Совок-16

Глава 20

Исходя из первого впечатления я здраво рассудил, что с Аллой Черненко надо будет разговаривать не как с заурядной диспетчершей. Вынужденной на постоянной основе ежедневно и непосредственно общаться с грубой шофернёй. И которую по названной выше причине можно без особого труда приболтать. Причем, до любой степени её приручения. Обычную курочку из народа обаять нетрудно. Тем паче, если ты вежливый мужчина, да к тому же при удостоверении и с хорошо подвешенным языком. При данных исходных и при желании не составит труда довольно быстро расположить её к себе. Простой смесью служебной значимости, куртуазного мужского внимания и двух-трёх не самых тупых комплиментов.

Но здесь был иной случай. С такими экземплярами я, разумеется, сталкивался и в этой, и в прежней жизни не раз. И даже не могу сказать, что он был мне неприятен. Напротив. Лёгкие женщины, лёгкие разговоры и лёгкие победы обладают тем несомненным достоинством, что не требуют от мужчины особого душевного расхода. А в провинциальной милицейской повседневности это качество само по себе почти драгоценно. Но фроляйнен Алла как раз была устроена иначе. По своей душевной организации она не относилась к тем бабам, которые начинают доверять тебе уже потому, что ты не полный дебил. После нескольких первых фраз намекающий на койку. И не шофёр с перепачканным в мазуте носом, и воняющими соляркой руками. Я почувствовал, что неё внутри имелся на этот случай тормоз. А такой тормоз у привлекательной женщины — вещь для неё чрезвычайно полезная. Он означает вовсе не фригидную холодность и не отсутствие бабьего любопытства, как думают более простодушные мужчины. Он означает наличие внутреннего содержимого между тем, что она увидела, тем, что почувствовала, и тем, что согласна отдать тебе не только в виде улыбки или слов. С такими надо работать тоньше. Зато и отдача потом получается не поверхностная, а самая качественная.

Областное ПАТП дышало несколько иной породой советского бардака, чем то, первое, городское. Там всё было проще, грубее и честнее в своей социально-автобусной специфике.Помимо запаха солярки и бензина, мата, мелкой пролетаркой жадности к благам и дефициту, там присутствовал большой производственный пофигизм. Здесь же система успела обзавестись областным гонором. А неоправданный гонор, как я давно уже заметил, портит даже базис, а не только надстройку. Мужчины здесь хамили не громче, но увереннее. Диспетчерские бабы держались суше и дисциплинированнее. Потому что знали, что на областном уровне любой донос хоть и рождается аккуратнее, и незаметнее, но бьёт больнее. А любая подлость квалифицированно делает вид, что она не подлость, но служебная необходимость. И сама контора изо всех сил старалась выглядеть чем-то вроде серьёзного транспортного учреждения. Хотя, при ближайшем рассмотрении оказывалась всё тем же коллективом люмпен-пролетариев на колёсах. Точно такое же ПАТП, только с более прилично оформленной документацией.

Пока я наводил мосты и осуществлял смычку города с деревней, Игумнов тем временем окунулся в стихию подмен, карточек закрепления и графики выпуска машин на линию. И это меня как раз устраивало. Ему полезно было бы ещё какое-то время повозиться с бумагой одному и самостоятельно. Без моей тени за плечом. Чтобы не только глазами, но и копчиком почувствовать, как именно бумага начинает с тобой разговаривать. Если ты смотришь на неё не глазами прилежного делопроизводителя, а как сыщик. Бывает так, что иная бумага, если её рассмотреть под правильным углом, выдаёт привязанного к ней человека со всеми его потрохами. Сдаёт иногда даже лучше его отвергнутой любовницы. К которой он обещал уйти от жены, но так, сука, и не ушел. Любовница сдаёт мужика в угоду разбушевавшимся гормонам и чувствам. Или своего растоптанного женского самолюбия. А бумага во многих случаях работает гораздо объективнее и доказательнее.

Антон сидел за соседним столом, а я принципиально устроился напротив Аллы. Думаю, что к этому моменту она уже поняла, что я пришёл не затем, чтобы щегольнуть перед ней ментовским удостоверением. И, чтобы лишний раз показать советской трудящейся, насколько неглупый мужчина в форме бывает интересен деревенским бабам. Умная женщина очень быстро определяет, когда мужчина пришёл к ней по долгу службы, а когда по зову собственного тела. Беда только в том, что некоторые из них искренне считают, будто первое исключает второе. Жизнь, как правило, устроена тоньше и замысловатее.

— У вас здесь, я вижу, порядок серьёзнее, чем у городских, — сказал я, листая журнал выпуска автобусов на маршрут так, будто для меня в этот момент важнее всего на свете была штабная культура местного ПАТП.

— Это смотря как нас сравнивать, — ответила она. — Если просто, как два передвижных цирка, то да. А, если по качеству людей, то вряд ли.

— Хорошо сказано! — оценил я формулировку.

— Это не хорошо. Это просто правда и ничего более! — отмахнувшись, не осталась в долгу мадам Черненко.

— Правда, — подхватил я мысль женщины, — Она редко бывает красивой. Но в моей профессии её за это только больше ценишь.

Барышня подняла на меня свои глаза. Не с интересом ещё. Скорее с лёгким любопытством. Будто примерялась, не потратит ли она на меня лишние две минуты своей жизни зазря. Которые потом не окупятся даже хорошей сплетней в коллективе.

— Вам что именно нужно? — спросила она, решив, что словесная прелюдия между нами уже состоялась.

— Если по-честному, то многое! — пристально глядя в глаза Аллы, ответил я. — Но начать я хотел бы с малого. Кто у вас из междугородников живёт не так, как прочая шофёрская порода. Кто слишком упирается, чтобы попасть в определённые смены? Кто выглядит излишне нормальным и делает это с неестественной старательностью? Кто на баб не смотрит вовсе? Кто не пьёт не по болезни, а как будто он из другой веры? И кто слишком тихий не потому, что умный, а потому, что внутри гнилой?

