Страж Ордена 2

Глава 16

Наша лаборатория в Инженерном замке больше походила на камеру пыток, чем на научное учреждение. Сырые каменные стены, тусклый свет из высокого зарешеченного окна и два человека, связанных взаимной ненавистью и приказом Императора.

Несмотря на нашу глубокую, почти физическую взаимную антипатию, мне пришлось окунуться в работу с Голицыным с головой. Время поджимало. Император ждал «прибор», а я все еще топтался на месте, пытаясь создать этот «детектор лжи» для душ.

Наше сотрудничество началось, как и следовало ожидать, со скандала.

Я явился в нашу лабораторию в Инженерном замке с первыми лучами солнца. Вчерашний день ушел на подготовку оборудования: я притащил из Комитета все необходимое, включая мой громоздкий прототип и несколько свежих грибов-аккумуляторов. Все было готово для работы.

Я ждал час, другой… Но его сиятельство князь Голицын, мой ключевой «инструмент» и партнер по этому государственной важности проекту, соизволил явиться лишь в одиннадцатом часу. Он вошел в каземат, благоухая кофе и французским одеколоном, свежий, выспавшийся, с выражением скучающего превосходства на лице.

— Вы опоздали, князь, — неодобрительно произнес я, отрываясь от газеты, где в очередной раз расписывались «чудеса нового пророка, костромского самородка отца Иоанна».

— Я не привык вставать с петухами, инженер, — лениво протянул он, небрежно бросая перчатки на стол. — У аристократов несколько иной распорядок дня, нежели у простолюдинов.

— Здесь, — я ткнул пальцем в каменный пол, — нет ни аристократов, ни простолюдинов. Здесь есть два специалиста, выполняющие приказ Императора. И один из них, отвечающий за результат головой, не намерен тратить свое время на ожидание, пока второй соизволит проснуться. Еще одно опоздание, князь, — я посмотрел ему прямо в глаза, — и я доложу Великому князю, что вы саботируете работу. Уверен, он найдет способ сделать ваше утро более… бодрым. Например, в казематах Петропавловской крепости. Там, говорят, ранняя побудка!

Князь побагровел, с ненавистью глядя на меня. Мы сверлили друг друга взглядами несколько секунд. Это была первая проба сил, первая проверка границ… Похоже, он понял, что я не шучу.

— Ну и что я должен делать? — прошипел он, с ненавистью глядя на разложенные на столе инструменты.

— Для начала — приходить вовремя, — отрезал я.

Начали мы с простого. Наша первая задача — создать прибор, способный в принципе уловить и измерить биоэлектрические токи живого организма. А затем — зафиксировать отклонения, которые вносит в эту картину чужое ментальное вмешательство.

— Для начала, князь, — сказал я, указывая на грубый верстак, — мне нужен образец. Стабильный, контролируемый импульс.

Я положил на стол большой, заветренный кусок говядины. Голицын посмотрел на него, затем на меня, и в его глазах промелькнуло отвращение.

— Опять сырое мясо? Я должен работать… с этим? — процедил он.

— Вы должны заставить это работать, — поправил я. — Дайте в него слабый, ровный импульс. Такой, чтобы мышцы, подрагивали, едва-едва, но постоянно!

Стиснув зубы, он подчинился. Я видел, как он сосредоточился, и кусок мяса на столе начал мелко, почти незаметно вибрировать. Тем временем я воткнул в плоть два заостренных медных штыря, соединенных проводами с моим прототипом — широкой медной пластиной, на которой были напаяны тончайшие спиральки из проволоки разной толщины.

Идея была элементарной: каждая спиралька была рассчитана на определенную силу тока. Чем сильнее импульс, тем больше спиралей нагреется. Примитивный, но наглядный вольтметр.

Первая, самая толстая спираль, почти сразу начала тускло светиться, испуская слабое тепло.

— Работает, — констатировал я. — Ваш импульс стабилен. Теперь — к более сложному.

В качестве подопытного я, с разрешения Шувалова, использовал одного из «слепых котят» Комитета — того самого прыщавого разночинца, который в первый день занятий чуть не устроил самосожжение. Он сидел на табурете, бледный от страха, пока я прикреплял к его вискам и запястьям влажные тряпицы с вплетенными в них электродами.

— Сиди смирно, — приказал я. — И постарайся не думать о вечном.

