Совок-16

Глава 8

В небольшой городишко с лишенным какой-либо давней, или сколь-нибудь романтической истории и с прозаичным названием «Нефтегорск», мы прибыли в девятом часу утра. Как я примерно это и планировал. Еще вчера узнав, что селекторное совещание в НГДУ начинается в восемь ноль-ноль, я предположил, что дольше сорока минут оно не продлится. От силы час, быть может, но никак не дольше. Поэтому подробно выяснив на посту ГАИ, как лучше выстроить маршрут к центральному офису данной организации, скоростной режим нарушать не стал.

— Просыпайся, дорогой товарищ, нас ждут великие дела! Сейчас мы с тобой пойдём потенциального свидетеля добывать! Для нас с тобой очень важного свидетеля! — глянув вправо, весело шумнул я своему сонному пассажиру, — Пошли, пошли, пока наша Ирина Михайловна никуда из своей конторы не свинтила! А ну-ка, рота, подъём! — заглушив двигатель и вынув из замка зажигания ключ, в нарушение субординации уже более нахально прикрикнул я на старшего инспектора Игумнова. По-прежнему, со вчерашнего вечера всё еще пребывающего в безрадостном унынии. В котором он и сегодня провёл всю дорогу. — Только ты уж будь милостив, дружище, держи себя в руках, пожалуйста, и сходу за титьки её не жамкай! Очень тебя прошу! — вспомнив зачем-то о непростом и тернистом пути Антона во внутренние органы, не смог удержаться я от краткого инструктажа.

До этой секунды квёлый и до крайности меланхоличный Антон Евгеньевич вдруг моментально ожил и даже слегка подпрыгнул на сиденье. А я душевно порадовался, что удалось наконец хоть как-то взбодрить депрессирующего коллегу.

— А при чем тут чьи-то титьки⁈ — неожиданно высоким голосом, полным почти искреннего удивления и полноценно праведного возмущения, воскликнул он, — Я не понимаю, что это за странные намёки такие⁈ Поясни, пожалуйста, что ты имеешь в виду?

По всей видимости, мой напарник еще не до конца пережил неприятную метаморфозу со сменой профессии. И сам того не желая, я сейчас без злого на то умысла, царапнул высокоорганизованную душу бывшего педагога. Волею мачехи-судьбы покинувшего стены альма-матер и оказавшегося на наших милицейских галерах. Поэтому решил тему не развивать и оставил негодующие возгласы сослуживца без ответа. Вместо того, чтобы пускаться в долгие и неблагодарные объяснения, я забрал с заднего сиденья объёмистый ректорский портфель, доставшийся мне в наследство. От отбывшего для лечения на землю обетованную израильского репатрианта Льва Борисовича Лишневского.

— Согласен, брат Антоний, титьки тут ни при чем! Будем смущать гражданку Пшалговскую исключительно ейными же трусами… — вынужден был я признать обоснованность сомнений бывшего историка в надуманности моей тревоги, — Тем более, что эти самые трусы в дремучем лесу нашел именно ты. Но самое главное при данных обстоятельствах это то, что нашу мадам Пшалговскую зовут не Наташей! К всеобщему нашему счастью… Ты же у нас ко всем остальным «ненаташам» вроде бы как толерантен? — деликатно поинтересовался я у соратника по сыску, окинув его слегка подозрительным взглядом. — Или мне всё же не стоит расслабляться? — демонстративно озаботился я, по-отечески нахмурив брови.

Мой напарник, без какой-либо осознанной корысти занявший моё место старшего опера под милицейским солнцем, обескураженно выкатил глаза и замер. Закрыл, а потом снова приоткрыл рот, силясь что-то сказать. Но на достойный ответ он так и не сподобился.