Алла задумчиво помолчала. В такие паузы обычно и решается, состоится хороший разговор или нет. Если женщина отвечает сразу, это, скорее всего, говорит о том, что ей самой давно хотелось вывалить на первого встречного слушателя всю накопившуюся словесную шелуху. Либо она выдаёт то, что вообще не стоит слушать. Полезные вещи, они сначала отстаиваются внутри.

— Вы всегда так спрашиваете? — спросила она после паузы. Глядя на меня, как смотрит много чего повидавший прозектор на третье яйцо вскрытого им уникального покойника.

— Нет. Иногда я бываю ещё неприятнее, — признался я.

— А вежливым вы когда-нибудь бываете? — без улыбки поинтересовалась диспетчер Черненко.

— Только когда уверен, что это не потратится впустую, — опять честно ответил я ей.

Её рот чуть подёрнулся. Не улыбкой даже, а тенью того женского любопытства, которое означает — ладно, посмотрим, что ты за мужчинка. Если уж прицепился, как клещ и язык у тебя не совсем деревянный.

— Есть у нас один, — решившись на откровенность и понизив голос, сказала она, — Морозов. Не люблю его!

Вот именно так и начинается половина хороших сыскных разговоров. Не с точной и зубодробительной информации, которая сразу в цвет. Не с фамилии и точного адреса преступника. А с женского «не люблю». Которое для опера всегда дороже, чем «люблю». Если сыскарь чуток умён, то он не спешит сходу радоваться. Женщины не любят мужиков по миллиону причин, и только малая часть этих причин бывает полезна государству. Но если правильно и неспешно отреагировать, на такой ответ, то из этого «не люблю» иногда может вырасти нужная розыску информация.

— За что? — без затей спросил я мадемуазель Аллу, — За что такая умная женщина, да еще красоты необычайной может не любить какую-то особь мужеского пола?

Диспетчер Черненко неопределённо дёрнула плечом.

— Не знаю. За внутреннюю пустоту, наверное. В глазах. Все остальные наши, они

все живые. Кто-то просто хам. Другой языком мелет, как дышит. Третий бабам проходу не даёт. Четвёртый каждый вечер про себя сочиняет, будто он не водитель, а летчик-испытатель-космонавт. Даже другие мужики, которые тихие и скромные, они всё равно живые. А этот будто мимо всего.

— Светлый? — сделал я стойку, — Прическа у него какой масти?

— Светлый.

— Возраст?

— Под сорок. Может, чуть больше, — ненадолго задумавшись, ответила диспетчерствующая психологиня Алла.

— Плечи? — двинулся я дальше, уже не скрывая своего интереса, — Широкие? Узкие? Какие у него плечи?

Она прищурилась. И снова взяла паузу.

— Не штангист он, — вернулась в разговор женщина, — Не широкие у него плечи.

— С женщинами как он? — как кровожадная акула, за десять миль почуявшая в прибрежных водах критические дни купальщиц, азартно забил я хвостом и плавниками.

— Никак! — снова пожала плечами сверхнаблюдательная диспетчерша, — Не интересны ему женщины.

И сказала она это не с той бабьей обидой, которая бывает у дамы, когда мужчина не проявил к ней надлежащего внимания. А с лёгким недоумением. Как нормальная самка, привыкшая к стандартному устройству мужской сущности и повадкам. И вдруг наткнувшаяся на другое, пока ещё непонятное, и потому неприятное.

— Даже не то, что не пристаёт и не лезет с обычными мужскими глупостями, — добавила она поморщившись. — Для него женщин будто вообще нет. У нас шофёр, если и не руками тянется, то хотя бы глазами живёт в эту сторону. А этот — нет. Мимо.

Я не стал сразу подхватывать эту благодарную тему. Женское «мимо» само по себе ещё не диагноз. Иногда это просто нелюдимость. Иногда болезнь. Иногда страх перед противоположным полом и неуверенность.Но порой — да, это признак другой породы. А в нашей нынешней линии розыска как раз такая порода фигуранта была важнее любых вредных привычек.

— А что тогда не мимо? — невольно напрягшись, спросил я тихо.

Алла не ответила сразу. И за это я её внутренне ещё раз отметил. Умная женщина всегда чувствует разницу между желанием понравиться ей, как самке и искренним интересом мужчины-собеседника.

— Один раз, — сказала она, наконец, — он стоял у окна от здесь, в диспетчерской. Во дворе мальчишки крутились. Слесарские дети. Они часто к отцам приходят. Может, ещё чьи. Я сперва вообще подумала, что опять шпана из соседнего микрорайона заявилась, чтобы что-то украсть. Это постоянно здесь бывает. А потом поймала себя на том, что мне неприятны не мальчишки, а он сам.

— Почему? — еще ниже наклонился я над столом.

Она недовольно качнула головой, отодвигая своё обильное декольте от моего носа.

— Не знаю… Наверно я не смогу объяснить. Ничего такого он не делал. Просто стоял и смотрел.

— Как смотрел? — я сделал над собой усилие и отвёл глаза от диспетчерской груди в сторону.

— Вот этого как раз и не смогу объяснить. Не по-братски и не по-отцовски как-то. Будто не на детей смотрит, а на что-то по-другому интересное. Я тогда ещё сама на себя разозлилась. Думаю, совсем сдурела, уже сама, к молча стоящему человеку цепляюсь. Но осадок всё равно в душе остался…

Вот это уже было то, что нужно. Нет, пока еще не готовая версия, поданная на блюде, а женское недоверие к непонятной ей мелочи. Которую сама эта женщина толком сформулировать не умеет. Но и забыть не может.