Я снова подключил провода к прибору. Он сразу же отозвался: теперь уже две спирали из трех начали светиться. Естественные биотоки человеческого тела были на порядок сильнее тех, что Голицын генерировал в мертвой плоти.

— Отлично, — я зафиксировал показания. — Теперь, князь, ваша очередь. Возьмите под контроль его правую руку. Только руку. Заставьте его пальцы сжаться в кулак.

Голицын сосредоточился. Рука разночинца, до этого безвольно висевшая вдоль тела, дернулась и медленно, неестественно начала сжиматься в кулак. Подопытный испуганно пискнул.

Я же смотрел на прибор. Показания его не изменились: две спирали продолжали греться, а вот дополнительный нейроимпульс, превращающий человека в марионетку — не фиксировался! Что за черт…

— Ничего, — я с досадой стукнул по пластине. — Никакой реакции.

— Возможно, ваш прибор — просто кусок бесполезного хлама, инженер? — ядовито заметил Голицын.

— Возможно, — огрызнулся я. — А возможно, ваше хваленое искусство, князь, настолько слабо, что его не отличить от простого мышечного спазма.

Он побагровел, но промолчал. Унижение было слишком велико, чтобы отвечать словами.

Я же впился взглядом в прибор. Что-то было не так. Фундаментально не так.

— Еще раз, — приказал я разночинцу, который уже начал зеленеть от страха и напряжения. — Князь. Контроль.

Он снова взял руку парня под ментальный контроль. Пальцы сжались. И снова — ничего. Две базовые спирали горели ровно, показывая лишь собственный фон подопытного. Ни малейшего всплеска, ни намека на внешнее вмешательство.

— Сильнее! — рявкнул я на Голицына. — Дайте больше силы!

— Я даю столько, сколько нужно для точного контроля, а не для того, чтобы рвать ему мышцы, инженер, — прошипел он в ответ.

Мы повторили эксперимент еще трижды. Я менял точки подключения, заставлял Голицына управлять разными группами мышц — предплечьем, бицепсом. Результат был один. Вернее, его не было. Прибор упорно молчал, как партизан на допросе.

Я отослал бледного, как смерть, разночинца и в ярости уставился на свою конструкцию. Она была безупречна. Я проверял ее на мертвой плоти, я проверял ее на себе. Она работала. Она регистрировала электрические импульсы. Но она не видела его управляющий импульс!

Голицын наблюдал за мной с холодным, торжествующим видом. Он, разумеется, держал язык за зубами, но при этом явно тайком наслаждался моим провалом.

Я снова и снова прокручивал в голове схему. Поток. Регистрация. Индикация. Где ошибка? В чувствительности? Но куда уж чувствительнее? Самая тонкая проволока, которую я смог найти, и так реагировала на малейшие всплески.

Я заставил себя успокоиться, отбросить ярость и мыслить аналитически — закрыл глаза и мысленно воспроизвел то, что чувствовал сам, когда управлял людьми. Мой метод, конечно, внешне похожий на действия «марионеточников», все же в сравнении с их искусством был грубым, топорным. Я, можно сказать, «взламывал» нервную систему, посылая в нее чужеродный, мощный импульс, который перебивал собственные сигналы мозга. Это было похоже на то, как криком заглушить шепот. Мой прибор такой «крик» легко бы зафиксировал.

А Голицын? Его дар был другим. Он не кричал. Он… как будто нашептывал.

И тут меня осенило! Сила Голицына была не в силовом преодолении чужого сигнала, а в чудовищной, нечеловеческой утонченности, с которой он брал под контроль чужое тело. Он не вливал в жертву грубую энергию извне, не «взламывал» систему, как вирус проникая в нее, но лишь слегка, почти незаметно, модулировал уже существующие сигналы, «подсказывая» чужим нервам, что им делать, и они исполняли его волю, думая, что это — приказ их собственного мозга. Импульс, который он использовал, был настолько слаб, настолько близок к естественному фону человеческого тела, что мой примитивный прибор, настроенный на фиксацию грубых аномалий, его просто не видел. Он попросту тонул в шуме!

— Нужна более тонкая настройка, — пробормотал я.

Весь остаток дня ушел на модернизацию. Я добавил к пластине еще три ряда спиралек, на этот раз из тончайшей, почти невидимой глазу проволоки, которую едва смог разглядеть даже я. Каждая новая спираль была рассчитана на микроскопические колебания.

