Театр Черепаховой Кошки

Глава четырнадцатая КАРНИЗ

Мутный декабрьский рассвет никак не наступал, ожидание тянулось медленно. Виктор переключал телевизор с одного спортивного канала на другой, но с каждым бессмысленным движением тревога становилась все сильнее. И тогда он решил: а почему бы ему не найти ведущую? Все участники «Лучшего видео» жили с ним в одном городе, и логичным было предположить, что шоу снималось здесь же, а значит, и ведущая, и студия с надписью «Смерть Любит Тебя» желтыми буквами по темно-синему заднику — все это могло быть здесь.

Виктор пошел на областное телевидение.

Дальше стеклянной двери его не пустили, на вопросы охранник отвечать отказался. Он велел звонить руководству и заказывать пропуск, но телефона ни одного не дал.

Виктору повезло: часов в девять в холл спустилась съемочная группа. Девушка-журналист и оператор встали перед выходом, не решаясь выходить под усиливающийся снег. Оба они были с непокрытыми головами и в расстегнутых куртках.

— Извините, — сказал им Виктор, — я ищу ведущую одной программы, но, к сожалению, не знаю, на каком канале она работает. И вполне возможно, она даже не с телеканала, а просто арендует студию для съемок, а потом продает передачу на кабельное…

Он долго и путано объяснял, а люди слушали и кивали. Потом девушка участливо объяснила ему, что тут студий в аренду не сдают и ведущей такой никогда не видели.

За стеклянной дверью мелькнул расписной бок телевизионной машины, съемочная группа выскочила из холла. На улице головы журналиста и оператора мгновенно опустились — так снег не летел в лицо.

Виктор тоже вышел на улицу и тоже опустил голову, но крупная снежинка все равно сразу налипла ему на ресницы.

Он направился к двум другим городским телеканалам, которые были расположены неподалеку от областного и почти бок о бок друг с другом. В такую погоду это было весьма кстати.

На первом из телеканалов Виктор пообщался со скучающим охранником, который сказал ему то же самое, что и областная журналистка: студии не сдаются, ведущую не видел.

— Они же могут в любом подвале снимать, — доверительно сказал он. — На камеру на любую, хоть на фотоаппарат. А ведущей у нас такой нет, я бы запомнил.

Охранник с надеждой скучающего человека посмотрел на Виктора, а когда тот собрался уходить, разочарованно выдохнул и углубился в кроссворд.

На третий телеканал Виктор даже не зашел. Он выяснил все прямо в крохотном, заставленном автомобилями дворике у самого подъезда.

Из подъезда вышел мужчина в легком, не по сезону, пальто. Он разговаривал по телефону, растерянно крутя на пальце ключи от машины. Виктор дождался, пока мужчина закончит разговор, и подошел к нему.

— Простите, — сказал Виктор, чувствуя себя мальчишкой, играющим в шпионов. — Говорят, тут можно снять студию для съемок.

— Кто сказал? — Мужчина нахмурился. — Кто вам мог сказать такой бред?

— У меня знакомая тут снимала передачу, арендовала студию.

— Нет, — резко ответил мужчина. — Не может такого быть.

— А это точно?

— Слушайте, — сказал мужчина с нажимом и пристально взглянул Виктору в глаза, — нам собственные программы снимать бывает некогда, а вы мне про аренду.

— Так, значит, снимали не у вас?

— Нет. Определенно не у нас. До свидания. — И мужчина в легком пальто сел в свою дорогую машину.

Город стал слепнуть. Снежное бельмо на его глазу разрасталось и густело с каждой минутой.

Крупные хлопья снега врезались в лицо, мешали смотреть, обдавали влажным холодом.

Виктор растерянно стоял на остановке, глядя себе под ноги, и думал, что же делать дальше, но придумать ничего не мог. Когда он поднимал глаза, то видел красноватую стену последнего из телеканалов. Над окнами его первого этажа ярко мерцала массивная зеленая вывеска. Этот свет о чем-то Виктору напоминал, но он никак не мог вспомнить, о чем. И, скорее всего, это было не важно.

Он совсем перестал думать о зеленой вывеске, когда из-за снежной пелены вынырнула рыжеволосая Елизавета Тургенева, семнадцать лет, новый сезон, еще одна жертва смерти.