— Ладно, Антуан, вылезай уже, давай! Не задерживай наше оперативно-розыскное мероприятие! — не дождавшись ответа от растерянно зависшего экс-педагога кафедры «История КПСС», поторопил я его, — И кнопочку на дверце не забудь опустить, а то назад нам с тобой пешком идти придётся! Знаю я местных нефтедобытчиков, те еще фармазоны…

Про нечистых на руку нефтегорцев, склонных беззастенчиво тырить подмётки на ходу, я упомянул не просто так. Не из одного лишь желания огульно их опорочить. Моя профдеформированная память опять взбрыкнула и напомнила о далёком прошлом. Или же о будущем. Сейчас она билась назойливой мухой в моей голове и настырно брюзжала, что в славные перестроечные времена, да и в последующие девяностые именно в этом городе больше всего угонялось легкового автотранспорта. И колёса с лобовыми стёклами с «жигулей» и «москвичей» здесь «уходили» на порядок интенсивнее, чем в иных населённых пунктах области. Лишая меня и моих сотоварищей по борьбе с преступностью покоя и сна.

Удостоверившись в том, что все двери «тройки» надёжно заперты, я развернулся и бодро зашагал к входу в четырёхэтажное здание.

Даже при моём не всегда оправданном неприятии заскорузло-дремучего совка, что-то в нём меня всё же радовало. В том числе, например, полнейшее отсутствие каких-либо преград и препонов на входах в официальные, и прочие присутственные места. Ни тебе турникетов с магнитными карточками, ни, тем более, напыщенных бездельников с похмельными рожами и с надписью «Охрана» на заплывшей салом остеохондрозной спине. Вот и тавтологическое нефтегорское нефте-газодобывающее управление встретило нас полнейшим своим доверием. Не заметив на входе вахтёра, я ткнулся в первый же кабинет, попавшийся мне на первом этаже.

Любезные и смешливые тётеньки из местного АХЧ, вдоволь нарадовавшись моим цветистым комплиментам в свой адрес, охотно пояснили, что отдел рабочего снабжения вместе с профкомом НГДУ располагается там же, где и дирекция. То есть, на втором этаже. А персональный кабинет, который занимает всеми уважаемая Ирина Михайловна Пшалговская, расположен сразу же после приёмной директора. И числится он под номером двести двадцать четыре.

— За мной, товарищ гвардии старший инспектор! — вновь бесцеремонно попрал я основы и правила субординации, понукая старшего по должности, — И свято помни то, о чем мы с тобой договорились! Никаких попыток петтинга, только молчаливо-визуальный контакт! И вообще, заруби на своём распрекрасном носу, со всеми здешними дамами говорить буду я! А ты только молчишь, и делаешь на лице суровую милицейскую важность! Понял меня?

Сомневаюсь, что старший инспектор Игумнов знает значение слова «петтинг». Не те пока еще времена на дворе, не настолько просвещенные. Однако, будучи человеком высокообразованным и с хорошо развитой интуицией, он всё равно что-то заподозрил. Антон возмущенно дёрнулся и даже сверкнул глазами, открыв рот для решительной мне отповеди. Но я уже успел отвернуться и бодро зашагал в сторону лестничного марша. Выказывая своей бесстрастной спиной полнейшее равнодушие к яростному, но всё же негромкому негодованию своего сподвижника по борьбе с насильственными преступлениями.

Таки да, лёгкое раздражение напарника, это не бог весть, какой содействующий фактор в совместной работе. Но уж лучше он, чем затянувшийся и тоскливый депрессняк соратника по сыску.

К двери с табличкой «Начальник ОРС» и с нужным нам номером, мы подоспели ровно в тот момент, когда она открылась и из неё начали выходить в коридор люди. Народ что-то активно обсуждал и вниманием своим нас с Игумновым не удостоил. Преимущественно это были женщины бальзаковского возраста. В крупно завитых кудрях и добротно одетые в модные ныне кремплен, и крепдешин. Однако, были среди них и мужики. Три особи в возрасте немногим за тридцать с лишним годов и тоже, если судить по одёжке, далеко не босяки. И даже не передовики-пролетарии. В том смысле, что один из них был облачен в пиджак из благородной тёмно-коричневой замши и пиндосовский «Вранглер». А в ротовых полостях у двух других я заметил обильные вкрапления золотых коронок. Что, безусловно, характеризовало данных товарищей исключительно с положительной стороны.

