Театр Черепаховой Кошки

Глава десятая ВАДИМ

Их и в самом деле было трое. И, в принципе, они были не агрессивными. Орали, переругивались, играли мышцами, носили при себе ножи, были всегда слегка, а иногда и очень пьяны, но докапывались до кого-нибудь редко.

— Я ваще не понимаю, че на меня нашло вчера. — Силин помотал крупной головой на манер циркового медведя. — И ладно, была бы девка прикольная, а то фиг что, смотреть не на что. Че ты, Гера, к ней прицепился, а?

— Да лана тебе, Силыч, — вместо Геры ответил ему Груздев. — Ну бывает, че. Главное, вчера так по приколу казалось, да?

— Найдут нас, — сказал третий, и по интонации было непонятно, спрашивает он или утверждает.

— Молчи, Гера, — ответил ему Силин, — кто нас найдет? Свидетелей не было, следов вроде не оставили. Девка напуганная была, не узнает никого. А пацан, скорее, кони двинул. Не рыпайтесь, главное. И на месте на том не тритесь. Пронесет.

Гера всхлипнул. Он не мог не думать о том, что случилось вчера, когда они сидели на детской площадке и пили пиво. Было темно и морозно.

Когда пиво ударило в голову, Гера начал чувствовать легкое возбуждение. Секса у него не было уже недели три, и он, в который уже раз, начал думать, как найти себе подходящую бабу: добрую и без заморочек. Он и сам считал себя добрым парнем, который если и ругается, то по делу, а руку поднимает только в исключительных случаях.

Гера хлебнул еще пива и понял, что сейчас как раз такой исключительный случай. Он уже давно смотрел на парочку, которая целовалась возле соседнего дома. Гера думал про себя, что мог бы стерпеть один поцелуй, но эти лизались уже минут пятнадцать. Казалось, пацан нарочно дразнит его.

— Смори, Силыч, — сказал Гера Силину, — какая там девка прикольная. Как думаешь, не жирно пацанчику будет?

Силин встал и с усилием разогнулся. Он все делал медленно и основательно, и Гере с Груздем это нравилось.

— Ну пойдем, глянем, — сказал он. И действительно пошел вперед. По пути швырнул в снег опустевшую пивную бутылку, и она беззвучно зарылась в белое. Силин отер и размял руки, как гимнаст, который готовится к упражнениям.

— Слышь, — сказал он, подходя, — поделись девочкой, мужик. А то мы чего-то заскучали.

Яна вздрогнула. Вадим тут же прикрыл ее плечом и, отступая, стал теснить назад.

— Ребят, вы чего? — спросил он, выигрывая время. — Это же моя девушка.

И Вадим сделал вид, что целует ее в щеку, а сам шепнул:

— Я отвлеку, ты — за помощью.

Яна кивнула. Ей стало очень страшно.

— Так я и не говорю — отдай. Я говорю — поделись, — заржал Силин. — Мы маленько попользуемся и вернем.

— Ну хорошо, давайте договоримся, — мирно сказал Вадим.

— О как! — Силин обернулся к Герычу с Груздем, словно приглашая удивиться вместе с ним. Повернувшись, он подставил Вадиму левую щеку, и Вадим ударил.

Вадим ударил Силина и толкнул оцепеневшую от ужаса Яну, крикнув ей: «Беги!» И если бы он не отвлекся на Яну, то, вероятно, не пропустил бы удар от Геры и выиграл бы время. Этот удар повалил его на снег.

— Девку держи! — крикнул очухавшийся Силин, Груздь побежал за Яной. Забыв о себе, Вадим повернул голову посмотреть, успеет ли она уйти, но тут же получил ногой в живот.

Встать ему не дали. Просто молча и жестоко били.

Яна бежала к проспекту. Она не чувствовала, как ноги касаются земли, как морозный воздух врывается в легкие — не чувствовала почти ничего. Даже звуков не слышала, и были только огни домов, ветер в лицо и страх за Вадима. И было чувство, как будто она — птица, которая летит над бушующим морем в стремлении достичь маяка.