Виктор подошел к ней, тронул за локоть и, наклонившись к Елизаветиному уху. Сказал:

— Не играй с ней в эти игры. Все равно обманет. Выброси телевизор — дольше проживешь.

Елизавета взвизгнула и отпрыгнула в сторону.

— Придурок! Больной совсем! Отвяжись от меня! Педик старый!

И тут же скрылась за снегом. Вокруг было темно и сумрачно, так что Виктор не мог понять, в самом ли деле видел ее или только придумал, что видел.

В любом случае, Елизавета была маленьким глупым ребенком, и, глядя, как из белой мглы выныривает темный квадратный лоб троллейбуса, Виктор думал, что больше всего на свете хочет, чтобы она выиграла схватку со смертью, проиграв в ее дурацком шоу.

Михаил чувствовал себя полным идиотом: надо было встать в такую рань, поехать в пригород, оставить машину едва ли не в чистом поле, заскакивать в оплеванный вагон электрички, стоять там, боясь коснуться липких поручней, — и все это для того, чтобы выйти на темный пустой перрон.

Рита не пришла, и он не мог понять почему. В ее отсутствии Михаилу виделась какая-то связь с девицей из бара, точно они были в сговоре — все были в сговоре, все поставили своей целью добиться, чтобы Михаил не получал удовольствия, словно им было выгодно его несчастье.

Перрон быстро пустел. Людей, приехавших в город в такую рань, было немного, и все они почти сразу скрылись в здании вокзала. Только Михаил — высокий, в длинном черном пальто, с непокрытой головой, но в мягких кожаных перчатках, защищающих руки от холода и грязи, стоял посреди перрона.

Начинался снег, и первые крупные хлопья опустились на его тщательно уложенные темные волосы. Михаил жадно ловил снежинки пересохшими губами: он был слишком взволнован и нуждался в холоде, чтобы привести мысли в порядок.

Конечно, отступить он не мог. Нужно было ехать к ней. Приехать, выдернуть Риту из теплой постели, из крохотной квартиры, как следует встряхнуть и наглядно объяснить ей, как плохо — не выполнять обещания. Тем более когда человек ночью едет к тебе из другого города.

Она должна понять раз и навсегда, что мужчинам нельзя впустую раздавать обещаний. Михаил с удовольствием донес бы это до каждой женщины, но не о каждую он стал бы марать руки.

Рита стоила того, чтобы заняться ее воспитанием. Она была не похожа на женщин, которых он обычно цеплял в барах.

И тут она появилась. Вынырнула из здания вокзала и побежала к нему по темному перрону, в ярком свете фонарей, оскальзываясь, неуклюже переставляя по обледеневшему асфальту ноги на высоких каблуках.

На ней было теплое пальто, и капюшон его, отороченный узкой полоской меха, был надет на голову, что выглядело крайне неженственно.

Рукой, одетой в черную кожаную перчатку, Рита сжимала маленький белый прямоугольник билета и, подбегая, смущенно сказала:

— Прости, я опоздала. Оказалось, без билета на перрон не пускают. Даже встречающих. Пришлось покупать, в кассе — очередь. В общем, так со мной всегда, и…

Она подошла совсем близко, и Михаил, резко вытянув руку вперед, скинул с ее головы капюшон. Рита ошарашенно замолчала.

— Никогда, — сказал он, — не прячь свои волосы. У тебя чудесные длинные волосы.

Они оказались собраны в конский хвост и прихвачены уродливой бархатной резинкой. Михаил поморщился. Он обхватил резинку двумя пальцами и потянул. Она легко заскользила вниз. Лишь несколько тонких волосинок запутались в ней и порвались.

— Вот так, — выдохнул Михаил. Одной рукой он укладывал Ритины волосы так, как нравилось ему, а резким движением другой руки отшвырнул прочь резинку. Она упала на рельсы, и Рита почти сразу перестала видеть ее в предутренней темноте. — Теперь ты красива, как Снежная королева.

