: хорошо знакомый страх смерти.

Запойная баба поворачивает к нему отечное лицо, встряхивает остатками когда-то шикарных волос и закидывает одну иссохшую ногу на другую. В глазах ее упрек и торжество.

— Не стоит со мной играть, — говорит она хриплым пропитым голосом. — Далеко от меня еще никто не убегал. Тем более победитель. Зрители ждут феерического окончания сезона. Даже хорошо, что ты не упал с крыши: это элемент непредсказуемости, интрига, которую все так любят… Как ты считаешь, а? Лизе Тургеневой это должно понравиться. Это проберет ее до костей. До костей, — и она хохочет и отхлебывает из горла захватанной бутылки дешевый виски. — Ты готовься, мой дорогой, я совсем-совсем рядом. Скоро я обниму и поцелую тебя, мой сладкий. Ангел Смерти, мой Вестник, уже ждет.

Видение так ярко, что Виктор почти уже не понимает, где находится. Только рука, обнимающая дочь за плечо, дает ему ощущение связи с реальностью. Одновременно и прочной, и очень тонкой связи.

В дальнем конце строения приоткрывается незапертая дверь. Темнота перестает быть плотной и наполняется гигантскими силуэтами, которые пугают Риту. Потом свет становится ярче, глаза привыкают, и Рита понимает, что вокруг нее — яхты, установленные на подставки: от пола до днища к ним тянутся железные шесты, и яхты похожи на многоногих жирафов. Носы их закутаны тканью, и края ее свободно свисают в проходы.

Справа от Риты — огромные окна, но сейчас они забраны глухими ставнями. Поэтому так темно.

«Эллинг. Вот как это называется — эллинг». Рита вспоминает полузабытое слово, и это почему-то успокаивает ее ненадолго.

— Дорогая, — зовет ее Вестник. Слово эхом отдается под потолком, и — ап! — страх снова на месте, словно дрессированная собачка на тумбе.

Рита чуть не вскрикивает: так напряжены ее нервы — но сдерживает крик. Ей не хочется, чтобы Вестник нашел ее слишком быстро.

Дверь закрывается, рассеянный свет меркнет.

— Ку-ку, — шепчет он в темноте. — Цап-царап.

Рита ждет, что включатся электрические лампы под потолком, люминесцентные, будто посиневшие от холода. Их огни всегда подрагивают, прежде чем разгореться, но эти — Рита знает — будут дрожать по-особенному. Впрочем, в эллинге не холодно. Даже тепло и немного душно, и, возможно, тут есть отопление, потому что по ее спине уже бежит струйка пота, и свитер липнет под мышками десятками жестких ворсинок.

Рита ждет, когда зажгутся лампы, и она станет видна как на ладони, но лампы не зажигаются.

Вестник идет к ней в полной темноте.

Когда Михаил открывает дверь эллинга, он все еще зол и раздосадован, но по мере того, как глаза его привыкают к полутьме, плохое настроение улетучивается. Рита придумала неплохую игру — думает он и делает себе мысленную заметку: стоит, наверное, держать себя в руках и оставить Риту в живых, чтобы поиграть хотя бы еще один раз. Или он все-таки женится на ней… Все может быть.

Он прикрывает дверь поплотнее и осторожно идет вперед, вытянув руки и прислушиваясь. Из живота поднимается к горлу неудержимый детский восторг, который немедленно перерастает в возбуждение. Возбуждение приходится сдерживать, от этого начинает колотиться сердце, и какое-то время Михаил не слышит ничего, кроме собственного сердца, стук которого отдается в ушах, но потом успокаивается и сразу получает вознаграждение: что-то шуршит у дальней стены эллинга.

Он направляется туда.

Рита понимает, что свет не зажжется: то ли Вестник не нашел выключателя, то ли электричество отключено. Темнота придает ей уверенности в себе. Рите надо пробраться к двери и выскользнуть наружу. Тогда у нее появится шанс.

Она начинает медленно красться вдоль стены, и с первым же шагом в темноте, словно под водой, перемешиваются лево и право, верх и низ. Рита уже не уверена, где находится дверь. Все, что ей остается, — двигаться вперед и ждать, когда кирпичи под ее пальцами сменятся гладким железным полотном.

Почти сразу она врезается в огромный шкаф. Дверца тихонько поскрипывает, и Рита замирает, моля бога, чтобы преследователь не понял, откуда исходит шум. Ничего не слышно: ни дыхания, ни шагов — ничего, и Рита продолжает идти дальше, хотя тишина тоже тревожит ее, потому что, где Вестник, — непонятно.

Сразу за шкафом ее бедро ударяется об острый угол — до стены не достать. Рита на ощупь пытается определить, что это, и касается прохладного и гладкого бока. Под ним — пустота, потом рука натыкается на иглу, и становится ясно, что это — швейная машинка. Следом за ней — верстак. Ритины пальцы пробегают по инструментам. Все они слишком маленькие для того, чтобы служить оружием, даже молотки, но потом среди них обнаруживается гигантский разводной ключ. Рита хватает его и прижимает к груди.

Она думает о Вите, преодолевая один темный метр за другим. Думает, как виновата перед ним. И как бы было хорошо, если бы он пришел и спас ее. И почему он так похудел? Надо будет отправить его к врачу.

Долго прижимать разводной ключ к себе не получается: левая рука нужна, чтобы держаться стены.

Рука скользит по кирпичам, потом на пути встречается что-то, потом еще что-то, но Рита ускоряется и не вдумывается. Она листает встающие на пути предметы, как страницы книги, которую листаешь потому, что закрой ее — и станет страшно, страшно, страшно. Мысли только о том, чтобы не цокнуть каблуком, хотя больная нога так и норовит подвернуться еще раз. Хочется сказать ей: ты, милая, потерпи до дома, но это же так глупо — разговаривать с ногой.

А потом — угол. Левая рука — благословенная рука — скользит чуть впереди и натыкается на него. Длинная стена пройдена. Надо повернуть направо, и в нескольких шагах будет дверь. Незапертая, если повезет. И если совсем повезет, то с задвижкой снаружи, хотя трудно представить, зачем снаружи может быть задвижка.

Рита медленно поворачивает. Нога пульсирует, боль в ней разгорается, и приходится стискивать зубы.

В бескрайнем пространстве эллинга тихо. Тонконогие яхты с замотанными мордами стоят очень спокойно. Они как лошади, на которых надели сумки с зерном: чтобы жевали полусонно, были довольны и не доставляли хозяевам хлопот.

Рита шагает вперед. Хромота с каждым шагом усиливается, потому что боль становится совсем трудно терпеть.

И когда Вестник кладет руку ей на плечо и говорит «цап-царап», она почти счастлива, потому что все кончено, и бежать не придется.

Он забирает у нее из руки разводной ключ и прижимается к ней бедрами. Рита чувствует, как он возбужден. Начинает вырываться. Хотя это она делает зря.