Театр Черепаховой Кошки

Глава семнадцатая КРАКЛЕ

Такси останавливается на шоссе у дороги, ведущей в лес.

— Тут ее высадил, — говорит таксист и моргает так, будто перед глазами у него туман, и он никак не может избавиться от дымки, мешающей смотреть.

— Хорошо, — отвечает Виктор. — Тогда мы тоже выйдем тут.

Он отдает водителю сто пятьдесят рублей, а у того пальцы едва смыкаются, когда он берет деньги. Виктор думает, что таксист не смог бы отсчитать сдачу, если бы он расплатился большой купюрой. Он глядит на дочь, которая сосредоточенно смотрит вниз и шевелит губами. У Виктора на языке вопрос: «Как ты это делаешь?» — но на этот раз он ничего не говорит.

— Куда нам? — спрашивает он, когда машина уезжает.

— Туда, — Саша кивает на лесную дорогу.

Идет на полшага впереди и говорит невнятно, пожевывая нижнюю губу:

— Есть тропинка в обход, код я прочитаю, код — это не страшно. Но лишние двадцать минут. Может быть, полчаса. Прямо — быстрее. Прямо — это совсем по прямой. Через лес и до Волги. Но будка с охраной. Один спит, а другой нет. Но, может быть, не обратит на нас внимания. Пусть бы не обратил…

Они шагают дальше.

На пути у них — ворота и серая будка охраны. Возле будки — молодой охранник. Он смотрит в небо, и его поза неестественна, словно в подбородок вонзился рыболовный крючок, а леска уходит к вершинам деревьев.

Охраннику двадцать семь, его зовут Костя, и в кармане у него приятная сумма денег свежими хрустящими купюрами. Его напарник спит на раскладушке, а Костя бодрствует, потому что, если что — голову с плеч, тут заморачиваться не будут. И когда на лесной дороге появляются двое, он выходит к воротам, чтобы их завернуть: сегодня в клубе спецобслуживание. В это время окончательно проясняется. Небо становится синим-синим, какое Костя любит больше всего, а на деревьях — налипший снег. Он словно попадает в детскую сказку и вспоминает, как ребенком с родителями ходил кататься на лыжах: так же светило солнце и мягко осыпались желтыми блестками снежинки с ветвей.

Виктор и Саша проходят мимо. Охранник не обращает на них внимания. Он любуется зимним лесом с выражением полного восторга на лице: разве что слюна не течет по безвольно отвисшему подбородку.

Саша смотрит перед собой серьезно и немного отрешенно.

«Как она это делает?» — снова спрашивает себя Виктор и вдруг ловит себя на том, что гордится дочерью.

Они быстро проходят ворота, скрываются за разросшимися кустами, ветки которых сплетаются в густую вуаль, и Саша выдыхает с облегчением.

— Куда теперь? — спрашивает Виктор.

— Вперед. До Волги. И перед ней — строение: длинное, темное.

— Как она? — Виктор колеблется, прежде чем спросить, потому что боится услышать ответ.

— Не слишком хорошо, — отвечает Саша. — Ей больно и страшно. И сейчас будет еще больнее, но тут мы ничего не сможем поделать… Он сумасшедший.

В Сашиных глазах стоят слезы.

Виктор ускоряет шаг, почти бежит. Он уже видит эллинг — метрах в тридцати от воды. И тут до них доносится отчаянный женский крик.

Виктор почти теряет голову от страха за Риту, но за спиной его Сашка. Он оборачивается, хватает дочь за плечи, толкает к заснеженной скамейке и кричит:

— Сиди тут, Сашка! Слышишь?! Тебя еще там…

Саша послушно замирает.

Виктор бежит к эллингу.

Вестник прижимается к ней сзади. Разводной ключ он держит обеими руками, и тот перекладиной впивается в Ритин живот. Рита не может оттолкнуть его: сил почти не осталось, руки от страха делаются ватными.

— Ну потише… — шепчет ей на ухо невидимый Вестник.

— Отпусти, отпусти! — это все, что приходит ей в голову.

— Почему я должен тебя отпускать? Я потратил на тебя кучу времени, а ты меня обманула. Это грустно.

— Отпусти.

И тут Вестник разворачивает ее и наотмашь бьет по щеке. Густая тьма эллинга расцвечивается золотыми и оранжевыми звездами. Рита всхлипывает, втягивая воздух, и чувствует привкус крови.

— Скотина, — говорит она. — Я пойду в полицию.

— Не пойдешь, — спокойно отвечает Михаил. — Или мы договоримся и будем жить мирно, своей семьей, в которую никто права не имеет сунуть свой поганый нос, или ты вообще отсюда никуда никогда не пойдешь.