— Ещё что-то? — осторожно поинтересовался я, боясь спугнуть флёр доверительности.

— Несколько раз он выпрашивал вечерние рейсы. Одну и ту же машину старался брать. И ещё… — Она снова задумалась. — Не знаю, имеет ли это значение. У нас все мужики или в кассовый зал шляются, или в буфет, или к мойщицам чай пить бегают. А этот всё свободное время между маршрутами мог просто просидеть на лавке. Не курить, не в домино стучать, а просто сидеть и перед собой смотреть. В одну точку.

— Где именно он чаще всего так медитирует? — вытащил я из папки блокнот. Мелочей уже набиралось много.

— У бокового выхода. Или возле пригородного сектора. Но, может, я уже сейчас сама себя начинаю накручивать? — неуверенно посмотрела на меня женщина. — Боюсь я зряшную понапраслину на невинного человека наговорить!

— И правильно боитесь, — сказал я. — Придумывать напраслину, это наша с товарищем служебная обязанность! Вам оно ни к чему. Но это не напраслина, а ценная для розыска информация, так что не переживайте!

Она посмотрела на меня еще внимательнее, чем прежде.

— Вы мне верите? — взгляд Аллы стал жалобным, — Как вы думаете, а, может, я просто баба-дура?

— Я, Алла Сергеевна, в вашей профессии не работал, а вы в моей — тоже. Так что верю я не словам, а тому, что у человека остаётся в памяти без его воли. Вы сейчас как раз это и вспоминаете. А оно обычно полезнее красивых выводов. И еще! Такие красивые женщины как вы, дуррами быть по определению не могут! Поэтому вы на этот счет тоже не волнуйтесь!

Она медленно кивнула, достала из сумки тонкую тетрадь и сказала уже другим тоном:

— Тогда погодите. У меня тут кое-что записано. Не для вас я это делала, не для милиции. Для себя. Чтобы потом не спорить тут с некоторыми хитро-мудрыми прохиндеями. Отметила, кто, когда на чём и куда выезжал, не отмечаясь в журналах.

— Для меня ничего лучше и не надо, — ответил я. — А самые ценные записи всегда делаются не для милиции.

Забрал у Аллы тетрадку. Почерк у неё был не девчачий. Никакой жеманной округлости. Итак! Короткие пометки, даты, номера машин, смены. Иногда одно-два слова сбоку, по которым сразу было видно, где именно ей стало грустно. Такие тетрадки я порой люблю больше, чем явные улики.

Мы вместе подняли две даты. По седьмому и десятому числу Морозов действительно работал на нужных нам маршрутах и в нужное окно времени. А по одной из смен он ещё просил перестановку. Я позвал Игумнова. Тот возился с журналом подмен и карточками закрепления. И по лицу его было видно, что к бумаге он уже начал испытывать стойкое отвращение.

— Антон, — окликнул я его, — Проверь седьмое и десятое по выпуску, карточке и путёвке. Только не в одну бумагу влюбляйся, а сразу в три. А то у нас сегодня была уже одна красивая история.

— Смотрю, — буркнул он, искоса бросая в сторону Аллы плотоядные взгляды. Незаметные, как ему казалось.

Алла усмехнулась.

— Вы, я смотрю, и напарника своего в строгости содержите?

— Напарника я берегу, — с отцовской заботой во взгляде посмотрел я на Игумнова. — А шофёров, тех нет. Их я совсем не люблю. Я, Алла, вас к ним ревную и потому испытываю к ним стойкую неприязнь!

Другая бы смутилась или пренебрежительно фыркнула, а мадам Черненко и этот тест прошла достойно. Она в очередной раз посмотрела на меня внимательно и не произнесла ни слова.

Пока Игумнов сверял даты, я поднялся, прошёлся по диспетчерской. От окна до двери. Потом вышел в коридор и открыл дверь бухгалтерии. Вошел, поздоровался, после чего перекинулся парой слов с дородной женщиной средних лет. Которая сразу же, после того, как я представился, взялась мне объяснять, что местная шофёрская братия преимущественно состоит из добросовестных трудящихся. И тут же шепотом добавила, что, если по-честному, то в основном это сборище грубых скотов. И, что без неё, без Марии Степановны, давно бы уже и касса рухнула, и перевозки пассажиров остановились бы. Потом я ещё поговорил с другой бухгалтершей. Сухой, недовольной всем и всеми женщиной. С глазами женского человека, давно уже не отличающего мужскую глупость от государственной. Ничего из их реплик не было высказано напрямую про нашего возможного педофила. Но в оперативную копилку шло всё. Хороший опер вообще ничего не выбрасывает, если это пахнет чьим-то компроматом, привычкой, страхом или мелкой слабостью. Потом оно может сыграть совсем не там, где ты думал. Но всё же сыграть!

Когда я вернулся в диспетчерскую к столу Аллы, Игумнов уже ждал меня с двумя выписками.

— По седьмому сходится, — сказал он. — А по десятому не совсем. В выпуске Морозов есть, в карточке подмена тоже, а в путёвке несоответствие.

— Вот за это я документы и люблю! — признался я. — Они всегда портят настроение в тот самый момент, когда уже захотелось начать уважать собственный ум и прозорливость!

Алла посмотрела на меня внимательно и без прежней насмешки во взгляде.

— Вы всё время шутите, — то ли констатировала, то ли укорила она.

— Нет. Иногда я ещё и молчу, — вынужден был я не согласиться с ней.

— И часто? — не отставала она.