Рита хотела поправить волосы затянутой в перчатку рукой, но Михаил не позволил, задержав руку на полпути. Он любовался наброском, который вышел у него: любовался, как художник. Ее бледное после бессонной ночи лицо почти сливалось с белым фоном: снег густел, скрывал поезда, рельсы и даже здание вокзала превратил в смутную расплывчатую тень. Глаза Риты казались серыми, как зимнее небо. И тушь не была уже такой четкой — возможно, ее унес с собой тающий на ресницах снег.

Только губы, крашенные ярко-красным, смотрелись на этом утонченном лице неестественно и даже нелепо. Смотреть на них Михаилу было почти так же неприятно, как на оптическую иллюзию, когда часть картинки будто бы отрывается от остального изображения и плывет над ним сама по себе.

Михаил никогда не любил оптических иллюзий. Музей Дали в Фигерасе стал для него худшим местом на земле, камерой пыток. Он поехал в Испанию, как только начал прилично зарабатывать, и сбежал, не дав своей спутнице (он пытался вспомнить, как ее звали, но безуспешно) насладиться Авраамом Линкольном, в лице которого скрывалась обнаженная женская фигура. Дали играл не по правилам и победил. Михаила едва не вырвало. Они вышли на пыльную городскую улицу, залитую жалящим солнцем, и около двух часов дожидались у автобуса свою экскурсионную группу. Но солнце — видит бог — Михаил выносил гораздо легче, чем игру не по правилам. Солнце честно и жестко выполняло свою работу.

Риту нужно было привести в порядок.

Михаил наклонился и поцеловал ее в губы. Рита вздрогнула и слегка подалась назад. Предугадав ее движение, Михаил положил ей на затылок руку и слегка нажал, подталкивая к себе. Ладонь ощутила нежное, шелковистое полотно разглаженных волос: теперь и на ощупь Рита была так же хороша, как и на вид.

Он целовал ее долго и жадно, почти не работая языком, но тщательно проводя губами по губам, и остановился только тогда, когда перестал чувствовать химический вкус ее помады. Михаил отстранился и замер, обхватив лицо Риты ладонями. Он стоял, внимательно вглядываясь, даже прищурив один глаз, а она замерла, будто охваченная ужасом жертва.

Рите и правда было страшно.

Полчаса назад она бежала к вокзалу, чувствуя, что опаздывает, а мокрый снег летел в лицо, мешая смотреть и уничтожая макияж. На голову пришлось надеть капюшон и волосы схватить резинкой, чтобы мокрые пряди космами не висели вокруг лица…

А потом Вестник напугал ее своими странными жестами: тем, как снял капюшон с ее головы, и наклонился, и сдернул резинку с волос.

Поцелуй вызвал у Риты жгучий протест. Вестник пах табаком и слишком сладкой туалетной водой с оттенками южных специй. Он грубо прижимал ее затылок. Он слишком сильно двигал губами, так что под ними что-то чавкало. А главное — она до сих пор не была уверена, хочет ли поцелуя.

Оторвавшись от Риты, Вестник встал, пристально глядя ей в лицо, и его ладони тисками сжимали ее голову с двух сторон, так что Рита ощущала себя заготовкой в токарном станке.

Ей было страшно, потому что она поняла, что человек, стоящий перед ней, совершенно непредсказуем, и в этой непредсказуемости ей виделось мало веселого.

А он, не переставая прижимать ладони к Ритиному лицу, подушечками больших пальцев стер остатки помады с ее губ, и в этом было что-то от художника, вносящего последние штрихи в пастельный набросок. Это были сильные, уверенные нажимы. Рите стало от них чуть-чуть больно, но Вестник уже отпустил.

— Ты такая красивая, — с чувством сказал он, а потом нежно поцеловал ее в щеку и отставил в сторону правый локоть, предлагая хвататься за него.

Тут же и перрон перестал быть пустым: подошла электричка, и черно-белое, заполненное снегом, но одновременно пустое пространство заняли плотные, темные кляксы людей.

Теперь Вестник и Рита не были двумя чудаками, стоящими под густым снегом на пустом перроне. Теперь они, как и все, под руку и склонив головы, чтобы снежинки не били в лицо, брели к зданию вокзала. Со стороны Вестника Рита чувствовала тепло и инстинктивно жалась к нему, словно кошка к батарее.