Рита замирает, пытаясь собраться с мыслями, но в голове пульсирует странный коктейль: боль пополам с кровью, и думать невозможно. Вестник больше не держит ее. Когда он молчит, Рита не слышит его движений, не ощущает его дыхания. Он будто призрак, неощутимый и страшный.

— Дорогая, — продолжает Вестник, и тон его торжественно-насмешлив. — Ты выйдешь за меня замуж?

— Но я же замужем, — в отчаянии стонет Рита.

Она слегка нагибается вперед, потому что голова ее так отяжелела от боли, что невозможно стоять выпрямившись, и бедрами касается чего-то твердого. За ней — стена. И это должна быть та самая стена, с дверью.

— Слава придумавшим развод! Аллилуйя! — выкрикивает Вестник, а она в это время протягивает руку и сразу натыкается на дверную ручку.

Рита хочет открыть дверь. Бежать невозможно, это она понимает, но в голове засела какая-то мучительная идея: если бы только было светло, если бы она могла видеть его, сразу стало бы легче. Голос из темноты сводит Риту с ума.

Она вглядывается и вслушивается изо всех сил, стараясь определить, где Вестник. Но Вестник бесшумен, как сова.

Рита осторожно поворачивает дверную ручку. И он кладет свою руку поверх. Это почти так же страшно, как и ожидаемо. Вестник совсем рядом. Его ладони ложатся Рите на плечи и с кажущейся мягкостью толкают ее вперед. Она теряет равновесие почти сразу, падает и ударяется головой о тонкую ногу ближайшей яхты. Хочет встать, но Вестник уже наклонился над ней. Его движения так точны, словно он видит в темноте.

Михаилу кажется, что он, как первобытный человек, ориентируется по звукам и запахам: по мельчайшему шороху, по тонкой ниточке ее духов. Но есть кроме этого и еще что-то, будто мерцающий перед глазами серебристый шелк с легким акварельным наброском. Там нарисована Рита — ее маленькая фигура в жестких координатах эллинга. Мистическая навигация, чудесная игра. Михаил никогда так не играл и обожает женщину, которая дарит ему наслаждение.

— Неужели ты хочешь мне отказать? — шепчет он, касаясь дыханием ее щеки.

Рита сломлена. Она уже на все согласна, лишь бы ее оставили в покое или хотя бы оставили в живых.

— Я выйду, выйду, — рыдает она.

Вестник целует ее нежно-нежно, но в каждом осторожном его движении Рита чувствует подвох.

— Люблю тебя, — шепчет Вестник.

— И я, — поспешно отвечает Рита. Она лихорадочно пытается понять, что же должна говорить, чтобы угодить ему.

— Ах ты вруша. — В словах Вестника улыбка. Его ладонь мягко скользит по Ритиной щеке. — Я бы, пожалуй, поверил тебе, если бы ты не была такой резвой. Мне надоели догонялки, дорогая. Я хотел бы поиграть в другую игру.

— Да, да. — Рита не смеет шевельнуться.

— Но верить тебе — так трудно… Знаешь что? Давай мы немного поумерим твою прыть, а потом посмотрим, что ты скажешь.

Носок его ботинка безошибочно находит косточку на Ритиной больной ноге. Острая твердая кромка врезается в горячую пульсирующую точку на щиколотке, и нога раскалывается на сотни мельчайших осколков. Рита видит их: они плывут перед ее глазами и растворяются во тьме, в которой не видно нависшей над ней человеческой фигуры.

Кажется, Рита кричит, но ей трудно судить об этом.

— Теперь не убежишь. — Голос Вестника звучит прямо в ее голове. То ли так кажется из-за боли, то ли из-за того, что он распрямился и нависает над ней, такой же огромный, как замотанная в парусину яхта…

Что-то касается Ритиной шеи. Твердое, жесткое, округлое. Прижимается плотно, до боли, и скользит вниз, увлекая за собой обвисшую петлю шарфа. Это разводной ключ, больше нечему быть. Его загнутый клюв цепляется за первую пуговицу Ритиного пальто. За большую коричневую пуговицу. Рита всегда теребит ее, когда нервничает, или опаздывает, или стоит в очереди. Пуговица гладкая и успокаивающая, как галька, отшлифованная прибоем. Плоская губа разводного ключа ныряет под пальто. Трещит под его напором ткань, натягивается нитка, и Рита почти физически ощущает, как разрывается связь, удерживающая пуговицу на ткани. Коричневый кругляшок отлетает в сторону, жалобно звякает об опору яхты и с легким стуком падает на пол. Рита беззвучно рыдает, и рыдания не позволяют ей услышать, как отрываются вторая и третья пуговицы.