— Только в трёх случаях. Когда сплю в одиночестве. И когда рядом присутствует моё начальство. И еще, когда красивых женщин поблизости нет. В этом случае я безмолвно грущу…

На этот раз она улыбнулась открыто. Вот это уже было хорошо. Женщина, которая улыбается не в ответ на пошлость и не от того, что ей просто приятно мужское внимание, а потому, что оценила точность сказанного, — материал серьёзный. С такой уже можно не только говорить, но и плодотворно работать.

Я пододвинул к ней тетрадь.

— Алла Сергеевна, можно я вам сейчас грубую вещь скажу? Хоть мне это и не свойственно?

— Вы, по-моему, только этим и занимаетесь! — явно кокетничая, укорила она меня.

— Нет, говоря про грубость, я имел в виду грубую лесть. А ещё я бываю иногда полезен женщинам, вы имейте это в виду! Так вот. Вы мне сейчас помогли больше, чем половина мужиков в двух ПАТП. Только не считайте себя обязанной в ответ полюбить всю советскую милицию. Будет достаточно полюбить одного меня!

Она подняла на меня глаза.

— А если я и без вас знаю, что полезна? И не только милиции?

— Тогда мы с вами просто сэкономили время, — понял я, что очередная моя провокация не сработала. Но лезть в бутылку или продолжать словоблудствовать не стал.

Это ей понравилось. И разговор окончательно перешёл в тот регистр, где между мужчиной и женщиной уже есть не только служебный обмен сведениями. Но и тонкая игра ума, вкуса и проявления гендерного самообладания. Тут как раз и начинается территория, где двуликий Корнеев, при всех своих прожитых и пережитых грехах, чувствует себя как рыба в воде. Женщин я любил и люблю. Всерьёз, а не как большинство кобелирующих самцов. Не ради одного лишь удовлетворения собственной похоти. Но люблю не потому, что слепо идеализирую. Наоборот. Слишком много повидал, чтобы их идеализировать. Но вместе с тем я хорошо понимал и продолжаю понимать их достоинства и слабости. Тщеславие, перепады настроений и страхи. Их внутреннюю бытовую хитрость, их умение вдруг отступить в решающий момент. И тут же стать сильнее мужика, рядом с которым она прожила многие годы. И относился я к этому не с ухмылкой, а с ироническим уважением взрослого человека. Который давно уже понял, что женщина не обязана всегда быть умной, логичной и справедливой. Достаточно уже того, что она иногда бывает умной…

До конца рабочего дня мы с Антоном проторчали в диспетчерской. Когда смена у Аллы закончилась, я предложил проводить её до дома. Не потому, что забыл, зачем пришёл, и не потому, что во мне заговорил сельский кавалер под влиянием её глаз, улыбки и осеннее-мартовского вечера. Просто в диспетчерской она сказала всё, что могла сказать при официальных стенах и чужих ушах. Остальное могла дать только совместно преодолеваемая дорога и усталость. И то ощущение у женщины, что рядом с ней идёт мужчина, которому она уже небезразлична не только как источник полезной информации. Теперь уже должны будут сработать проявленное мной остроумие и мои взгляды ей за пазуху.

Игумнова я оставил в ПАТП со сменной диспетчершей. Добивать карточки, подмены и выпуск по Морозову. И не только по нему. Он не спорил. Быть может, уже сам понял, что иногда один мужчина рядом с женщиной полезнее двух трудолюбивых оперов над горой макулатуры.

Поскольку жила Черненко неподалёку, машину я брать не стал. Шли мы медленно. Вечер был по-осеннему сырой. Дворы пахли углём, талым снегом и кошками. Алла сначала говорила осторожно, потом свободнее. Вернулась к Морозову ещё раз, добавила пару мелких, но неприятных штрихов. Однажды он слишком долго торчал у кассы пригородного сектора, где по вечерам шлялись мальчишки из местного интерната. В другой раз почему-то сам вызвался закрыть поздний плечевой рейс, который все обычно старались с себя спихнуть. Всё это пока ещё не было доказательством чего-то ненормального.

— Вы всех женщин, которых допрашиваете, так провожаете? — спросила она, когда мы вышли к трамвайной линии.

— Нет, — сказал я. — Только тех, кто мне хорошо помогает. А еще, если они необычайно красивые и берегут мои нервы.

— А если не берегут?

— Тогда тем более провожаю, — неопределённо пожал я плечами, — Из вредности.

— Вы тяжёлый человек, Сергей Егорович.

— Это вы ещё моё начальство не слышали! — вздохнул я, вспомнив своих руководителей. Прошлых и настоящих.

— А начальство у вас плохое? — с интересом взглянула на меня Черненко.

— Начальство у меня, Алла Сергеевна, очень хорошее. Как погода в апреле. Может обойтись без нанесения прямого вреда. И уже за это приходится быть ему благодарным.

Она усмехнулась.

— А вы, значит, не любите благодарить.

— Я это делаю редко. Но очень качественно! — самоуверенно заявил я любознательной девушке и многозначительно подмигнул ей. Так, что она смутилась.

Далее разговор шёл сам собой, и это было опасно. Не для дела — для меня. Женщины, с которыми легко разговаривается, всегда опаснее тех, ради продолжения беседы с которыми, мозгам мужчины приходится потеть. Лёгкость в данном случае расслабляет. А расслабляться мне с ней было нельзя. Я не мальчик, случайно получивший красивую попутчицу для прогулки до её дома. Внутри меня жил старый, циничный, не раз ошпаренный и государством, и судьбой опер. Который слишком хорошо знал цену собственной, а иногда и откровенно неуёмной слабости к женщинам. Особенно к тем, которые чем красивее, тем не глупее…

— Вы женаты? — неожиданно спросила мадам Черненко. Так, будто между делом и после какой-то второстепенной фразы.

Вот за это я женщин и люблю. Самый опасный вопрос они всегда задают так, словно тридцать первого декабря интересуются расписанием речного трамвая.

