Совок-16

Глава 14

По пути, пока мы без лишней спешки добирались до Октябрьского РОВД, я зря времени не терял. Задавал вопросы задержанному. Вразнобой и вперемешку. Чтобы злочинцу труднее было сосредоточиться. Дужки наручников я ему всё же ослабил. И не столько из-за соображений гуманизма, сколько для того, чтобы потом не пришлось вызывать ему «скорую». А потом еще отписываться от прокурорских. За ненадлежащее применение спецсредства, повлекшее травму конечностей и непереносимые физические страдания подозреваемого.

Гражданин Мурзин, немного уже пришедший в себя, как я и опасался, понемногу начал проявлять несознательность. Соответственно, все попытки задержанного отмолчаться или включить дурака, мне пришлось пресекать на корню. Жестко, без сантиментов и без промедления. Для этого я был вынужден дважды прижиматься к бордюру, останавливать машину и выходить из неё. Дабы приложить некоторые кинетические усилия к правому боку нашего пассажира. Для вразумления последнего.

Пока мы еще в дороге, имеет смысл максимально подавить волю злодея и сломить его дух. Вместе с надеждами как-то выкрутиться. В стенах райотдела это сделать мне будет куда, как сложнее. Еще неизвестно, как нынче поставлена работа в Октябрьском отделении УР. Это, конечно, маловероятно и, скорее всего, я ошибаюсь, но вдруг начальник «угла» Тютюнник не приемлет жестких методов работы? Особенно с насильниками и прочими преступными элементами, задержанными орденоносным выскочкой Корнеевым… А то, что он обязательно припрётся на запах раскрытия тяжкого преступления против личности, это не то, что возможно, это абсолютно неизбежно. Это аксиома! По-другому в нашей системе не бывает. Как только завитает в воздухе амбре раскрытия какого-то тяжкого непотребства, так сразу же со всех сторон в эту точку слетаются вышестоящие стервятники. А посему проявлять в присутствии начальника районного «угла» излишнее и не совсем законное рвение я бы не хотел. Категорически бы не хотел! Мало ли, как оно потом мне аукнется. Да и вообще, вот так просто, не за здорово живёшь отдавать кому-то лавры от поднятого износа, нипочем не хотелось. Хотя самому-то мне, особенно после недавно полученных внеочередных звездочек на погоны, да еще и госнаграды, от невеликого поощрения ни тепло, ни холодно. Но вот новоиспеченному старшему оперу Игумнову такой жирный плюсик в его личное дело, уж точно, не повредит. Тем более, если он будет зафиксирован в самом начале его служебной карьеры. Ну да ладно, об этом мы еще успеем подумать, а пока надо сексуального интервента додавливать. До полной его кондиции и распада его гнилой психики на молекулы.

— Ну, сучья морда, ты у меня сейчас, ей богу, доиграешься! — глядя в зеркало заднего вида и входя в образ милицейской держиморды, по-звериному прорычал я. Усевшись на водительское место сразу же после повторного дружеского тычка кулаком в печень Мурзина.

— Я сейчас тебя безо всякого прокурорского следствия, своей оперской властью задержу на трое суток! И в камеру засуну! Да еще всем сидящим в ней бродягам расскажу про твои подвиги! С подробностями про изнасилование и убийство ребёнка! И к утру ты уже кукарекать под шконарём будешь! Чего ты, сука, жопой-то крутишь⁈ Уж, если начал признаваться, так и дальше продолжай в том же духе!

Повторно бросив взгляд в зеркало, я отметил, что Берик болезненно морщится и пытается прижать к своему боку правый локоть. К печени, дважды уже промассированной моим дружественным кулаком. Прижимая локоток, насколько это ему позволяли кандалы, пристёгнутые к дверной ручке, жулик изображал непереносимые страдания. Впрочем, больно ему было по-настоящему, бил-то я от души.

— Тем более, что у той бабы, которую ты вчера так зверски изнасиловал и ограбил, медики твой биоматериал из её «рогатки» изъяли! — для надёжности продолжил я бутафорить, смущая разум упыря, — Зря ты, урод, армавирской резиной не воспользовался! Теперь хана тебе, Мурзин! Наука, гражданин Берик, штука серьёзная и против неё никак не попрёшь! Так что уже сегодня проведут экспертизу твоих выделений! А после заключения эксперта никуда ты от износа гражданки Пшалговской не отвертишься!

Присматриваясь к реакции насильника на произнесённую туфту, я не без удовлетворения замечал, что мои слова упали в взрыхлённую почву. Похоже, что находящийся в смятении Мурзин воспринял мои доводы всерьёз.