Под пальто у Риты — красивый свитер и юбка из тонкой шерсти. Вокруг темно, но Рита уверена, что Вестник видит ее, как сова. Или, как летучая мышь, ощупывает ее ультразвуком.

Круглая головка ключа прижимается к Ритиному животу и проворачивается на месте, свитер закручивается водоворотом.

Ключ скользит ниже, ниже, ниже…

И в этот момент распахивается дверь. Рита жадно тянется к свету. Впитывает, вдыхает, втягивает его, как угоревший человек вдыхает и втягивает свежий воздух после печного чада.

Вестник жмурится, пытаясь рассмотреть того, кто стоит в дверях.

Виктору тоже нелегко сориентироваться сразу. В эллинге темно, и он с трудом различает силуэт Вестника под нависшим носом одной из яхт.

Вестник успевает опомниться первым. Рита чувствует, как тяжелая головка ключа отпускает ее бедра, видит, как ключ взлетает вверх; переводит взгляд на пришедшего и вдруг понимает, что это Витя. Витя, который делает шаг в темноту. Витя, навстречу которому летит тяжелая булава разводного ключа.

Вестник быстр, решителен и точен в движениях. Ключ нацелен точно в голову.

«Я сама, сама вложила ему в руки ключ», — думает Рита и закрывает глаза. И это странно, потому что она словно раздваивается: одна Рита думает и закрывает, а другая кричит во всю силу легких, и смотрит прямо перед собой, и видит, как Витя, стоящий у двери, поднимает правую руку и включает свет. Десяток ярких ламп вспыхивает под высоким потолком, и этот внезапный световой удар и резкий Ритин крик заставляют Вестника дрогнуть. Он промахивается. Ключ попадает Виктору не в голову, а вскользь по руке.

Рука немеет и наливается тяжестью.

Виктор видит перед собой высокого худого мужчину, темноволосого, с тяжелым взглядом и широкими, как плавники, ладонями, выглядывающими из рукавов длинного черного пальто. За ним, на полу, он видит Риту. Она лежит, опираясь на локоть, и среди всех этих яхт она похожа на русалку с изогнутым и бесполезным на суше хвостом.

Рита хочет встать, но к больной ноге словно привязано раскаленное пушечное ядро, или, вернее, сама нога превратилась в ядро, не дающее сбежать кандальнику.

Виктор осторожно пробует пошевелить рукой: все цело, это только синяк, но в его интересах, чтобы противник подольше об этом не догадывался. А Михаил говорит — громко, так что голос его эхом отскакивает от потолка:

— А вот и муж. Рита, дорогая, проси развода.

Его глаза намертво вцепляются в фигуру Виктора.

— Проси развода, я сказал!

Михаил пинает Риту, каблук его ботинка попадает по груди, и Рита вскрикивает. Виктор бросается вперед, Вестник, который выше его почти на голову, бьет сверху вниз сцепленными руками, но Рита исхитряется дотянуться до него кончиками пальцев, хватает за край штанины, впивается ногтями, которые ломаются, выворачиваются, и пальцы под ними начинают кровить. Удар проходит мимо. Вестник стряхивает Риту с ноги, как собачонку. Противники сталкиваются, меняются местами. Теперь Вестник стоит у двери, а Виктор и Рита оказываются рядом. Рита плачет от счастья, потому что это — освобождение, и хочется, чтобы оно длилось вечно.

Вестник наклоняется и поднимает с пола разводной ключ. Потом закрывает дверь и выключает свет. Рита и Виктор слепнут. Рите хочется схватить мужа за ногу, чтобы чувствовать, что он здесь, но она сдерживается. Схватить его — значит лишить себя шанса устоять против гнусной летучей мыши.

— Или не надо развода? — распевно спрашивает Вестник. Судя по голосу, он все еще там, у двери, но Рита боится в это верить. Ей кажется, Вестнику нельзя доверять даже в очевидном.

— Пусть не будет развода, — сообщает Вестник. — Пусть ты будешь вдовой, Маргарита. Тут недалеко прорубь. Думаю, если подтолкнуть багром, течение подхватит, да? К весне, может быть, найдут. Кстати, о проруби. Тут такое купание на Крещение, мммм… Рита, мы просто обязаны съездить. Чистый выходишь из проруби, как новорожденный. И на душе так спокойно. Просто отпущение всех грехов.

Голос кажется ближе. Словно Вестник подбирается к ним маленькими шажками.

На Риту накатывает ужас. Она и без того в панике от боли и вынужденной слепоты, но это совсем другой ужас, будто чей-то чужой. Это боится Вестник. Рита знает: он разговаривает только потому, что хочет запугать их. Никто никогда не бил его, и Вестник боится удара.