— К счастью, нет, — ответил я, недоумённо, но открыто посмотрев в глаза Аллы. Показывая, что подобными вопросами даже ей врасплох меня застать не удастся.

— Почему «к счастью»? — с почти натуральной наивностью несколько раз похлопала она ресницами.

— Потому что счастье — это, прежде всего свобода, уважаемая Алла Сергеевна. А женитьба в данном понимании, это диаметральная её противоположность. К тому же, я слишком хорошо отношусь к женской половине человечества. Зачем им такая хлопотная обуза, как я? Вы просто не знаете, Аллочка, насколько я прихотлив в содержании! — сочувствуя всему женскому сословию. загрустил я

Она недоверчиво посмотрела на меня сбоку, стараясь опять заглянуть в глаза.

— Вы так говорите, будто уже пробовали жить в семье! Вы же еще совсем молодой!

— Чего я только в жизни не пробовал! — уклонился я от прямого ответа, чтобы не отталкивать от себя даму. — Поверьте, Алла, моя внешняя молодость, это всего лишь внешняя оболочка. Декорация! — решил я, что откровенность моя настолько неправдоподобна, что опасаться разоблачения не стоит.

— Мужчины всегда смешно рассуждают о женитьбе, — сказала она. — Будто их там сразу в кандалы заковывают и на цепь сажают!

— Увы, душа моя Алла, цепи бывают разные. Иногда они даже совсем не выглядят цепями, — высказал я вслух свои тягостные раздумья относительно брачевания. — Чаще всего всё начинается с совместно нажитого чайника, ковра или вопроса: «А чего ты опять так поздно?»

— А у вас, значит, поздно, это всего лишь издержки профессии? И больше ничего? — с неподдельным интересом взглянула она на меня.

— У меня поздно, это не только круглосуточная работа, но и моя свобода, — в который уже раз пожал я плечами. — И вообще, у нас, в роду Корнеевых, есть одна фамильная особенность! И особенность эта очень редкая, Аллочка! Мы, Корнеевы, чтоб вы хорошо понимали, в неволе не размножаемся!

Она ничего не ответила, но уголками рта снисходительно улыбнулась. Это уже был тот уровень разговора, где женщина не просто слушает тебя, а примеряет на своё внутреннее пространство. И вот здесь, если ты даже умный, но пока еще молодой и половозрелый дурак, то запросто можно увлечься и заиграться. Вплоть до необратимых последствий. А если ты человек неглупый, проживший достаточно долгую жизнь, то шанс у тебя есть. Чтобы ценить свободу выше неправильно полученных удовольствий, включая и плотские, приходится вовремя напоминать себе кое о чем. О том, например, что любить женщин искренне и нежно, это одно. А связывать их своим непрерывным присутствием в их жизни, это совсем другое. Поэтому избегать безоговорочной капитуляции, официально оформленной через ЗАГС, я буду до последнего. Сознательно и не из трусливого малодушия, а исходя из своего прежнего житейского опыта. Я слишком много видел несчастных мужиков. Которые, как и все счастливцы, начинали своё семейное плавание в бескрайней и непреодолимой нежности к той единственной, и неповторимой. А заканчивали это романтический круиз пошлейшей квартирной каторгой. И нежеланием идти домой после службы. С постоянным ощущением того, что их собственная жизнь давно уже числится по чужому социально-бухгалтерскому учёту. Мне такое счастье пока не нужно. Я и государству-то свою свободу сдавал и сдаю во временное пользование с глубочайшим неудовольствием. В обеих своих жизнях. Что уж тут говорить о ЗАГСе…

Мы проходили вдоль торца кирпичной пятиэтажки. И я как раз собирался мягко вернуть разговор к неприятному Алле Морозову, когда из дворовой темноты вылез до этой минуты незнакомый мне персонаж.

Невысокий, крепкий и в распахнутой куртке. Но главное, что я отметил — на тяжелом и не очень интеллигентном лице у этого мужичка отчетливо читалось то, что он бывший сиделец.

— Здравствуй, Аллочка! — поздоровался он с гражданкой Черненко. И сделал он это, почему-то глядя не на неё, а на меня. — Гуляем, значит?

Алла побледнела, отпустила мою руку и отшатнулась от меня, как от прокаженного.

— Василий! Зачем ты пришел⁈ Ты опять за старое? — тихо проговорила она. — Мы же договорились!

Но вновь прибывший поклонник Василий её уже не слушал. Он уже завёлся.— Ты кто такой есть? — спросил он, продолжая злобно сверлить меня глазами.

— Я Корнеев. Из милиции. Уголовный розыск, — не стал партизанствовать я, изображая стойкого молчуна, — А ты кто таков?

— Мусор⁈ И сюда пролезли! Знаю я вашу паскудную породу, — накачивая себя классовой ненавистью, взревел он. — Сначала к чужим бабам под юбку лезете, затем порядочным людям в душу… А потом и чужую жизнь своими сапогами топчете, как и когда вам захочется! — всё больше и дальше в своём душевном расстройстве расходился бузотёр.

— Эк, как тебя разобрало! — оценивая внезапно появившееся препятствие, бросил я короткий взгляд по сторонам, высматривая возможных ассистентов агрессора. — А ты, я смотрю, еще и философ? — усмехнулся я. — Только почему-то очень грубый. Что, так и не воспитали тебя у «хозяина»?

Мои слова возмущенно кипящего разума достигли. В драку негодующий Васятка кинулся сразу. По-дворовому. То есть, без красивых стоек и без долгих сопутствующих речей. Подступил ко мне он резко и левой рукой схватил меня за лацкан пиджака. А правым кулаком, чуть было не задев стену, размашисто попытался заехать в лицо. Я почти успел отклониться. Но кулак Отелло из голодного Поволжья всё же скользнул по моей скуле. На второй замах я шанса семейному дебоширу не дал.