Яна выскочила к проспекту и остановилась. Тут было людно. За дорогой темнела школа с освещенным окошком раздевалки, где не ложился еще спать ночной сторож. Поодаль сгрудились на дороге машины. Вплотную к заднему бамперу темного высокого джипа стояла старая иномарка. Рядом была припаркована гаишная машина со включенной мигалкой. Гаишник ходил тут же и что-то записывал на закрепленном на планшете листе.

— Помогите! — крикнула Яна и бросилась туда.

Гаишник, крупный мужчина с выступающим даже из-под зимней формы животом, увидел ее и удивленно вскинул бровь. Яна подбежала и схватила его за рукав.

— Там человека бьют! Ну скорее, ну пожалуйста!

— Дее-евочка, я ж не полии-иция. Звони 02,— протянул гаишник. — У меня тут — видишь?.. — И он сделал широкий жест рукой, очерчивая место аварии.

— Ну пожалуйста! — Яне уже не хватало воздуха. — Вы же… Вы же… Его же там…

Гаишник поколебался. Яна пристально смотрела ему в глаза и видела, что сейчас он ей поможет, сейчас…

И тут из-за джипа вынырнула еще одна фигура, такая же рослая и пузатая, но уже в дубленке и с толстыми перчатками, зажатыми в одной руке.

— Чего еще случилось? — спросил мужчина.

— Там Вадима бьют. Помогите, — шепнула Яна.

— Так чего ж ты стоишь, командир? — крикнул мужчина. Он подхватил Яну под мышки и поставил ее на тротуар, а потом рявкнул: — Где?

Яна побежала во дворы, а он схватил ее за руку и, поняв направление, поволок за собой, а сзади бежал гаишник, и Яна краем глаза видела его зеленый светоотражающий жилет. И, кажется, следом бежал водитель старой иномарки, но это Яна помнила уже совсем смутно.

Во дворе было безлюдно. Силин, Груздь и Гера сбежали сразу, как только Груздь вернулся и сказал, что девка смылась, и надо сваливать.

Только Вадим лежал на снегу с разбитым лицом, в странной позе, больше похожий не на человека, а на мистическое существо с гравюры Гойи.

Рите понравилось писать рассказ вместе с Вестником. Ей казалось, что так она узнавала человека лучше, чем узнала бы на свидании. Рита ловила его настроение, входила в его ритм, начинала дышать и думать как он.

Она была счастлива до той минуты, когда увидела рассказ в Интернете: ей показалось, что Вестник начисто переписал весь текст. Рита открыла файл у себя на компьютере, стала сравнивать и обнаружила потрясающую вещь: Вестник менял совсем немного: тут слово, там — короткую фразу. Но интонация, оттенок, а иногда даже смысл предложения от этого становились иными.

Рита не знала, как к этому относиться, и сначала немного обиделась. Но обидно было до первых отзывов. Читатели пришли в восторг. Жюри тоже было в восторге. Рассказ победил с огромным отрывом. Рита была счастлива. Раньше она никогда не побеждала.

— Спасибо тебе за подарок, — написала она Вестнику в аське. — Самый лучший в мире подарок.

— Не за что, — ответил он. — Ты все сделала сама. Я только помог.

Рита подумала, что так происходит и в жизни: приходит кто-то совершенно твой, любимый, единственный. Приходит и корректирует — по слову, по строчке, и ты незаметно становишься другим человеком. Наверное, это и есть любовь.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Слушаю музыку.

— Какую?

— Сейчас покажу.

Вестник прислал файл.

Это оказалось танго. Сыгранное на синтезаторе, лишенное оттенков — пустая мелодия, как винная бутылка без вина, как мертвая лошадь, как корона, где от бриллиантов остались лишь мелкие выемки.

— Как тебе? — спросил он, выждав пару минут.

— Замечательно, — Рита вынудила себя написать это. Настроение ушло, но она держалась за Вестника изо всех сил. Одиночество было страшнее. И к тому же, подумала Рита, все это мелкие придирки: Кейдж вместо Траволты, выхолощенная музыка… Все это не делает человека хуже. Ей, в конце концов, уже не семнадцать, она взрослая женщина и знает, что люди не идеальны и надо принимать их такими, какие они есть.