Вестник молчал, от этого становилось спокойнее. Рита подумала, что могла бы идти так очень долго. Она шла бы под снегом и, наверное, научилась бы в конце концов гордиться тем, что красива, как Снежная королева, если бы не смутная тревога. Не за себя. Почему-то за Сашу.

Она стала раздумывать, откуда же могла возникнуть такая тревога, и даже слегка наклонила голову набок, будто пыталась услышать ответ в собственной голове.

Плотно застегнутая в пуховик низкая толстая женщина, каких много в каждой толпе, толкнула ее под локоть, Рита покачнулась, крепче вцепилась в Вестника и только тут поняла, что он что-то говорит.

— Что? — растерянно спросила она.

— Я спрашиваю, куда бы мы могли пойти?

Рита замолчала, не зная, что ответить, и чувствуя, как в груди у нее поднимается ощущение вины пополам с легким холодноватым страхом, которые всегда возникали, когда на экзамене она вытягивала билет, ответ на который знала смутно.

Вестник был жесток. Он внимательно смотрел на нее, и, как только почувствовал, что Рита не находит ответа, спросил:

— Может быть, пригласишь меня к себе?

Рита споткнулась, отшатнулась в сторону — может быть, нога ее наступила на комок смерзшегося снега, — но Вестник не отпустил ее от себя, локтем прижал Ритину ладонь к своему горячему боку.

— У меня же муж… — шепнула Рита. — Дома.

— И он…

— Нет, он для меня ничего не значит. Мы чужие люди, просто живем в одной квартире. Для меня это просто неудобно — вот так вот приводить…

И тут она вспомнила исхудавшее Витино лицо и непроизвольно подумала, что хорошо было бы оказаться сейчас дома. Выяснить, почему он не пошел на работу и не болен ли он…

— А еще у меня дочь, — добавила она и почти обрадовалась тому, что нашла такой весомый, такой неопровержимый аргумент. Что-то, связанное с дочерью, ее тревожило, и Рита пыталась понять, что именно, но Вестник снова перебил:

— Тогда давай я отвезу тебя в особенное место.

Они зашли в здание вокзала. Вестник отряхнулся сам, потом стал смахивать снег с Ритиных волос — даже уже не снег, а крупные капли талой воды.

Рита тоже сделала несколько вялых движений рукой, потом снова взяла его под локоть. Перед ними был подземный переход — с низким потолком, выщербленным бетонным полом и стенками, обитыми мрачным гофрированным железом, кое-где расписанным граффити.

Ступая на первую ступеньку, Рита подобрала свободной рукой полы длинного пальто. При этом она взглянула вниз, и переход показался ей таким темным и низким, что она запаниковала. Ее голова стала поворачиваться к ярко освещенному холлу перед кассами, но тут какой-то голос словно сказал ей прямо в ухо: «Не оборачивайся». Это было похоже на игру в Орфея: оглянешься — никогда не поднимешься наверх из темных глубин.

Она не смогла. Уж если Орфей не смог, что было говорить о простой преподавательнице английского? Рита обернулась к свету, и ощущение у нее было как у тонущего, который в последний раз вырвался на поверхность и вдохнул полную грудь свежего, влажного морского воздуха.

Она почти поняла, почему беспокоится о Саше, но времени додумать эту мысль до конца у нее опять не хватило.

Ритина нога подвернулась. Рита обрушилась на ступню всем весом, чувствуя резкую боль, а еще — как слабнут колени и как все тело кричит: упади, упади, только не нажимай больше. Но Вестник поймал ее, не дал упасть, и, прежде чем Рита перенесла вес на правую ногу, ей пришлось опереться на больную левую, и в глазах от боли потемнело. Когда сознание прояснилось, оказалось, что они уже внизу, в подземном переходе, и Вестник держит ее на руках.

— Смотри-ка, — сказал он, весело подмигивая, — за тобой глаз да глаз. Ну ничего, буду носить тебя на руках до конца твоей жизни.

— Не надо, — слабо запротестовала Рита, пытаясь встать на ноги, но он прижал ее к себе и не отпустил. Ее ненакрашенные губы прислонились к шершавому драпу пальто, нос вдохнул терпкий запах влажной ткани, и вдруг этот слабый запах показался Рите удушающим. Она закашлялась и отодвинула лицо.