— Но тогда ты извиняй, ни раскаяния, ни чистосердечного признания в дело тебе внесено не будет! Не зафиксируем мы их тебе, Берик! И в этом случае суд тебе уже не какой-то сраный пятерик, а все двенадцать лет отмерит! По совокупности с грабежом! Ты же, сучья ты морда, у неё еще и все деньги из кошелька выгреб!

Загружая таксиста смесью бутафории и достоверных фактов, рисковал я не чрезмерно. Потому что ничуть не сомневался, что этот урод в советском уголовно-процессуальном законодательстве разбирается примерно так же, как свинья в апельсинах. Или в учении Маркса. И посему вряд ли он знает, что по ныне действующему УПК сроки за содеянные преступления складываются путём поглощения. То есть, санкцией за более тяжкое преступление, санкции менее тяжкой. Что ж, в данном конкретном случае, да здравствует правовая безграмотность люмпен-пролетариата из городского таксопарка №2!

— Это, конечно, в том случае, если мы к тебе еще и убийство ребёнка не привяжем! А ведь мы можем постараться, Берик! Нам это большого труда не составит! Запросто привяжем!

Косясь в зеркало, я в очередной раз отметил хорошую тенденцию. Разглядел, что из болезненного, взгляд Мурзина постепенно превратился в жалкий и затравленный. Как у крысы с продсклада, сразу двумя лапами и хвостом попавшей в капкан. Вот и хорошо, это значит, что снова мы верной дорогой идём, товарищи!

— Так кого ты там в лесу видел, а? — приступил я к самому главному вопросу, ради ответа на который весь этот водевиль и был мной затеян. Все эти пляски с бубном вокруг любвеобильного таксиста. Начиная от вчерашнего прочесывания леса и сегодняшней поездки в Нефтегорск к мадам Пшалговской. — Ты вот, что, Мурзин, ты не держи в себе информацию, нужную уголовному розыску! А еще, Мурзин, ты даже не сомневайся, если не укажешь на убийцу своим пальцем, то тогда ты сам за это убийство, лично ответишь!

Я всем корпусом развернулся к пленному и продолжил незамысловатое, но всё равно, очень действенное психологическое давление.

— И да, ты еще имей в виду, падаль, не расскажешь прямо сейчас нам в районе, тогда в тебя немедленно городские опера вцепятся! А эти волчары с тобой, как мы, шутить не будут! Уж они-то тебя точно, сегодняшним же вечером в «прессхату» определят! И тогда к утру ты все убийства и все изнасилования по городу, и области на себя возьмёшь! За весь прошедший год и еще на три пятилетки вперёд! УВД, Мурзин, это тебе не какая-то там районная уголовка! Чтоб ты понимал, Берик, городской ИВС под ними ходит и они там банкуют! Там и не таких лохов, как ты, ломают!

Я уже давно сбавил скорость и безбожно тянул время, чтобы добиться нужного нам результата. Еще до того, как мы приедем в Октябрьский. Я понимал, что Мурзин практически уже дозрел. И мне сейчас очень хотелось зафиксировать его признанку в нашем узком кругу. Без лишних соискателей и прочих нахлебников, которые неизбежно набегут, чтобы поучаствовать в окончательной расколке насильника. Они, явившись на всё готовое, на все сто процентов постараются засветиться в сводке о раскрытии особо тяжкого преступления. Так-то оно вроде бы и не жалко, но не в этом конкретном случае. Мы с Игумновым, за которым еще даже оружие не закреплено, сегодня только второй день на службе в уголовном розыске. По этой причине нас с Антоном пока еще никто всерьёз не воспринимает. Стало быть, двух наивных салабонов, случайно раскрывших тяжкое, обязательно пустят по бороде. И сделают это, даже не задумываясь ни на секунду! Ничего личного, просто обычная милицейская дедовщина. Два старослужащих майора ложку мимо своих ртов не пронесут. Те самые, майор Тютюнник и майор Косинский. Особенно тот, который из горУВД. Уж он-то мимо себя такое раскрытие никак не пропустит. Они немедленно заберут у нас Мурзина, сами его дожмут и сами же потом всё оформят. Так, как им надо оформят. В сводку все они попадут. И даже Захарченко с Дергачевым в ней окажутся. Не удивлюсь, что еще и «АС», то есть, агентурное сообщение от кого-то из своих надёжных «шуриков» подложат. В качестве этакой красивой вишенки на торте. Чтобы уж совсем всё было по оперскому фэншую.