Вестник печатает… — сообщала аська, но Рита не стала дожидаться его реплики.

— Знаешь что, — написала она и выключила надоедливое безжизненное танго, — мне неважно, что ты подумаешь, но я должна сказать. Я должна сказать, что ты — единственное, что есть у меня в жизни. Самое лучшее, самое светлое. Никто не говорил мне, что я красивая, уже, наверное, сто лет. Никому не было интересно со мной разговаривать. Все считали, что я пишу отвратительные рассказы. Я только с тобой почувствовала, что не жалкая, что красивая и что хоть что-то еще могу. Я живу с тобой. Живу тобой. А без тебя — умираю.

Михаил недовольно поморщился. Это было уже слишком. Сверх меры. Безвкусно и сопливо. Он не хотел признаваться себе, но временами Рита его чудовищно раздражала.

— Я люблю тебя, — написала она, немного помолчав. — Вот и все, что я хотела сказать.

Было страшновато. Аська молчала. Потом появились синие косые буковки Вестник печатает… — и все снова замерло.

А потом он написал: «Я люблю тебя больше жизни», — и рядом со строчкой желтый смайлик протягивал Рите пышную алую розу.

— Как жаль, что ты далеко…

— Я рядом, — ответил он, — я совсем рядом с тобой, словами на экране. Слова — это очень много. Я могу описать, как касаюсь тебя пальцами, как обнимаю ладонями твое лицо (и тут Михаил вспомнил, как обнял лицо горничной, ударил ее головой об пол, как хрустнули, ломаясь, кости черепа, — и прикрыл глаза, переживая нахлынувшее наслаждение) и как мои губы касаются твоих, сначала едва-едва, потом прижимаются ближе…

— Стой! — написала Рита. — Стой. Прекрати. Не могу так. Прости. Но так неправильно. Писать рассказ — это одно, а вот так — я не хочу…

— Прости, — написал он, и аська замерла.

Рита с волнением смотрела на ее маленькое окно, кляня себя за то, что так неуклюже все испортила.

— Прости… — еще раз написал он. — Но чего же ты тогда хочешь?

— Я бы хотела, чтобы все это произошло в реальности.

— Вот как? А как же муж?

— Мужа как будто нет. Понимаешь? Вот он сейчас дома, а тут тихо, как в могиле. И я как будто одна. Ему совершенно неинтересно, что я тут делаю. А мне неважно, чем занят он. И по-другому уже не будет, я это точно знаю.

— Хорошо, — ответил Вестник. — Тогда я приеду. Когда ты позовешь. Если ты позовешь…

— Я позову, — написала Рита.

— Самое лучшее видео канала СЛТ. Второй из финальных сюжетов…

Ведущая говорила с придыханием, но выглядела почти целомудренно. Виктора это успокоило: он не хотел возбуждаться, глядя на нее, потому что знал, что где-то сидит отвратительный толстяк, пускает слюну и держится за ширинку.

Но Виктор все равно не мог смотреть на ведущую равнодушно. И тогда он подумал, что, кажется, это в порядке вещей: жгучее желание всегда рядом со смертью. Солдаты, врываясь в город, насилуют женщин — солдаты, которые только что шли по трупам, которые видели смерть своих товарищей. Повешенные кончают за секунду до смерти: так говорит легенда о мандрагоре.

Смерть заставляет желать, словно для того, чтобы приговоренный в полной мере насладился жизнью в последние свои минуты.

— Игорь, — сказала девица, — наше второе место. Славный Игорь, сегодня твой звездный час. Ты знаешь, как я люблю тебя. И будь моя воля, первое место было бы за тобой. Но решаю не я… Решает случай. Голосование — дело случая. Один поленился набрать номер, другой поленился. Третий вообще умер, едва дотянувшись до трубки. Четвертого отвлекли, пятый заболел. И вот ты только второй, хотя разница в голосах ничтожна. И это несправедливо. Жизнь вообще несправедлива. В отличие от смерти. В смерти все равны. Смерть любит тебя, Игорь. Тебя есть за что любить. Господа зрители, его есть за что любить. Игорь самый верный поклонник нашего шоу. Он активно голосовал за победителей прошлого сезона. Он смотрел каждую нашу программу по многу раз — даже те выпуски, которые не касались непосредственно его. А как он жаждал выиграть! Как он боролся за победу! Это достойно уважения. И теперь он готов спокойно и с достоинством принять неизбежное. Игорь, позвони мне сразу после передачи. Вот телефон, если ты забыл.