Мы повторили эксперимент. Снова замеры базового фона. А затем…

— Давайте, князь. Снова.

Он снова взял руку парня под контроль. И… есть! В тот самый миг, когда пальцы подопытного начали сжиматься, одна из новых, тончайших спиралек, еле-еле, но заметно покраснела, испуская едва уловимое тепло.

— Попался, — выдохнул я.

На лице Голицына отразилось сложное чувство. Он был рад, что его сила оказалась «слишком тонкой» для моего грубого прибора, но в то же время он понимал, что я все-таки нашел способ ее измерить.

Я посмотрел на свой громоздкий, опутанный проводами аппарат. Прототип работал. Но он был контактным, неуклюжим. Чтобы он стал настоящим оружием, мне нужно было сделать его дистанционным. А это была задача на порядок, на два порядка сложнее. И я пока даже не представлял, как к ней подступиться.

Пока я сражался с микротоками и аристократической спесью в сырых казематах Инженерного замка, война на улицах Петербурга перешла в новую, затяжную фазу. Отец Иоанн, обретя могущественных покровителей, больше не нуждался в массовых сборищах. Его тактика изменилась: теперь он пытался взять стражу «медного идола» на измор.

Почти каждую ночь район вокруг башни превращался в театр военных действий. Группы его самых ретивых последователей, в основном — озлобленная, потерявшая работу и теперь опьяненная праведным гневом и дешевой водкой беднота с Обводного, устраивали свои подлые вылазки.

Вот под покровом туманной, промозглой ночи десяток фигур в рваных армяках бесшумно скользит по крышам соседних пакгаузов. Они подбираются к тому участку периметра, где тень от трубы литейного завода гуще всего. По команде патлатого верзилы, бывшего грузчика, они разом швыряют в сторону гвардейского патруля град камней и кирпичей, припасенных заранее. Пока солдаты, ругаясь и закрывая головы руками, пытаются понять, откуда летит, двое других метают зажженные бутыли с горючей смесью. Одна разбивается о землю, вторая — ударяется о медную обшивку башни и стекает по ней огненным ручьем, не причиняя вреда, но создавая панику. Начинается суматоха, стрельба в воздух, и под этот шумок нападавшие растворяются в лабиринте крыш.

Трижды им почти удавалось добиться своего. Один раз подожженная телега с сеном, которую они с воплями и гиканьем разогнали по улице, врезалась в полосатую будку для солдат. Огонь едва успели потушить.

В другой раз их тактика была еще хитрее. К оцеплению, шатаясь, подошел вдребезги пьяный мастеровой. Он орал песни, материл Государя и требовал пропустить его к «бесовскому идолу». Когда двое гренадер, чертыхаясь, вышли, чтобы скрутить его и оттащить в участок, из темноты соседнего переулка на них набросились с десяток человек с дубинами и ножами. Завязалась короткая, жестокая свалка. Одного из солдат тяжело ранили в бок. И пока основное внимание караульных было приковано к драке, третья группа, с другого конца, пыталась подпилить одну из опор, чтобы обрушить ее.

Каждый раз зачинщиков, которых удавалось поймать, ждала незавидная участь. Их волокли в участок, до полусмерти пороли розгами и бросали в переполненные тюрьмы на Шпалерной. Но это не помогало, лишь подливая масла в огонь, превращая пьяных бунтовщиков в мучеников за веру.

На их место приходили новые. Деньги, которые неприметные господа в дорогих каретах щедро раздавали по ночам в самых грязных кабаках Выборгской стороны, делали свое дело. За серебряный рубль — огромные по меркам безработного люда деньги — всегда находились те, кто был готов рискнуть своей шкурой.

Более того, система начала работать в обе стороны. Людей, арестованных и по утру высланных из города за бродяжничество и бунт, уже на следующий день тайно на нанятых подводах привозили обратно, в ночлежки, где их ждали новая порция водки и новые серебряные рубли.

Нападения на башню вскоре стали организованным, хорошо финансируемым, оплачиваемым ремеслом, войной на истощение. И ее целью было не только захватить и сломать башню, но и — показать, что власть бессильна.

Но настоящая схватка происходила не на улицах — она велась в тишине и полумраке дворцовых покоев.

Императрица Елизавета Алексеевна принимала свою любимую фрейлину, молодую княжну Строганову, племянницу того самого графа. Девушка, с глазами испуганной лани и тщательно отрепетированной дрожью в голосе, «делилась» с государыней своими страхами.