Виктор бьет его по челюсти слева. Михаил поднимает руку с зажатым в ней ключом, но Виктор уже вцепляется в запястье, его пальцы, словно когти, вонзаются в мягкое сплетение жил и вен под ладонью, рука становится теплой и слабой, ключ падает из нее на пол.

Михаил чувствует нарастающую панику. Он дерется впервые в жизни и не готов к боли. Он привык лишь сламывать сопротивление слабых. А Виктор вспоминает давно забытое ощущение опьянения силой и яростью. Двенадцать лет. Деревня. Стычки с местными. Он не всегда победитель. Но никогда — сломленный или окончательно побежденный.

И вот этот длинный и темный червяк, предпочитающий темноту, извивается под ним, и Виктор сжимает руки на его горле, но не может сжать до конца.

Это стоп-кран. Поезд не может ехать дальше. Сейчас, с руками на горле живого существа, он как тот насильник из леса. Насильник, который не может считаться человеком.

К горлу подкатывает тошнота. Руки ослабевают. Когда Виктор приходит в себя, под ним уже никого нет. А впереди, во тьме, — мычание зажатого рта и удаляющийся шорох.

Виктор бросается вперед, но перед ним только яхты, только их жесткие подпорки. Он не может вырваться из заколдованного леса, в котором высокий темный мужчина начинает душить его жену. Ее ладони хлещут по полу влажными русалочьими хлопками.

Пьяная Смерть хохочет, потому что знает: Виктор, ее победитель, — следующий.

Саша слушается. Она идет к заснеженной скамейке и проводит по ней рукой. Старая вязаная перчатка сразу промокает, пальцам становится прохладно и немного щекотно.

Саша садится на скамейку и прячет руки в рукава.

Отраженное от снега солнце заставляет ее по-кошачьи жмуриться.

Где-то там, в нескольких десятках шагов, решается судьба ее родителей, но ей велели ждать в безопасности. Саша подчиняется. Ей нравится ощущение неответственности, которое появилось в ее жизни вместе с отцом.

Это гораздо более надежное ощущение, чем то, которое было при Черепаховой Кошке. Саша даже понимает, почему: ведь Кошка — только проекция на холсте. В слове «проекция» Саше чудится что-то техническое или, в крайнем случае, психиатрическое.

Надо бы разобраться, кто проецирует и зачем. Кто наслал на нее Черепаховую Кошку и заставлял Сашу играть в бродячем марионеточном театре.

Она тянется за куском шелка, где нарисована комната с неошкуренной деревянной рамой, но его нет в воображаемой мастерской. Все верно: декорация осталась на крыше, там, куда упал папа.

Саша мысленно отправляется обратно и видит запыленную скомканную ткань на грязном полу чердака. Она бережно расправляет ее и рассматривает. Кошки нет на подоконнике, зато художник там. Комната освещена очень ярко: горит не только рабочая лампа, но и люстра под потолком, и становится понятно, что художник — женщина. На ней черные брюки, черная водолазка с глухим воротом, и волосы ее острижены коротко и выкрашены в черный. Саша вглядывается в ее лицо. Женщина кажется знакомой.

На картине — она сама.

Взрослая, лет тридцати, очень худая, с тонкими кистями рук и складкой, залегшей между бровей. Она пишет картины, и Черепаховая Кошка на подоконнике — ее молчаливая компания, спасение от одиночества.

Значит, нет никого извне. Значит, все решения — за ней. Значит, Саша в который раз ошиблась.

Это ее мастерская, ее Кошка, ее способности и ее мир, заполненный разноцветным шелком. Мир, в котором никого больше нет, а значит, некому принимать решения и делать то, что кажется невероятным. Мир, в котором она, Саша, всемогущая хозяйка. И значит, если она перестанет сомневаться в себе, ни с кем, кто ей дорог, никогда ничего плохого не случится.

Саша медленно сворачивает полотно. Она хочет убрать его в один из шкафов своего воображаемого ателье, но замечает неладное: некоторые платки вытащены из шкафов и аккуратно расстелены на столе и на полу. Кто-то тайком роется в ее голове.

Саша видит, что это за платки: они про сейчас, про то, что происходит в длинном здании на берегу. На одном из платков здание подписано словом «эллинг»: Саша прежде не слышала этого слова.

Там темно. Там больно маме. Там кто-то похожий на летучую мышь пользуется Сашиными платками как ультразвуком.

Резко, рывками, Саша сдергивает и сминает платки, чтобы лишить Вестника глаз.

Тридцатилетняя Саша смотрит на себя. Смотрит спокойно, уверенно, серьезно.