Острый ноготь ведущей уткнулся в правый нижний угол экрана, и, вспомнив о разговоре с толстяком, Виктор прищурил глаза, чтобы разобрать мелкие блеклые цифры. Но там ничего не было. Только темнота студийного задника.

Видимо, номер предназначался только Игорю, и Виктор ощутил смутную ревность.

— Позвони мне, — сказала ведущая, — и нам с тобой будет лучше, чем в прошлый раз. Я тебе обещаю…

И тут же, прервав ее слова, пошел сюжет.

Он шел сразу в двух окнах. Одно помещалось слева вверху, другое было справа внизу, и нижнее углом заползало на верхнее, так что получалась то ли пьяная, заваливающаяся на бок восьмерка, то ли вставшая на дыбы бесконечность.

В верхнем окне был просто кусок дороги: четыре широкие полосы; слева и справа — заснеженные поля с черными штрихами высоких травяных стеблей, засохших и не заметенных еще до черного, роняющего семена колоска. На горизонте был лес, угадывалась перед ним река. Картина была мирной, застывшей. Только облака тихо плыли по небу, да ветер раскачивал травяные стебли. Изредка проезжали машины, и снова все замирало.

А в нижнем углу толстяк ехал на пассажирском сиденье старого «опеля», ел бутерброд с майонезом и мясом, и жир стекал у него по пальцам на фольгу и салфетки, старательно разложенные на коленях. За рулем сидел такой же толстый мужчина лет пятидесяти с небольшим, удивительно на Игоря похожий, но совсем другой, и Виктор подумал, что это, должно быть, отец.

Он вел машину уверенно и плавно, смотрел спокойно и с достоинством и сидел за рулем, расправив плечи. На пешеходном переходе пропустил женщину, хотя дорога за ним была совершенно пуста.

Он вызывал беспричинное уважение одним своим видом и манерой держаться.

«Опель» выезжал из города. Виктор хорошо знал эту дорогу: они проехали по мосту, потом мелькнул за деревьями справа мотель, остался слева поворот на кладбище, и у поста ГИБДД дорога слилась с двумя другими, чтобы превратиться в шоссе.

Теперь густо пошли деревни, здесь было царство большегрузов. Везде, куда ни оглянись, шли фуры. «Опель» прибавлял ходу, но только перескакивал из одной плотной группы в другую.

И вдруг неожиданно вырвался на свободу.

Тянулась вдаль однообразная серая дорога. Голые кусты по обочинам сменялись полями, и Виктор все ждал, когда же «опель» вылетит на тот отрезок, который был показан слева вверху.

— Сколько времени? — спросил толстяка отец.

— Фоловина хтарова, — ответил тот, взглянув на экран мобильника. Мобильник он держал, зажав между двумя мизинцами, чтобы не заляпать жиром от бутерброда, и тот норовил выскользнуть на колени.

— К четырем будем, — довольно кивнул отец. — А может, и раньше.

Картинка заняла весь экран. Это значило, что «опель» приближается.

Дорога была по-прежнему пуста. Виктор напряженно вглядывался в серую размытую линию горизонта. Прошла бледно-серая «газель». В динамиках загудел мотор, ветер ударил по травяным стеблям, поднял поземку на обочине, потом все стихло.

Картинка помолчала немного, загудела снова. Две фуры шли с разных сторон и с ревом разминулись.

Показалась еще одна фура, с красной кабиной и с красными боками, по краю которых шла желтая, блеклая, заляпанная грязью полоса. За ней шел «опель».

И с этого мгновения каждый эпизод стали показывать подробно с нескольких камер.