Красиво, а, тем более, на улице дерутся только непроходимые и генетически потомственные идиоты. Или в кино про шпионов и про примерных советских милиционеров. Нормальный же опер, это, как правило, существо, мыслящее здраво, рационально и прагматично. Поэтому он в таких случаях старается выключить проблему быстро. Вот и я не стал умничать, и кривляться. А коротко, почти без замаха, заехал носком своего ботинка туда, где у половозрелого мужчины хранится его стратегический запас мужественности и уверенности в себе. Попал хорошо. Злобствующий Василий сложился с тем жалобным стоном, который все взрослые самцы в таких случаях всегда издают одинаково. Независимо от вероисповедания, наличия у него судимости или партийной принадлежности. Не опасаясь противодействия, я взял его за ворот и приподнял с колен. Как Владимир Владимирович Россию. И точно также, без какого-либо сострадания впечатал лбом в стену. Возведённая советскими зодчими кирпичная кладка выдержала. Как, впрочем, и дубовая голова неизвестного мне прежде мавра по имени Василий.

— Ещё? — спросил я, на всякий случай не выпуская из рук шкирки стенобитного Базилевса.

Скандалист хрипел, сипел и пускал носом красные пузыри. И, если верить его сверкающим зерцалам, ненавидел меня уже гораздо сильнее. Но стабильнее. И за всё сразу. Прежде всего, думаю, за уведённую из его стойла Аллу. Потом уже за моё милицейское происхождение, за тихий осенний вечер и, в немалой степени, за свои напрочь отбитые яйца.

— Сука… — наконец-то смог выдохнуть временно обезъяиченный советской милицией гражданин.

— Сам уже знаю, — согласно кивнув головой, тихо ответил я, глядя в сплющенное лицо соперника по брачным боям. — А я Корнеев. Из уголовного розыска. А ты, я так понял, из потомственных интеллигентов?

Алла Сергеевна Черненко стояла рядом. Безмолвная, как арктическая льдина и белая, как больничный потолок.

— Господи… Василий… Это же по делу! — простонала она пойманной в браконьерские сети белухой.

— Не волнуйтесь, — успокаивающе сказал я ей. — Я ему ничего жизненно-важного пока не порушил. Только немного подсократил его дворянскую самоуверенность.

А дальше всё пошло наперекосяк. Моя, внезапно появившаяся вместе с Васей проходная версия, начала трещать. По всем, еще толком так и не прошитым швам. Потому что гневливый сверх всякой меры Базилевс оказался не засадным полком, а обычным ревнивым дебилом. С классово-лагерной неприязнью ко всем ментам и тяжёлой наследственной тупостью. Это не заговор. Не хвост. И не контрмера. И даже не фонарь, и не аптека. Но это были двор и женщина. И дикая ревность. Короче, это была обычная и вульгарная житейская пошлость. Самая распространённая разновидность человеческой бытовой глупости.

Объяснения всё же состоялись и были они, к счастью, недолгими. Потому что по существу.

— Я думал, ты к ней… — под конец прений прохрипел искатель женского тепла и взаимности.

— Если бы я к ней, — аргументированно возразил я, — То ты бы меня так поздно здесь не встретил.

Расслышав озвученную мной прикладную логику, Алла вспыхнула и бросила на меня быстрый взгляд. И снова обернулась к ревнивцу.

— Замолчи! Между нами и так ничего не было, а теперь и дружба закончилась! — сверкая в сумерках кошачьими глазами, с жаром бросила она временно кастрированному Васисуалию. Который, как выяснилось, оказался самозванцем и никаких прав на Аллу Сергеевну не имел изначально.

Но главным во всей этой истории оказалось то, что именно после безобразной драки, уже у подъезда и уже на взвинченных нервах, она вдруг вспомнила еще одну мелочь. Которая окончательно убила вторую, внезапно возникшую версию.

Дело в том, что в тот роковой день Морозов вообще не выходил на линию. Пришёл с температурой, сипел, потел, и она сама сняла его с выпуска. Подмену делали в спешке, и память просто сшила две похожие смены в одну.

Вот так и умерла вторая линия, в которую я уже почти поверил. Точнее сказать, очень хотел поверить.

Но на этом события не кончились. Потому что Василий, отдышавшись и сообразив, что я не собираюсь мстить и вызывать наряд, чтобы тащить его в отдел за драку, вдруг неожиданно стал мне полезен. Не как поверженный противник, для демонстрации оспариваемой самке, а как человек из интересующий меня среды. А среду эту он знал. Бывшие сидельцы вообще полезны тем, нетрадиционно эстетствующую мразь различают без лишней романтики. У них на это глаз намётан пошибче нашего, милицейского.

— Я с ментами не дружу, — пробурчал он, всё ещё бережно и обеими руками держась за травмированный пах. — Не люблю я ментов!

— Так я тебя и не уговариваю венчаться, — признался я, без малейшего сочувствия к чувствам нелюбящих.

— Но, если ты, правда, по пацану и по тому случаю хлопочешь… — он сплюнул себе под ноги. — Я этих пидоров, особенно, когда они детей… я их еще больше не люблю! Совсем ненавижу!

— Это, Василий, первая твоя разумная мысль за текущий вечер! — поощрил я кастрата, вслух признав объективную реальность.

Он скривился. Но спорить поостерёгся. Вместо этого очень осторожно огладил свою промежность.

— Был у нас такой в колонне! Тоже тихий. И башка да, большая у него башка. Не этот, который Морозов. При межгороде раньше крутился. Нет, на баб не смотрел. А на пацанов — как бездомный кот на чужое мясо. Мне он тогда ещё не понравился. Сейчас во второй автоколонне катается, на договорных машинах. Они сторонние предприятия обслуживают. Он там же давно. Полгода или больше.