«А что, если я смогу?»

Белый платок ложится на раму. Времени почти нет, но Саша знает: если торопиться, то не получится вообще ничего. Она морщит лоб, берет на кисточку каплю воды, окунает ее в сухой состав и начинает рисовать по шелку мелкими точными штрихами. Лицо Вестника прямо перед ней. Она копирует его: каждую морщинку, легчайшее выражение глаз. Выходит очень похоже. Он как живой, такой же бездушный и жесткий, один его глаз слегка косит от возбуждения. Фон вокруг него нежный — бело-голубой. Это зима, и Саша старается верно передать оттенки.

Потом наступает время воска. Горячий, расплавленный, он льется на полотно и покрывает картину целиком. Застывает блестящей коркой.

Саша снимает Вестника с рамы. Ее руки беспощадны. Они мнут и сгибают затвердевший шелк, и трещины идут по нему — причудливые трещины по застывшему воску. В этом суть и смысл кракле. Саша бросает шелково-восковой комок на снег. Он застывает мгновенно, потому что ей хочется, чтобы он мгновенно застыл. Теперь, когда трещины глубоки и постоянны, можно втереть в них краску. Красно-коричневую, цвета полопавшейся обожженной кожи. По фону трещины синие, темные до свинцового. Саша не знает, что это значит. Просто ей так хочется.

Она снимает воск.

Пахнет раскаленным утюгом и нагретой газетой. По заголовкам и плотному тексту растекаются маслянистые пятна. Ненужная газета — вчерашний день — принимает воск в себя. Шелк очищается. Теперь картина завершена.

Сначала Михаил слепнет. Эллинг погружается в кромешную темноту, исчезают серебристые контуры. Вестник Смерти больше не видит свою жертву. От неожиданности он разжимает пальцы, и Рита делает судорожный вдох. Вестник спохватывается, хочет схватить ее снова, но пальцы ничего не чувствуют, не сгибаются. Он вообще уже не уверен, есть ли у него пальцы.

Михаилу становится страшно. Он не видит, не слышит, не чувствует.

Он только помнит, в какой стороне должна быть дверь, и идет туда. Ему нужен солнечный свет. Он хочет убедиться, что глаза могут видеть.

Чувство направления не подводит, Михаил доходит до двери. Руки не слушаются, не могут нащупать ручку, но дверь распахивается сама. Виктор открывает ее, он тоже жаждет света, но Михаил не осознает, что рядом кто-то есть.

Он выходит на порог.

Сначала ему кажется, что он по-прежнему ничего не видит. Потом оказывается, что белый снег и залитое солнечным светом небо слепят, заставляют смыкаться веки. Усилием воли Вестник заставляет себя смотреть. Глаза различают размытые очертания сугробов и серый лес на горизонте. Взглянуть на мир яснее Вестник не успевает. Горячая капля стекает по его щеке. Потом вторая, третья. Они сливаются в тонкие потоки, и кожа под ними растрескивается, лопается, горит огнем. Это происходит так быстро, что Вестник не сразу осознает, что происходит с ним. Осознав же, бросается вперед. Его толкает ужас, панический ужас, и в действиях его больше нет логики.

Саша видит его.

Распахивается дверь эллинга, вороны с недовольным карканьем взлетают с ветвей.

Михаил выходит наружу, тяжело дыша, едва переставляя ноги. От первых же лучей солнца кожа его начинает дымиться и лопаться. Он пытается защититься руками, но и на руках — кровавые струпья.

Саша смотрит на свой последний рисунок: все правильно, все так. Красно-коричневый цвет, сетка трещин — совпадает идеально. Кажется, она наконец поняла, как с этим управляться.

Михаил бежит, достигает причала, делает по нему несколько шагов и, оступившись, падает вниз. Высота небольшая, но этого достаточно, чтобы лед на реке от удара начал трескаться.

Виктор слышит, как хрипит, задыхаясь, Рита. Он делает шаг вперед, к ней, потом понимает, что ничего не сможет сделать в темноте, и бросается назад, к выключателю.

Виктор не находит его сразу. Рука бессильно шарит по кирпичной стене, потом внезапно проваливается в дверной проем и касается ручки.

В это время Михаил проходит так близко, что Виктор почти касается его плечом, но не слышит шагов, не чувствует чужого присутствия.

Виктор толкает дверь, свет врывается в эллинг. В солнечном луче, разбиваясь о силуэт стоящего в дверях человека, пляшут пылинки. Пахнет свежестью и морозом. Слышно, как хрипло дышит в глубине эллинга Рита.