Толстяк кончил жрать и отер руки салфеткой: сначала каждый палец в отдельности, резким движением, каким стряхивают жир с пустого уже шампура, потом скомкал салфетку и промокнул ладони. Затем нагнулся и начал крутить ручку приемника.

Отец никак не реагировал на его возню. Он смотрел перед собой и вел машину спокойно и уверенно. Поля белели тонким слоем снега, но на дороге он еще не держался: асфальт был чист.

Потом показали кабину фуры, идущей впереди. Ее вел мужчина средних лет, обычный, ничем не примечательный. Он держал руки на руле, поглядывал по сторонам и кивал головой под музыку из магнитолы. В зеркало заднего вида он видел «опель»: машина потихоньку сокращала расстояние.

Потом показали почему-то потрепанную «ниву». Виктор никак не мог взять в толк, к чему она. Рядом с фурой и «опелем» ее видно не было, но двигалась она вроде бы в том же направлении. Правда, чересчур быстро — насколько можно было судить по видео. Водитель «нивы» Виктору совершенно не понравился. Это был молодой человек лет двадцати или чуть более того. Он был без шапки, в дубленке нараспашку. Из широких рукавов торчали две узкие, хлипкие ладони. Взгляд у водителя был странный.

Фура шла спокойно. «Опель» еще больше приблизился к ней.

И тут на горизонте показалась «нива». Она двигалась навстречу — не в том же направлении, а навстречу — и Виктор запоздало понял, что это фокусы с камерой; и что этот странный взгляд, и быстрая езда, и направление движения могут означать только одно: столкновение лоб в лоб.

Водитель «нивы» почесал ладонью глаза, потряс головой, улыбнулся и прибавил скорость.

А что случилось дальше, сказать было трудно: то ли парень сам вдруг крутанул руль влево, то ли колесо попало в колею, выдавленную жарким летом в расплавленном асфальте большегрузами, — но «нива» вылетела на встречку.

Парень с испугом глядел на махину фуры, которая двигалась прямо на него, и его нога все глубже вдавливала педаль газа.

Водитель фуры переменился в лице. Закусив губу, он стал выкручивать руль, чтобы избежать столкновения. Голова его ритмично покачивалась: то ли все еще в такт музыке, то ли от напряжения.

Отец увидел, как прямо перед ним поперек дороги разворачивается бледно-красный кузов с желтой полосой по периметру. Он отреагировал быстро и тоже стал тормозить, выкручивая руль влево, чтобы обойти фуру по встречке, у него из-под локтя раздался высокий поросячий визг толстяка. Тот выпрямился на сиденье и даже выгнулся назад, упираясь ногами в пол, словно хотел убежать подальше от красного кузова.

Отец не успел. Они были слишком близко к фуре, чтобы успеть что-то сделать. «Опель» втянуло под днище, и жесткий, ребристый край подцепил крышу машины, словно консервный нож — крышку жестяной банки.

Заскрежетал металл, потом раздался глухой удар — это «нива» врезалась в фуру с другой стороны.

Желтовато-красная смесь крови и мозга стекала по грязному, замерзшему желто-красному боку фуры.

Камера нырнула под днище. Трупы сидели там, горделиво расправив плечи, зажатые тисками искореженного металла. Больше всего они были похожи на футуристические манекены: торсы, плечи, намек на подбородок, а выше — непонятные окровавленные обмылки. Клюквенного цвета мыло, застывшее как попало, словно мастер не нашел для него подходящей формы.

Саша стояла на берегу реки. Прятала замерзшие руки в карманы, шмыгала носом и втягивала голову в плечи.

Ветер от воды дул холодный, обжигающий.

Из ветра соткался Слава.

«Как Чеширский Кот», — подумала Саша, изображая неудовольствие, хотя на самом деле ждала его.

— И что мне теперь делать? — спросила она.

Саша делала вид, что разговаривает сама с собой: ничего не объясняла, почти не повышала голоса и смотрела не на Славу, а на заметенный снегом ледок, который местами был совсем еще тонким и потому темно-сизым.

Слава улыбнулся: реке, снегу, белесому небу и ветру, который был маслянистым, густым и почти видимым.