— Тише, — сказал ей Вестник, словно говорил с ребенком. — Я донесу тебя до такси.

Он быстро зашагал вперед, неся Риту словно пушинку. Раньше ей нравилось чувствовать себя маленькой рядом с мужчинами, но сегодня чувство было иным: будто из-под ног уходила земля.

— Слушай, — сказала Рита, когда Вестник стал подниматься к выходу, — тебя и правда зовут Михаил?

— Майкл, — ответил он, и Рита заметила, что дыхание у него почти не сбилось, — как на аватаре. Михаил. Твой ангел-хранитель.

Уличный снег снова ударил Рите в лицо, заставил схватиться за лацкан пальто и спрятать лицо у него на груди.

А он, не сбавляя темпа и не переводя дыхания, словно какой-нибудь Арнольд, понес ее через закрытую для машин привокзальную площадь к стоянке такси. Подошел к машине, открыл заднюю дверцу, уложил Риту на застеленное старым, мятым покрывалом сиденье, потом сам уселся рядом, усадил ее поудобнее и, наклонившись к водителю, буркнул ему в ухо какой-то адрес. Рита не расслышала какой, потому что снова вспомнила про Сашу…

Такси медленно тронулось, затикал поворотник, таксист наклонился к рулю, всматриваясь в непрерывно текущие слева машины, Вестник — Майкл, Михаил — Рита не знала, как хочет его называть, — обнял ее за плечи, и Ритина голова удобно устроилась на его плече.

Машину покачивало. Вестник молчал, и у Риты наконец нашлось время подумать о дочери. Она прикрыла глаза и стала вспоминать сегодняшнее утро.

Исхудавший Виктор с тревожным блеском в глазах, ванная, кухня, коридор и закрытые двери… Закрытая дверь в Сашину комнату — вот что настораживало. Рита напряглась, выпрямила спину, и ей отчаянно захотелось, чтобы руки Майкла-Вестника на ее плече сейчас не было: рука мешала думать.

Закрытая дверь. Восемь утра. Уроки в школе начинаются в восемь пятнадцать. Саша не плескалась в ванной, не завтракала, не одевалась. И это значило, что либо она ушла еще до шести — куда? зачем? — либо ее вовсе не было дома.

Ритино сердце стало медленно зарастать инеем. Это было так кристально больно, что она словно увидела перед собой синевато-льдистый папоротник морозного узора.

— Михаил, мне надо домой, — сказала она.

— Мы скоро приедем.

— Мне срочно надо домой.

— Зачем?

— Проверить. Мне надо срочно проверить… одну вещь…

— Какую вещь?

Он спросил не возмущенно и не заигрывая. Он спросил как прокурор в зале суда: твердо, резко, с нажимом и абсолютно хладнокровно.

— Я забыла выключить утюг. Кажется.

— Ничего ты не забыла. Брось. — Он снова откинулся на спинку сиденья, и его ладонь слегка сжала Ритино плечо. — А если и забыла, то тебя так давно нет дома, что пожар уже заметили и тушат. Так что ничем ты не поможешь.

— Но… — начала было Рита.

— Я ехал к тебе всю ночь, — возразил Вестник. — Ты сама меня позвала.

С этим было трудно поспорить. Рита закусила губу и выглянула в окно.

Машина проехала через весь город и теперь приближалась к его границе.

— Ну вот, дорогая, теперь у тебя нет выбора, — сказала Саша, глядя на Черепаховую Кошку. В две темные горизонтальные щелочки, серые, с легким оттенком фиолетового, обозначающие два закрытых глаза. Окно парило прямо перед Сашиным лицом, Кошка спала, время от времени переваливаясь с лапы на лапу и передергивая шкурой, — в общем, вела себя как обычно, и Саше приходилось кричать, потому что, черт побери, ей хотелось вывести из себя эту тупую черно-бело-рыжую скотину.

— Ты сама разрешила мне сюда прийти! Ты сама уже хочешь, чтобы я попала в эту твою несуществующую комнату!

Художника в комнате не было. Только подрагивала, будто от сквозняка, белая ткань на раме.