Долю секунды Виктор раздумывает над тем, что же делать: добивать ли врага или бежать к жене… Но Вестник выходит наружу, сбегает, мчится и кричит — и Виктор выбирает Риту. В рассеянном свете, падающем из крохотной двери, он не сразу находит ее — темную, сжавшуюся в комок, привалившуюся к металлической опоре. Он хватает жену под мышки, пытается посадить, но Рита хрипло, с присвистом, дышит и обмякает в его руках, как набитый мягким и тяжелым мешок.

Иногда дыхание прерывается, иногда его, кажется, нет, и Виктор подхватывает ее на руки, чтобы вынести на свет и увидеть, что происходит. Ритина голова безжизненно запрокидывается, но Виктор старается прижимать ее к своему плечу, чтобы жене не было больно.

Он выносит Риту, почти потерявшую сознание и оттого потяжелевшую вдвое, на порог и видит уродливые кровоподтеки на ее шее. Это выглядит страшно. Рита хрипло дышит, пытается кашлять, но задыхается. Ее глаза бессмысленны и ничего не видят. Виктора охватывает паника. Ему кажется, что жена умирает.

Саша смотрит на Михаила.

Он поднимается на ноги. Под ним — покрытая льдом река. Поверхность ее спокойна и безмятежна, но всего секунду. Раздается хлопок, похожий на выстрел из далекой пушки. Синие до свинцового трещины — в точности такие, как Саша нарисовала на платке, — расходятся от Михаила во все стороны. Несколько секунд он еще стоит среди них, будто в центре холодной паутины, потом что-то окончательно надламывается, из трещин начинает сочиться вода. Она касается ног, набирается в ботинки. Михаил вздрагивает, охваченный обжигающим жаром сверху и обжигающим холодом снизу. Он погружается в разбуженную реку, и мелкие льдинки льнут к нему, будто пытаясь пожалеть. Руки зачерпывают мокрого снега, прижимают холодную кашицу к лицу. Михаил стонет от облегчения.

Ледяная вода уже у подбородка и касается губ.

Скрываются в темной мгле нос, глаза и лоб. Рука вздымается вверх, ладонь бьет по воде, но бесполезно: Михаил не поднимается ни на йоту. Словно жирная холодная рыба вцепилась зубами в его ноги и тянет за собой в свинцовую, тяжелую мглу.

Уходят под воду волосы. Последнее, что видит Саша, — маленький, с ладонь величиной, черный круг. На долю секунды вода замирает у невидимой границы, загибается внутрь, потом натягивается над макушкой тонкой пленкой, колышется, образует тонкие, еле видные круги, и успокаивается. Раскрошенный лед и мокрый снег затягивают трещину, она становится белесой, как бельмо.

Сашу начинает бить дрожь. Она первый раз видит, как умирает человек. Она первый раз убивает человека. Зубы стучат, очень страшно, и очень нужно, чтобы кто-то сказал, что она все сделала правильно.

Саша растерянно оглядывается и видит родителей на пороге эллинга. Папа держит маму на руках, ее голова безжизненно лежит у него на плече.

— Мама! — кричит Саша и бросается к ним.

Видеть маму еще страшнее, чем умирающего убийцу. Красные следы на ее шее ярче, чем белая крошка над успокоившейся водой. Дыхание ее хрипло, тяжело, и воздух вырывается из груди с легким свистом.

В глазах отца растерянность и безнадежность.

— Надо в больницу? — спрашивает отец и смотрит на Сашу так, будто ждет, что она поможет.

А она в ужасе. Руки трясутся, кажется, что она не может ровным счетом ничего, потому что одно дело рисовать смерть человеку, которого не видишь, а только представляешь себе, и совсем другое — рисовать, глядя в бледное мамино лицо, и знать, что неточное движение кисти может стоить ей жизни.

Саша растерянно качает головой.

Виктор — что ему остается делать? — идет вперед, несет жену к шоссе. Им нужно добраться до города, до больницы.

Саша замешкивается. Ей все же хочется что-то сделать. Она смотрит в небо и вдруг решается. Достает отрез небеленого шелка, разводит берлинскую лазурь и рисует для мамы яркое небо. Это воздух, это успокоение.

Рита на руках у мужа делает глубокий вдох и начинает кашлять. Звучит это страшно, но легкие Риты наконец наполняются воздухом. Это делает ее легче. Вес у Виктора на руках оживает. Ему больше не кажется, что он несет умирающего человека.

Достигнув леса, он оглядывается. Саша спешит следом. Виктор кивает ей. Этот кивок означает, что они идут вместе.

Они проходят охранников, сидящих в своей будке за стеклом. Охранники не удостаивают их ни единым взглядом.

У дороги стоит то же самое такси с номером 607. Очумевший от клубного ритма водитель бросает на пассажиров мутный взгляд.