— «Куда мне идти?» — «А это зависит от того, куда ты хочешь попасть», — процитировал он и повернулся взглянуть на Сашу.

— Глупости. — Она пожала плечами и подумала, что это Кэрролл. А значит, Слава мог слышать ее мысли. Полина оказалась права: это было неприятно. Сердце замирало от страха, что сейчас он взглянет еще раз и увидит, что она почти уже влюбилась в него. В эту улыбку и в манеру странно разговаривать и держаться непохоже на всех остальных.

— Почему же глупости? — спросил Слава.

— Потому что Кэрролл — это абсурд. — Саша пряталась за показным раздражением и старалась показаться умной. Соответствовать. — Взрослые думают, это абсолютно логично: реши, куда хочешь идти, и иди туда. И только когда я была ребенком, я абсолютно ясно понимала, что это абсурд. Потому что ребенок просто хочет, чтобы ему сказали, куда идти. И взрослый на самом деле хочет того же, только признаться в этом ему неловко…

Саша замолчала. Снова подставила лицо ветру. Прислушалась, стараясь угадать, что он сейчас сделает. Больше всего ей хотелось, чтобы он подошел к ней очень близко.

— А ты сейчас какая? — спросил Слава. — Ребенок или взрослая? Большая или маленькая?

Саша открыла рот, чтобы ответить, но оказалось, она не знает, что отвечать. Она была маленькой, потому что хотела, чтобы ей сказали, куда идти. И она была взрослой, потому что хотела, чтобы Слава любил ее.

— Взрослый ребенок? — Его глаза смеялись.

— Не-а, — Саша помотала головой и робко улыбнулась, — маленькая взрослая.

— И колокольчик в твоих волосах звучит соль-диезом… — шепнул он и слегка наклонился.

— Прекрати подслушивать у меня в голове, — шепнула она в ответ и тихо засмеялась.

— И колокольчик в твоих волосах…

— Да, это моя любимая песня, — ответила она, потому что стоять и смотреть, как приближается его лицо, было совершенно невыносимо. И потянулась к Славе, закрыв глаза.

Ветер стих сначала, а потом больно полоснул по губам.

Слава стоял чуть поодаль: яркая черная фигура, словно промоина в ледяном декабрьском дне.

— Я никого не целую, — сказал он, прежде чем Саша успела спросить. — Потому что для людей поцелуй слишком много значит. А для меня значим каждый человек.

Слава немного помолчал.

— Разве можно сказать человеку «люблю» раз и навсегда? — продолжил он. — Разве можно утверждать такие вещи? А если чувства пройдут? Станут истираться, истираться и испарятся вовсе? Тогда данное слово превращается в чудовищную ложь. А я не хочу, никому не хочу делать больно.

Сашино лицо, казалось, зажило собственной жизнью. Брови помимо ее воли сошлись к переносице, и на лбу залегла мученическая складка. Лоб заболел, но складку невозможно было победить. Мышцы не слушались. Крохотные мышцы на лбу не подчинялись ей. Ей, кажется, ничего больше не подчинялось: ни воображаемый батик, ни Славины чувства, ни даже собственное лицо.

— Нет, я, конечно, не буддистский монах, — Слава заходил вперед и назад, взволнованно размахивая руками, — я не беру метелочку и не сметаю с пути букашек, чтобы не раздавить невзначай, но… Но я стараюсь. И думаю, это немало.

— Но зачем же ты тогда познакомился со мной?

— Мне было любопытно.

— Любопытно?

— Я никогда не встречал кого-то, как я. Человека со способностями. Но я до сих пор не знаю, что ты умеешь. Я хотел бы узнать. Что ты умеешь? Ты тоже слышишь чужие мысли? Можешь останавливать время?

Он снова подошел ближе и наклонился к Саше, вглядываясь в ее глаза.

Саша расстегнула ворот куртки, размотала шарф и накинула его на голову. Шарф обнял ее виски и затылок, сразу стало тепло. Саша обвязала его вокруг шеи, подышала на покрасневшие от холода ладони и пошла прочь от реки. Потом остановилась, обернулась и спросила:

— Слушай, мне кажется или Чеширский Кот тоже был Черепаховым?