— Разрешите, Ирина Михайловна? — дождавшись, когда поток рабочих снабженцев в коридор иссякнет, шагнул я в кабинет начальницы нефтяного бартера.

Переступив порог, я увидел сидящую за длинным столом, предназначенным для совещаний, женщину. Определённо, еще не достигшую сорокалетнего возраста. Сильно не достигшую. В меру упитанную и с холёным породистым лицом, весьма не лишенным привлекательности. Некоего дополнительного шарма Ирине Михайловне добавляла маленькая родинка над её верхней губой. Ничуть не убавляющая обворожительной притягательности её лица. Мелкая точка миниатюрного родимого пятна, которую я не разглядел на фотографическом портрете с белым уголком. Во всём остальном лик главной распорядительницы дефицитом полностью соответствовало фотографии на пропуске. Что лежал сейчас в кармане моего пиджака. Не прибавить и уж, тем более, не убавить, передо мной была этакая мадам Грицацуева, но в более изысканном и утонченном варианте! Пребывающая на самом пике расцвета женского экстерьера и так опрометчиво фонтанирующая избытком феромонов в местах с пересеченной местностью.

— Вы кто? — не уделив и самой малой толики своего внимания замершему за моей спиной напарнику, строго спросила меня гражданка Пшалговская, — С какого промысла? Или вы из УТТ? Что-то я вас не припомню, кто вы? Вы списки на талоны привезли? — не получив сразу ответа, капризно нахмурила она свои аккуратно выщипанные бровки.

Что такое есть УТТ в структуре НГДУ, я к своему стыду, не знал никогда. И, скорее всего, уже не узнаю. Ибо переквалифицироваться в шахтёры, или в нефтяники не собираюсь ни при каких обстоятельствах. Даже в том случае, если меня когда-нибудь с позором попрут из милиции. Поэтому я улыбнулся еще шире этой красивой женщине с кокетливой старорежимной мушкой на красивом лице. А потом еще и подмигнул, не сумев уберечь свой неокрепший разум от романтических мыслей и проявления низменных рефлексов. Была бы на моём лице сейчас хоть какая-то достойная растительность, я бы еще и ус подкрутил по-гусарски. Слишком уж аппетитной по части женской привлекательности выглядела эта роскошная женщина! Эх, знать бы вчерашним вечером, что Ирина Михайловна так хороша собой, я бы не просто и, не побоюсь этого слова, преступно небрежно бросил её травмированное бельишко в пакет. Я сложил бы его аккуратно, с придыханием разгладив на нём все складки и со всем своим почтением! Ну да, что уж теперь…

— Нет, Ирина Михайловна, мы не с промысла! — без какого-либо сожаления отрёкся я от нашей с Антоном причастности к отечественной нефтедобыче, — И талоны ваши нам не нужны! Мы к вам прибыли прямиком из уголовного розыска. Непосредственно из областного центра! Приехали, чтобы порадеть за справедливость и покарать зло!

Я еще не подошел к дальнему торцу стола, где сидела мадам Пшалговская, а она уже успела утратить весь свой аристократический лоск. А вместе с ним и всю свою начальственную уверенность. А так же утренний румянец, который прямо на моих глазах в две секунды улетучился с её матово-персиковых ланит.