Он не обращает внимания на женщину на руках у мужчины, на кровоподтеки на ее шее и неестественно вывернутую ногу.

— Куда едем? — спрашивает он, и Виктор говорит:

— В ближайшую больницу.

Риту усаживают на заднее сиденье, Саша и Виктор садятся по краям. Рита смотрит на дочь полными слез глазами, и губы ее слегка шевелятся.

Саша двигает рукой и находит холодную и узкую мамину ладонь. Теперь они держатся за руки.

В такси душно, печка истекает маслянистым вязким теплом, а за окнами сверкает морозный солнечный лес.

Какое-то время они едут молча. Даже водитель не включает музыку. Только покачивает головой, словно может слышать ее сквозь тишину.

Виктор что-то напряженно обдумывает. Потом достает из кармана мобильник и набирает номер. В динамике раздается голос, такой громкий и басовитый, что даже Саша слышит его.

— Алло! — кричит кто-то и откашливается. — Ты кто?

— Мишка, это Витя.

— Твою мать, я ж только с ночного. Сколько времени?

— Мишка, нужна помощь. Рите плохо, в больницу везти нельзя. Они вызовут полицию, а мы бы хотели обойтись без полиции.

Человек в трубке перестает кричать и кашлять. Он деловито и коротко задает вопросы. Виктор отвечает.

Саша смотрит на него как на бога, слушает, затаив дыхание. Она понимает, что он пытается защитить их с мамой от вопросов и, возможно, от обвинений.

Виктор кладет трубку и называет водителю другой адрес. Машина мчится в город. Пробок нет, и все светофоры — зеленые. Дорога перед машиной безмятежна и наполнена воздухом.

Виктор вдыхает полной грудью. Мишка Смирнов ждет, а Смирнов — бог от медицины. На него можно уповать и надеяться. Но легче становится не только поэтому. Что-то еще случилось. В его жизни снова появились Саша и Рита, появился смысл, и смерть отползла в сторону, как поверженная соперница. Он больше не ощущает ее пьяного присутствия. Выбор между нею и жизнью стал окончательным.

Виктор смотрит на Риту, и Саша видит жалость в его глазах. Это хорошая жалость, та, что рождается из любви. Жалость, срощенная с нежностью.

Рита отвечает благодарным взглядом, берет и его руку тоже.

Водитель кивает головой в такт неслышимой музыке. То же самое делает собачка на приборной доске.

Виктор говорит:

— Я починил дверь в кладовку. Ты же боишься, когда она открыта. А я не хочу, чтобы ты боялась.

Выписавшись из больницы, Полина первым делом идет к художнику. На втором с половиной этаже полукруглого здания ее настигают одышка и сердцебиение: кажется, за две недели вынужденной неподвижности тело разучилось ходить по лестницам.

Ключ звякает в замке, поскрипывает, открываясь, решетка.

Полина надеется, что художник на работе, толкает дверь в его мастерскую и с радостью видит, что отперто. В мастерской слышны шаги и легкое постукивание деревянных рам. Она пробирается через крохотную, заставленную подрамниками прихожую и видит посреди мастерской незнакомого человека.

Это крупный бородатый мужчина с объемистым животом, одетый в довольно старый костюм. Он стоит у стены и задумчиво перебирает составленные там картины.

— Вы кто? — спрашивает Полина.

Мужчина поворачивается к ней и идет вперед, широким жестом протягивая руку для рукопожатия.

— Афанасий Иванович Воробьев, председатель Союза художников.

Полина руки ему не подает.

— А где?.. — спрашивает она.

— Андрей Викторович? — Председатель мрачнеет и отступает на шаг. — Вы разве не знаете? Он умер. Вчера были похороны.

Полина стоит посреди мастерской. Что-то жутко мешает ей, оказывается — волосы. Они падают на лицо и мешают смотреть. Полина проводит ладонью вверх по лбу, собирает челку в большой пучок, отводит ее назад и тут же видит себя: мягкий, слегка затененный профиль; голова, чуть склоненная набок. На стене напротив висит ее портрет.

Председатель бросает взгляд туда, куда смотрит Полина, и произносит: «О!» — так, будто что-то понял, хотя Полина знает, что ничего невозможно понять по этому портрету. Чтобы понять, надо знать хотя бы то, что только ради художника она добровольно убирала волосы с лица.

— А мама? — спрашивает она.

— Еще раньше, — отвечает председатель. — На той неделе. Похоронил ее — и сам. Не выдержал… Вы же знаете, у него было сердце.

— Знаю, — отвечает Полина. — И куда же теперь это все?

Она показывает на картины. Председатель пожимает плечами, ему неловко.