Я внутренне подобрался, но лицом этого не выказал. Сделавший стойку опер не должен светиться своим интересом раньше времени. При общении с некоторыми людьми, свою вспыхнувшую вдруг заинтересованность надо держать при себе. Иначе кто-то начинает играть уже по-своему, с оглядкой на твою реакцию.

— Фамилию того мужика помнишь? — задал я вопрос своему вновь приобретённому помощнику.

— Нет. Нахер мне нужна его фамилия⁈ Да и давно он перевёлся. Но рожа у него, действительно, неприятная. И глаза… какие-то… в общем, пустые у него глаза.

Вот она! Кармическая польза от удара по яйцам. Хоть и не выдуманная киношная, зато вполне продуктивная. Василия я еще пытал не меньше получаса.

Аллу я всё-таки проводил сначала до подъезда, а потом и до двери в квартиру. Не из рыцарства пионерского. У меня его от службы во внутренних органах и от прожитых лет осталось меньше, чем у районного завмага неучтёнки после ревизии. Просто после недавно случившейся сцены оставлять женщину одну у подъезда было бы как-то не по-мужски. Даже для меня.

У самой двери в квартиру она остановилась, но за ключом сразу не полезла. Помолчав, она задумчиво произнесла, взяв своими длинными пальцами меня за пиджачную пуговицу.

— Я заметила, что вы, Сергей, всё время шутите. — подняв зелёные глаза, Алла всмотрелась в моё лицо, попытавшись что-то в нём разглядеть.

— Просто это дешевле, чем нервничать, — нейтрально, но, как мне самому показалось, честно ответил я, — И вообще, я по природе своей очень весёлый и легкомысленный человек!

— Вам, наверное, всё в жизни кажется смешным… — видимо не найдя в моих глазах того, что ей было нужно, грустно констатировала диспетчер Черненко.

— Нет, — какое-то время подумав, покачал я головой, не соглашаясь с ней, — Только то кажется смешным, что иначе пришлось бы слишком серьёзно воспринимать.

Она долго смотрела мне в лицо, потом тихо сказала:

— Если завтра вам что-то понадобится, я ещё подумаю. Может, что-то про этого Морозова… или не про него… но я обязательно что-то вспомню. Вы приходите…

— Да-да, вы обязательно подумайте! И обязательно повспоминайте! — охотно согласился я на посул барышни. — Только вы без лишних фантазий, пожалуйста. Мне от вас, Алла, только чистейшая правда нужна, а не желание понравиться советской милиции.

— А вам? — спросила она уже почти в дверях. — Лично вам разве это не нужно? Чтобы вам просто кто-то хотел понравиться?

Вот тут я чуть не прокололся и едва не ответил слишком честно. Но вовремя прикусил язык. Честность с женщинами — штука хорошая и, безусловно, нужная. Вот только дозировать её надо, как спирт при приготовлении коктейля под названием «Лечебная амброзия». Не соблюл пропорции, добавил чуть больше нужного и будет тебе уже не счастье, а цирроз. Н-да…

— Мне, Алла Сергеевна, — сказал я, — в моём преклонном возрасте уже полезнее, когда мне говорят правду и ничего, кроме правды. А всё остальное я и сам как-нибудь додумаю.

Ничего не ответила мне Алла Сергеевна. Молча достала из сумочки связку ключей, так же молча отомкнула замок двери и вошла в квартиру. Она закрыла дверь, а я пошёл вниз по лестничному маршу. Думая о том, что женщины прекрасны и порой нестерпимо желанны, но семейная жизнь придумана, вероятно, как особая форма наказания. Для мужчин, которые вовремя не отступили от опасно пылающего огня. И потом, я слишком хорошо знаю себя. А женщин люблю слишком искренне и беззаветно. Чтобы портить им жизнь долгим со мной совместным проживанием. Слишком уж это будет негуманным с моей стороны по отношению к ним…

Наутро, когда мы с Антоном вновь появились в ПАТП. Но до автоколонны под вторым номером добраться не успели. Потому что почти сразу всплыл еще один косвенный персонаж. Некто Иван Викторович Бахтин.

Сменный механик по выпуску машин. Имеющий самое прямое отношение к учету и списанию горюче-смазочных материалов. Этакий мелкий хозяйственный черт-администратор, который, увидев нас с Игумновым, как-то совсем уж неуместно разволновался. А после наших уточняющих вопросов касательно междугородним «львовцев», он и вовсе полез править свои карточки. Прямо при нас. Затем как-то совсем уж неприлично засуетился, начав метаться с бумажками в руках между бухгалтерией и диспетчерской. Такое нездоровое поведение материально ответственного лица всегда соблазняет любопытствующих милиционеров. И провоцируя их профессиональное любопытство, повышает их активность. Даже, если они никакого отношения не имеют к службе БХСС. Потому что выглядит такая суета, как голимое заметание следов хищения социалистической собственности. А грязных следов, как известно, боятся не только грабители и убийцы. Но и всякая обычная административно-хозяйствующая нечисть.

Мы взяли его у склада ГСМ. Не одного, конечно, а в обнимку с его потрёпанным портфелем. И с лицом человека, которого слишком долго спасала серая его незаметность. Прямо там, на месте мы просмотрели находящиеся в его портфеле бумажки. Которые он туда насовал, предварительно вытащив их из шкафа диспетчерской.

Тут следует отметить одно очень важное обстоятельство. Если бы старший диспетчер Черненко мне вовремя не маякнула, мы бы с Антоном даже не почесались. И неотложных мер не приняли бы. А сопливых, как известно, вовремя целуют.