— Вы разрешите? — для порядка испросил я разрешения, степенно усаживаясь на ближайший к осунувшейся даме стул, — Старший лейтенант Корнеев! Сергей Егорович! К вашим услугам! — представился я, протянув своё служебное удостоверение заметно поникшей женщине, — А это старший инспектор Игумнов. Сам Антон Евгеньевич Игумнов почтил вас собственной персоной! — подобострастно кивнул я на застывшего у двери Антона, — Рекомендую! Это наш самый главный эксперт в области определения дезоксирибонуклеиновой кислоты преступников на кожном покрове советских женщин! Тех, что подверглись сексуальному насилию, — ни разу не запнувшись на труднопроизносимом слове и со всей торжественностью, какую удалось сгенерировать, представил я своего спутника. — Антон Евгеньевич, чтоб вы, товарищ Пшалговская, понимали, очень узкий специалист самой высшей категории! Можно сказать, высочайшей! В нашей области таких всего двое! — понизив для солидности голос, доверительно добавил я. — Должен вас сразу предупредить, что женщин доцент Игумнов исследует только на ощупь. Но зато абсолютно безошибочно! Всегда! И выдаёт гарантированно стопроцентный результат!

Что такое ДНК здесь пока никто не знает и долго еще не будет знать. Быть может, оно это и к лучшему. Лишь бы мой напарник раньше времени не стал отпираться от своей высочайшей квалификации. Или, наоборот, лишь бы он не устремился прямо в сию же секунду проводить тактильную экспертизу дамской груди начальницы ОРСа. На предмет наличия посторонних следов. Груди прекрасной, но, наверняка, захватанной вчера чьими-то недостойными и преступными лапами…

— А при чем здесь я⁈ — немного оправившись от первичной растерянности, окаменела лицом величественная начальница рабочего снабжения, — Вы что-то перепутали, товарищи! Уверяю вас, здесь какая-то ошибка! — она даже сделала попытку улыбнуться, но у неё это почти не получилось.

Ну да, так нередко бывает. Кто-то из потерпевших в подобных ситуациях бежит сразу в милицию и громогласно истерит там благим матом, нимало не стесняясь в изложении всех подробностей. Вплоть до самых интимных и откровенных, о которых никто их и не спрашивал. А иные наоборот, замыкаются и молчат, как закоренелые двоечники на экзамене по теоретической механике. И таят всё случившееся в себе.

И в том, и в другом случае побудительные причины такого поведения могут быть самыми разными. Помню, что иногда при проведении оперативно-розыскных мероприятий по абсолютно другим составам преступлений, случалось попутно раскрыть еще и чей-то износ. Ранее не заявленный потерпевшей или потерпевшими. Так вот, в некоторых случаях, дабы срубить заслуженную «палку» в раскрытии тяжкого преступления, приходилось дополнительно и изрядно потрудиться. С целью убедить упрямую женщину, чтобы она написала заявление на своего обидчика. Иногда это было гораздо труднее сделать, чем размотать на признание самого злодея-насильника. Порой случалось так, что и упырь уже написал чистуху, а его жертва всё еще упорно отрицала свой с ним контакт.

Вот и сейчас в режиме реального времени происходит нечто похожее. Впрочем, в данном конкретном случае мотивы этой несчастной женщины мне понятны. Таких причин здесь присутствует, как минимум, две. Достаточно высокий социальный статус потерпевшей, это, во-первых. До вчерашнего дня мадам Пшалговская состояла и по сию минуту состоит в статусе главной царицы дефицита. На предприятии, которое в данной местности является градообразующим. И как только вся эта дурно пахнущая история станет достоянием широких трудящихся масс, жить здесь ей станет невмоготу. Такова уж нынешняя советская действительность с её уродливой скрепоносной моралью. Злорадные ухмылки со всех сторон, вместе с неискренним и ядовитым сочувствием, безжалостно, и бесповоротно отравят её существование. И весь этот кромешный ад будет длиться нестерпимо долго. По той простой причине, что в таких вот городках, с населением в два с небольшим килодесятка жителей, не так уж много других развлечений. Так что совсем еще не скоро в местном бомонде сменится информповод для общественных пересудов. И это уже будет, во-вторых. В любом случае, мне хорошо понятно, почему Ирина Михайловна вчера не обратилась в милицию. И почему сейчас она упирается, не желая открыть мне душу, тоже понятно. Однако, слишком уж высокая цена её превратного представления о своей репутации. И о своём статусе Снежной Королевы всея НГДУ.