Допускаю, что в самом-самом для нас с Антоном радостном случае, они упомянут наши фамилии. Мельком и лишь в самом конце длинного списка причастных. Но и это вряд ли. И ровно поэтому в райотдел мы должны войти с уже оформленной чистухой злодея. А так же с уже грамотно составленным рапортом. С моим рапортом. Для полной надёжности. Даже с учетом того, что старшим опером в нашем дуэте является Антон Евгеньевич Игумнов. По той простой причине, что мне, в отличие от неопытного в подковёрной возне Антона, ни Тютюнник, ни, тем более Косинский, мозг засрать не сможет. И переписать рапорт меня никто заставить не сможет. А уж я-то в этом документе всё изложу так, как надо! И про героизм, проявленный Антоном при розыске интимных вещдоков, утраченных потерпевшей и про все его последующие грамотные оперативно-розыскные действия. В результате которых был задержан и изобличен похотливый злодей. И по совместительству свидетель по другому преступлению. По особо тяжкому и чрезвычайно резонансному.

Можно, конечно, не светить Мурзина в отделении УР и сразу же завести его в мой старый кабинет следственного отделения. Ключ от которого я еще не сдал Лидии Андреевне. А это значит, что он пока еще никем не занят. И без помех доработать Берика там. Но это есть ни что иное, как глупое пионерское детство. Это есть тупая махновщина и верный повод для неизбежного внутриведомственного скандала, если заметят. И для полнейшей обструкции в отношении нас с Антоном со стороны майора Тютюнника. Навсегда. А он, как бы там оно ни было, теперь мой непосредственный начальник.

— Ну так что, лишенец⁈ — в третий раз остановил я машину и не выходя из неё, обернулся к Мурзину, — Может, ну его на хер⁈ Чего зря время-то терять? У нас и без тебя забот хватает! Давай-ка мы тебя сразу в городской ИВС отвезём? –недобро сузил я глаза, — И оперов из УВД к тебе вызвоним! Я же вижу, не хочешь ты, Берик, чтобы мы тебя к интеллигентному следователю прокуратуры доставили. Который тебя без пошлого мордобоя и пребывания в городском ИВС на тюрьму отправит? Сразу же после того, как ты дашь признательные показания? И вполне допускаю, что даже в одиночную камеру! Ты же хочешь в одиночную хату, а, Мурзин?

Я внимательно всмотрелся в бегающие глаза таксиста. И с удовлетворением отметил, что страха в них теперь гораздо больше, чем недавней наглости. Что ж, продолжим…

— Но ты же понимаешь, Берик, что это будет возможно только в том случае, если мы с моим товарищем тому посодействуем? — кивком головы указал я на старшего опера Игумнова. — Давай же, Мурзин, решай быстрей, где ты сегодня ночевать будешь? В одиночке СИЗО или в петушином углу городского ИВээСа? С навсегда отбитыми почками и с рваной в лоскуты жопой? И тоже навсегда… Во всяком случае, любить тебя, Берик, будут до полного твоего отбытия срока! Стоит только этот процесс начать! И тогда все желающие до твоего роскошного и белого седалища будут допущены!

Сидящий по правую руку от Мурзина Антон обескуражено пучил в мою сторону глаза и удивлённо хлопал ресницами. Надо сказать, что до меня не сразу дошло, в чем тут дело. Только через несколько секунд я сообразил, в чем причина растерянности моего коллеги. По всей видимости, все прежние представления профессионального педагога и маммолога на общественных началах о работе советского сыска только что обрушились. Причем, стремительно, безжалостно и с полнейшим разрывом устоявшихся идеологических шаблонов. И виной тому, в этом я почти уверен, в том числе является всеми обожаемый видео-фейк данной эпохи. Фейк, без какого-либо преувеличения, вирусный и по своему масштабу всесоюзный. Тот самый до ужасти рафинированный и я бы даже сказал, импотентно-приторный сериал. С названием «Следствие ведут знатоки». Эта сладко-сиропная совковая блевотина для домохозяек, а также прежнее пребывание Антона в благополучной научно-преподавательской среде, только что сыграли с ним поистине злую шутку. При таком контрасте, повседневная изнанка реальной оперативной работы, которую он сейчас наблюдает, оказалась куда, как прозаичнее. И на порядок грязнее.