— Ваше Величество, — шептала она, прикладывая к глазам кружевной платок, — в свете только и разговоров… Люди ропщут. Говорят, Государь наш… — она осеклась, будто боясь произнести ужасное, — попал под влияние колдуна с Урала. Что он отвернулся от истинной веры, а благочестивого старца, отца Иоанна, которого народ уже почитает за святого, держит в опале, как преступника.

— Глупости, — сухо ответила Императрица, но фрейлина видела, что ее слова попали в цель.

— Я-то знаю, что это глупости, Ваше Величество! Но простой народ… он темен и недоверчив. А дворянство… свет недоумевает. Они видят, как их заводы стоят, как их доходы тают, и не понимают, ради чего. Боюсь, как бы гнев Божий, — она истово перекрестилась, — не пал на всю нашу семью за такое поношение праведника.

Вечером того же дня состоялся тяжелый разговор. Императрица, женщина набожная и чуткая к настроениям двора, высказала мужу все, что услышала.

— Саша, — сказала она, используя их домашнее имя, — я не вмешиваюсь в твои государственные дела. Но то, что происходит — опасно. Ты восстанавливаешь против себя и простой народ, и лучшее дворянство! Трон держится на их верности. Нельзя ею рисковать ради… этого странного человека. Прислушайся к голосу своих подданных.

Александр слушал, и лицо его становилось все мрачнее. Он был зажат в тиски. С одной стороны — опасности, раскрываемые в рассказах родного брата и доклады Шувалова. С другой — слезы жены, ропот аристократии и почти открытый бунт на улицах. Он оказался в тупике.

Оказавшись под перекрестным огнем — с одной стороны, рациональные, но пугающие доклады брата и Шувалова, с другой — истерия улицы, слезы жены и холодное недовольство высшей аристократии — он понял, что ситуация выходит из-под контроля. Прямо поддержать Молниева означало окончательно настроить против себя всех. Арестовать Иоанна — спровоцировать народный бунт, который мог стать страшнее пугачевщины. «Ах, ну почему я пропадал в Вене! Почему эти идиоты не сообщили мне ранее, что здесь назревает?» — думал он ночами, ворочаясь на жарких перинах. «Надо было уничтожить этого Иоанна раньше, когда он только еще появился в своей Костроме. А теперь поздно — слишком он заметен».

Но император был умен. И он нашел выход — решение, достойное византийского императора, путь, что убирал его из эпицентра бури, превращая из участника конфликта в верховного, отстраненного арбитра.

И на следующий день в здании Святейшего Синода ударил гром: фельдъегерь доставил в него, запечатанный сургучом личный указ Государя Императора.

Текст его был холоден, официален и не двусмысленен.

Государь Император повелевал членам Святейшего Синода, отложив все прочие дела, «в кратчайшие сроки, но со всей тщательностью и беспристрастием, составить полное богословское заключение о догматах и деяниях странствующего проповедника отца Иоанна на предмет их соответствия святым канонам Православной Церкви и возможной угрозы для духовного единства и государственного порядка».

Это был не просто приказ. Это был ультиматум.

Александр I, этот мастер политического лавирования, одним росчерком пера переложил всю ответственность на плечи церковников. Он бросил им под ноги «горячую картофелину», которую до этого пытались всучить ему.

Больше это не было делом какого-то Комитета или прихотью Великого князя. Это стало внутренней проблемой самой Церкви. Митрополиты и архиепископы должны были теперь разбираться с пророком, который вырос в лоне их системы и теперь грозил расколоть их паству. Это им предстояло публично вынести свой вердикт: святой он или еретик? Чудотворец или самозванец?

Сам же Император отстранялся. Он занимал позицию над схваткой. Он, как помазанник Божий, будет лишь ждать заключения своих духовных советников. А до тех пор — отец Иоанн оставался под «почетным арестом» в доме графа Строганова, а инженер Молниев — продолжал свои «ученые изыскания» в Инженерном замке.

Шахматная доска была перевернута. Фигуры были расставлены заново. И теперь главный ход был за теми, кто носил не мундиры, а рясы. Церковь, так долго трусливо стоявшая в стороне и делавшая вид, что ничего не происходит, была насильно втянута в эпицентр этого странного и опасного дела.