Место художника было свободно, и, возможно, Черепаховая Кошка освободила его для Саши.

Саше непременно надо было убедиться, что это место — ее. Разбудить Кошку, заставить ее открыть глаза и посмотреть Саше в лицо, потому что в Сашино лицо очень давно никто не смотрел.

Кошка пустила ее на карниз — это было единственным утешением.

Всю ночь Саша бродила по парку, и Кошачье окно оказывалось то ближе, то дальше, но никогда — вплотную и никогда не было открыто. Тогда Саша вспомнила про этот десятиэтажный дом со странной крышей: обычная кирпичная коробка, высокая, с ровными стенами и с архитектурным выкидышем на самом верху. Это было нечто вроде чердака, но только почти без стен — вместо стен были лишь полукруглые арки, по две с каждой стороны, а под арками вдоль стены квадратным выступом шел массивный карниз.

Саша нырнула в воображаемое ателье, чтобы взять шелковый платок, и вдруг увидела за прилавком с белыми отрезами опустевшие шкафы. Сначала она подумала, что в ателье вломились воры. Но это было глупо: кто может красть из воображаемых помещений? Только Черепаховая Кошка могла проникнуть сюда. Значит, это она выгребла все Сашины работы — на том основании, что будто бы Кошке они изначально и принадлежали.

Пришлось стиснуть зубы.

Саша выскользнула из опустевшего ателье и взглянула на раму для батика, возникшую прямо на аллее безлюдного утреннего парка. Было около девяти часов, рассвет еще и не думал начинаться, но уличный фонарь давал Саше достаточно света. Она натянула на раму ткань и быстро начала рисовать. Как ни странно, на этот раз кисть слушалась ее: мазки ложились точно, и краска растекалась именно так, как она задумала.

Саша рисовала чердак десятиэтажки. Открытую дверь на чердак.

Когда в десять утра она пришла сюда и поднялась пешком на верхний этаж, дверь и в самом деле была открыта.

К ней вела железная лестница: перила из тонких прутьев и ступеньки, сетчатые, ажурные, словно педаль ножной швейной машинки, которая когда-то стояла в комнате у бабушки Иры, привезенная из деревенского дома. Саша поднялась по ним, стараясь ставить ногу как можно бесшумнее, и потрогала висячий замок. Он казался запертым, но на самом деле дужка была не защелкнута, и Саша вышла на чердак. В лицо ей тут же ударил ветер, перемешанный со снегом.

Под ногами захрустела смерзшаяся земля. Никто никогда не убирал тут грязь, принесенную косыми дождями. Справа от входа намело небольшие сугробы: они лежали и на карнизе, и внутри, под крышей. Саша пошла налево, чтобы оказаться с подветренной стороны. Ей не хотелось, чтобы сильный порыв сбросил ее вниз. У нее были совсем другие планы.

Перед невысоким парапетом, обозначающим границы чердака, Саша остановилась. Крепче намотала шарф, плотнее застегнула куртку, надела на руки перчатки, а шапку сдвинула на глаза. Она точно понимала, что простоит на карнизе долго, потому что шагнуть вперед было страшно, и нужно было время — много-много времени, — чтобы разбудить Черепаховую Кошку, а потом уже набраться смелости и прыгнуть к ней в окно.

— Тебе решать, — сказала Саша. — Или ты пустишь меня к себе, или я упаду вниз. И чего-то ты определенно хочешь. Потому что ты разрешила нарисовать открытую дверь.

Она села на парапет, перекинула ноги вниз. Носком ботинка дотронулась до карниза, попробовала его на прочность. Карниз был тверд, как скала. Тогда, придерживаясь руками за парапет, Саша поставила на него ногу. Ступня подошла идеально: карниз был словно под нее скроен: двадцать четыре сантиметра, ровно столько же, сколько было от Сашиной пятки до кончиков пальцев. Вторая нога встала рядом. И медленно, прижимаясь спиной к стене, Саша стала продвигаться к центральной опоре.

Город, лежащий внизу, едва угадывался за плотным снежным тюлем, и Саша чувствовала облегчение: это значило, что никто из людей, проходящих внизу, тоже не видит ее.

— Открой глаза, Кошка, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты посмотрела на меня.