В любом случае, на данный момент мне уже доподлинно известно о трёх состоявшихся детских смертях подобного свойства. Смертях диких, чудовищных и криминальных. А сколько их случилось на самом деле, никто точно не знает, да и знать не может. И самое главное, сколько их будет еще, если мы не установим и не остановим упыря…

Знавал я похожих гадов, которые время от времени гастролировали с кровавыми похождениями по соседним со своей областям. И по не соседним тоже. А с учетом того, что нынешняя государственная идеология категорически отрицает наличие в стране победившего социализма серийных маньяков, то данная жопа выглядит полнее самой полной. По той причине, что под страхом предания анафеме и изгнания из рядов КПСС, статистику подобных преступлений никто к единому знаменателю не сводит. Следовательно, полноценный системный анализ относительно серийных маньяков в СССР отсутствует напрочь. По идеологическим соображениям. Вот и резвятся советские чикатилы и михасевичи в своё полное удовольствие. И делают это долгими десятилетиями. Пока за их кровавые грехи «находят» и расстреливают невиновных.

Нет уж, гражданка Пшалговская, я не я буду, а рассказать вам мне придётся всё. Всё, что вы знаете. Обо всём, что случилось в том засранном лесном массиве. Даже, если вы искренне полагаете, что вам ничего особенного не известно.

Всё же это очень хорошо, что я не просто стар, а суперстар! Это же просто прекрасно, что я самый умный и чрезвычайно опытный среди прочих милицейских! О том, что эта гражданка будет молчать, я прозорливо сообразил еще вчера вечером. Мудро рассудив, что поскольку ни в нашу райотдельскую дежурку, ни в службу «ноль два» областного УВД никто не обратился, значит, заявы от потерпевшей не будет и впредь. Вообще не будет. Потому и не пожалел вчера своего времени на подготовку вот этого разговора.

Пора было начинать и для драматической затравки я достал из кармана пропуск Ирины Михайловны. И аккуратно положил его на стол. Не перед ней, а перед собой. Чтобы ей пришлось тянуть свою лебединую белую шею и, забыв обо всём, вглядываться в утерянный вчера документ. А затем поставил себе на колени портфель и, как престидижитатор заезжего житомирского цирка, поочерёдно начал доставать из него прозрачные полиэтиленовые пакеты. Антуражно опечатанные бумажными лентами. С настоящими оттисками печатей канцелярии Октябрьского РОВД и с «левыми» подписями мифических понятых.

Бледно-серое лицо орсовской богини начало пятнеть еще при засвете мной документа, подтверждающего её личность. А когда на столе появились по отдельности упакованные остальные предметы, Ирина Михайловна непроизвольно и громко икнула. Но самый апогей переживаний мисс НГДУ Нефтегорска пришелся на появление из портфеля пакета с кружевным изделием интимного свойства.

Вот она, та самая кульминация! Тем не менее, вроде бы и близок уже нужный мне результат, но всё равно, это пока еще не состоявшийся факт. Если сейчас эта тёплая, очень красивая, но, без всякого преувеличения, железная женщина возьмёт себя в руки и зафиксирует своё сознание, то мы зря сюда ехали. Тогда нам с Антоном придётся собрать разложенное на этом прилавке барахлишко обратно в профессорский портфель. И, не солоно хлебавши, удалиться восвояси. Хлопая себя по щекам собственными ушами и размазывая по лицу сопли вместе со слезами. Как это присуще заезжим и неудачливым коробейникам самого низшего пошиба. Поэтому сейчас надо напрочь забыть про человеческую жалость и про Женевскую конвенцию, охраняющую права всех изнасилованных женщин планеты Земля. И с безжалостным цинизмом бессердечного монстра из МВД СССР додавливать несчастную Ирину Михайловну до нужного результата.