— Ну… — говорит он, — поскольку родственников у них не было, даже дальних, и поскольку Андрей Викторович не оставил никакого завещания, квартира отойдет государству, а картины — в собственность Союза художников.

Полина морщит лоб и кусает губу, стараясь заплакать. Слезы близко, но проливаться не желают, и это больно: лицо ее сводит мучительная судорога.

Она подходит ближе к своему портрету. Картина маленькая, примерно тридцать на тридцать. Полина протягивает руки и снимает ее со стены.

Челку приходится отпустить, и она снова падает на лицо, мешая смотреть. Полина злится на волосы. Она видит, что на портрете художник едва обозначил их, показывая линию затылка и поворот головы. Тут, на портрете, Полина совсем другая, и тем не менее она ясно узнает себя.

Она прижимает холст к груди.

— Боюсь, — осторожно начинает председатель, — я не могу разрешить вам…

Полина разворачивается и бросается бежать. Сердце колотится, возвращается одышка, но Полина все равно бежит, унося единственное, что осталось у нее от художника.

Парикмахер долго ахает, обрезая роскошные Полинины волосы. Мягкие шелковые пряди падают на пол, открываются лоб, скулы и шея. Полина смотрит в зеркало и понимает: волосы удачно скрывали то, что она не очень красива. Но это нравится ей. Она хочет быть такой, как есть, безо всяких притворств. Стрижка короткая, почти мальчишеская, и Полина чувствует себя Жанной д'Арк. С такой стрижкой можно идти в бой.

Мать не видит ее изменившейся. Когда она возвращается домой, Полина уже спит, а ее портрет лежит под кроватью в старой холщовой сумке. Она прячет его, хотя понимает, что придется признаться: остриженные волосы говорят сами за себя, и, если Полина не найдет сил сопротивляться, мать накажет ее.

Полина спит, ей снятся разные сны. Художник, и Саша в окружении мерцающего шелка, и школа со страшными провалами в полу. А около полуночи ей начинает сниться Щелкунчик. Комната наполняется шорохами, будто десятки мышей грызут в стенах ходы для своего семиголового короля. Полина просыпается. Что-то шуршит под ее кроватью: это мать вытягивает за длинную лямку сумку с портретом.

Полина замирает, сердце ее испуганно колотится. Портрета жалко. Она надеялась, что мать не узнает о нем, но мать, как крыса, сует свой нос в каждый угол маленькой Полининой жизни.

Обычно Полина осторожнее: она не носит домой ничего важного, все оставляет у Саши или у художника. А поэтому до сих пор не знает, что ночами мать роется у нее в карманах и сумках, перебирает нижнее белье и шарит под кроватью.

Полине страшно. Раздумывая, что делать, она подносит руку к волосам. Волос нет. Лишь короткие пряди охватывают голову, словно боевой шлем.

«Я — Жанна», — думает Полина и садится в кровати.

Мать стоит у окна и рассматривает картину в свете уличного фонаря. Длинные незабудковые ногти на больших пальцах прижимаются к холсту и нежной краске.

Полина знает, о чем она думает: мать хочет проткнуть картину насквозь. Наверняка предчувствует наслаждение, представляя, как потрескается краска и начнут лопаться нити холста.

— Положи на место, — говорит Полина.

Мать вздрагивает и оборачивается.

— Положи картину на место, — повторяет Полина.

— Что это за мерзость?

Да, это в ее манере: отвечать вопросом на вопрос, перехватывать инициативу в любом разговоре.

— Не твое дело.

— Ах ты дрянь!

Мать делает решительный шаг к кровати и протягивает руку, чтобы схватить Полину за волосы. Ее длинные острые ногти щелкают в воздухе, как клювы хищных птиц: волос больше нет. Матери не за что схватиться.

Полина вскакивает с кровати и, пока мать не опомнилась, со всего размаха отвешивает ей звонкую пощечину.

— И никогда больше, — говорит она, — не смей лезть в мою жизнь.

Незабудковые ногти бессильно опускаются вниз. В глазах появляется страх.

Полина наклоняется и забирает картину из безвольно повисшей руки.

— Я больше никогда не буду такой, как хочешь ты, — говорит она, оглядывает комнату и ставит картину на полку, на самое видное место.

Мать отступает. Но победа временная, противник ошарашен неожиданным сопротивлением. Полина это понимает, а потому через час встает, снимает с полки портрет и засыпает, обняв его. Она знает, что у матери хватит злости и подлости уничтожить его исподтишка.

Их дом скоро будет наполнен скандалами. И мать еще не один раз ударит ее. Но Полина готова к войне.

Она тоже намеревается бить.