А, впрочем, чего это я так уничижительно о нашем непростом оперском ремесле⁈ Нет уж, дорогие и чрезмерно интеллигентные товарищи-эстеты! Всё то, что здесь и сейчас происходит, ничуть не омерзительнее, чем появление новорожденного дитяти-агнца на белый свет. Всё те же кровь, дерьмо и соответствующее звуковое сопровождение. Именно так! И мой напарник сейчас в режиме реального времени воочию наблюдает рождение истины. Можно даже сказать, частичное воздаяние по грехам! Мало того, это всё еще далеко не в самой жесткой форме происходит! Как оно могло бы быть при иных раскладах. А все те, кто думает иначе, они просто наивные му#даки и оторванные от жизни ботаники. Да-да, те, кто думает, что все эти убийцы, насильники и педофилы, от душещипательной беседы вдруг в одночасье прозревают, и, раскаявшись, добровольно дают признательные показания, есть инфантильные дебилы. Именно, что инфантильные и именно, что дебилы! По-другому тут никак их не назвать! Если по-другому, то тогда да, тогда это только «Следствие ведут знатоки» из мудоскопа. Где после каждой задушевной беседы с Пал Палычем Знаменским или майором Томиным из МУРа все злодеи и убивцы раскаиваются и признаются в содеянном. Однако, в этом случае в реальности присутствует одна небольшая, но до крайности неприятная частность! Тогда все злодеи из настоящей, а не из киношной жизни непременно останутся на свободе. Среди жен и детей тех самых инфантильных му#даков и наивных ботаников. И, что важнее всего, среди тех, кто дорог лично мне. Например, те же Пана, Эльвира, Лиза, Лида…

— Ладно! Хер с тобой! — тряхнув головой, прекратил я злобно сверлить взглядом расфокусированного Мурзина. — Если передумал и не хочешь сознаваться, черт с тобой! Тогда сразу едем в городскую уголовку! Пусть они с тобой сами валандаются! — я провернул ключ в замке зажигания и, не отпуская педали сцепления, остервенело даванул на педаль газа. Мотор дико взревел.

Две ногастые девицы в не по-осеннему коротких юбках, в этот момент проходящие рядом по тротуару, в панике подорвались в сторону.

Мурзин тоже дёрнулся, словно от удара током.

— Не-не-не! — вдруг прорезался у него голос, сиплый и неожиданно ломкий, как у подростка, перепуганного до икоты. — Погоди, начальник! Я ж не отказываюсь! Я ж ничего такого не говорю! Чего ты сразу — в УВД⁈

Наблюдая в зеркало заднего вида, я заметил, что и Антон перевёл на меня взгляд, в котором читалась целая гамма чувств. От лёгкого офигевания до полного непонимания, где тут проходит граница между блефом и реальностью. В ответ я едва заметно подмигнул ему в зеркало. Мол, не ссы, дорогой товарищ, ситуация под контролем.

На испуганный всполох задержанного реагировать я не торопился. Пусть побарахтается в своей панике и прочувствует всю глубину бездны, разверзающейся под ним. Психологически это очень важно — дать человеку самому шагнуть в омут добровольного признания, а не толкать его туда.

Ну, смотри, Берик, — я повернулся к нему, и теперь в моём голосе не было выраженной агрессии. — Если расскажешь всё и как на духу, то я тебе слово даю, что в прокуратуру тебя отвезу, к следователю. Цивильно всё будет.

Мурзин судорожно сглотнул и облизал пересохшие губы. Глаза его лихорадочно бегали, но в них уже не было прежней наглой уверенности. Только животный страх и инстинкт самосохранения.

— Я всё расскажу. Про лес. Про того мужика. Я ж не зверь какой, я ж это… сам не знаю, как так вышло с той бабой. Бес попутал.

— С бесами ты потом разберёшься! На тюрьме у тебя времени буде навалом! А пока скажи мне, куда тот мужик из леса пошел? Ну, тот, который вчера пацана удавил?

Я намеренно не стал погружаться в детали вчерашних событий. Ни про то, как Мурзин забавлялся с мадам Пшалговской, ни про другие подробности. Обо всём, в том числе и о том, при каких обстоятельствах он стал очевидцем убийства, Берик расскажет после. Очень подробно и даже с уточнениями по минутам. А сейчас мне было важно, чтобы он открыл мне глаза на финишную картинку вчерашних злоключений.

— К автобусу он пошел! — после непродолжительной паузы мрачно выдохнул Мурзин, — Сел в свой автобус и всё! Больше я его не видел. Я потом к своей машине ушел, на стоянку.

— А куда тот автобус был? — задал я следующий вопрос, с тоской понимая, какой конский объём работы предстоит перелопатить. — Не помнишь, что там, на табличке написано было? И еще, ты заметил, где он место в автобусе занял?

— Так я ж говорю! За руль он и сел! — вытаращил на меня глаза пленный таксист, удивляясь моей милицейской тупости.