— Скажите, гражданка Пшалговская, вам известно, что из себя представляет криминалистическая одорология? — с неторопливой обстоятельностью поставив портфель на рядом стоящий стул, задал я вопрос той, которую рассчитывал обрести, как очень важного свидетеля, — Ирина Михайловна, вы меня слышите? Голубушка, я ведь к вам обращаюсь! — накрыл я ладонью холодные пальцы расстроенной донельзя красавицы, которая таковой уже не выглядела.

Пришлось слегка, но всё же чувствительно стиснуть многочисленные кольца впавшей в анабиоз женщины. И еще раз повторить всё тот же вопрос. Только после этого в глазах хозяйки кабинета проявилось осознание происходящего и лицо её обрело какую-то осмысленность.

Разумеется, никакими представлениями, даже самыми поверхностными, о криминалистической одорологии Ирина Михайловна Пшалговская не обладала. К моему глубочайшему удовлетворению. В чем она чистосердечно и призналась, по-прежнему не отводя взгляда от белеющей под прозрачным целлофаном тряпочки с кружевами.

Пришлось забыть о великосветской учтивости в общении с этой красивой, но, в общем-то, посторонней мне женщиной. И без спросу завладеть уже обеими её руками. Без какого-либо стеснения уподобившись присутствующему здесь Антону Евгеньевичу Игумнову. В отличие от робкого меня, предпочитающего сразу же брать быка за рога. За сиськи, то есть. И не совсем быка, а женщину. Я же ограничился только руками гражданки Пшалговской. Хотя, обладай я исторической решительностью Антона Евгеньвича и его педагогическими навыками, я бы тоже не преминул потискать соблазнительно-объёмные перси начальницы ОРСа. Тем более, что в этом сиюминутном состоянии души, она бы такой моей инициативы даже не заметила. Но не таков я, слишком уж робок я в общении с красивыми барышнями. Увы мне…

— Видите ли, Ирина Михайловна, если вы и дальше будете упорствовать, и отрицать очевидное, то нам придётся провести в отношении вас одорологическую экспертизу!

И далее, с печалью в голосе я принялся разводить несчастную женщину по уже когда-то не раз обкатанной схеме.

— Товарищ Пшалговская, вам рассказать, как будет происходить данное юридическое действие? — еще раз и уже более настойчиво погладил я ладонь дамы, постепенно приходящей в себя. И худо-бедно, но оживающей от моих настойчивых прикосновений. Видимо, те токи, которые в данный момент бурно искрились в моём юношеском организме, как-то передавались и ей.

Дождавшись утвердительного кивка, я лаконично, но вполне детально и красочно описал всю процедуру сложного экспертного исследования. Подробно пояснив, что специально обученная милицейская собака сначала обследует своими влажными ноздрями лежащий на столе кружевной предмет. А потом и всё тем же мокрым и холодным носом уже обнюхает саму Ирину Михайловну. И так же тщательно, а главное, в тех же сокровенных местах, с которыми ранее уже исследованный предмет соприкасался. Еще вчера. Отдельно я уточнил, что данное процессуальное действо и в полном соответствии с действующим законодательством, будет производиться в присутствии двух понятых. Приглашенных, скорее всего, из отдела АХЧ нефтегорского НГДУ. Или же из подчинённого ей отдела рабочего снабжения означенной организации.

— Ирина Михайловна, душа моя, ну, ей богу, зачем нам с вами это всё⁈ К чему нам эта всемирная слава, да еще с демонстрацией столь ярких событий на глазах прогрессивной общественности⁈ — без какого-либо лукавства в душе и с непритворным состраданием в глазах, тихо произнёс я, — Ирина Михайловна, голубушка, просто скажите мне правду и она останется между нами! Даю вам честное благородное слово! А вашего обидчика я постараюсь найти и примерно наказать! И очень жестко наказать! Обещаю, что напрочь изведу его одорологией! Так дело обставлю, что не у вас, а у него из промежности псиной разить будет! На всю оставшуюся жизнь, если выживет! Не меньше восьми лет, в любом случае!