Алла Сергеевна нам вкратце и поведала о неправедной но очень эффективной схеме списания бензина. И о левых схемах легализации перерасходов этого вида топлива. Оказалось, что бензин, в отличие от солярки, является весьма ликвидным ресурсом. И потому пользуется спросом у частников и всё тех же таксистов. А, если ты сменный механик, и, если ты состоишь в сговоре с десятком подчинённых тебе особо доверенных водителей, то жизнь твоя сразу налаживается. Потому что в плане нетрудовых поступлений на карман становится лучше и веселее.

Рубить палку по восемьдесят девятой мне не было никакого резона. Это не хищение в особо крупных, предусмотренное девяносто третьей статьёй УК РСФСР со значком «прим». За которую погладят по голове любого мента. Будь он хоть опером уголовного розыска или даже гаишником. А восемьдесят девятая, тут уж увольте! Во-первых, эта «палка» нам в актив не попадёт никак. И еще эта грядка из огорода ОБХСС. И разрабатывать её операм «угла» стрёмно. Просто коллеги из уголовки засмеют. А Тютюнник еще и облает матом. За ненужную работу на стороне. Слить информацию «колбасникам», это да, это не стыдно и вполне нормально.

Но вербовки на компромате еще пока никто не отменил. И вряд ли когда отменит. С паршивой овцы и клок шерсти в радость. Поэтому я, сделав страшное лицо, начал безжалостно стращать гражданина Бахтина отправкой на бесплатные лесозаготовки за казённый счет.

Иван Викторович запирался недолго. Пассажиро-перевозочный Альхен раскололся почти сразу и до самой жопы. Сознался, если не во всём, то во многом. Теоретические выкладки, так любезно предоставленные мне Аллой Сергеевной, полностью подтвердились. И даже с лихвой.

Затребовав для работы с «хищником» отдельное помещение и получив его, я методично начал выпытывать у жулика всё, что он знает о том, кто мне нужен. Бахтин сначала ещё пытался играть в свою привычную канитель — вздыхал, тёр ладони о штаны. Делал скорбное лицо мелкого хозяйственного человека, которого жизнь, как он искренне полагал, бессовестно прижала не за воровство, а за неудачное стечение бумаг. Но ситуация для него была не такова, чтобы разыгрывать из себя товарно-материальную непорочность. Я смотрел на жулика без всякой человечности. Стоял у окна и молчал. А молчание в таких беседах действует на мелкую сволочь куда убедительнее, чем крик. Кричащего можно переждать. Молчащий, особенно, если он смотрит на тебя, как санитар на тифозного, — это уже хуже.

— Ну? — сказал я наконец. — Будем и дальше изображать из себя сироту при изобилии социализма или всё-таки начнём вспоминать, кому ты ещё кроме этого Семёнова подмётки кроил за казённый счет?

Бахтин дёрнул щекой. Вытащил из кармана мятый и несвежий платок и начал вытирать мокрое лицо.

— Я ж говорю, там не только он… По мелочи многие брали. Не бесплатно, конечно… Кто резину, кто свечи, кто чего… Я же не виноват, что на меня еще и склад запчастей повесили! — почти по-бабьи взрыднул он.

— Мне сейчас не многие нужны, — перебил я. — Мне нужен один. Из второй автоколонны. И не делай глаза, будто ты впервые о ней услышал. Ты, может, и дурак, но не до такой же степени.

— Со второй… — протянул он, будто пробовал слова на вкус и надеялся, что они вдруг окажутся несъедобными. — Там один был… Не то чтобы по нашему делу, не подумайте. Я ж не знал ничего такого. Просто… странный.

— Фамилия? —негромко поторопил его я. — Или я тебя прямо сейчас на нары отправлю! Без всякой подписки!

— Да не в фамилии дело, — заторопился Бахтин и тут же сам понял, какую глупость сморозил. — То есть в фамилии, конечно… только я сейчас не сразу вспомню. На слуху вертится, а ушами не ловится. Там текучка постоянно. Во вторую автоколонну его не помню, за что спихнули. Странный он какой-то… Да вы сами в кадрах карточку его посмотрите! Там и фамилия и фотография! В этом же здании, только этажом выше!

Я отлип от подоконника и подошёл к столу. Так стремительно, что механик отпрянул.

— Что значит «странный»?

Бахтин неопределённо развёл руками. А я возрадовался. В который уже раз за сегодня. Но сейчас мне хотелось верить, что это тот случай, когда мелкая падаль, сама того не понимая, даёт самую ценную характеристику искомому мной клиенту.

— Ну не такой, как все, — сказал он. — Наши-то, они ведь какие? Или ржут, или матом друг друга кроют, или же к бабам на мойку! А то и за бутылкой после маршрута. А этот всгда отдельно. Не пьёт почти. На женщин не глядит. Будто их и нет. И в кабине у себя не любит, чтоб кто лазил. Даже напарников не хочет к себе на машину. Чистоплюй не чистоплюй, но как-то… брезгливо ко всем относится.

— К кому это он брезгливо относится? — не допонял я.

Бахтин задумался и, размышляя над собой же сказанным, начал безжалостно теребить свои уши. Сразу обеими руками.

— Да ко всем, наверное. К мужикам тоже, не только к бабам. Словно ему рядом с людьми тесно и противно. Но не заносчивый. Не из тех, кто себя большим барином ставит. Тихий просто. Пустой.

— Ты с ним на чем пересекался? — взялся я за детальные уточнения. — Когда, где, сколько?

— По работе в основном. Он себе иногда просил не самые выгодные, а самые тихие рейсы. Чтоб без напарника и куда подальше. Или наоборот — если через вокзал, то чтоб не слишком поздно. Я думал, ему так удобнее по своим делам. У всех же свои дела…

— Какие ещё свои дела?

— Да откуда мне знать! — не просто возопил, а почти взвизгнул взвинченный нашим продуктивным общением Бахтин. — Я же в душу ему не залазил! Только заметил, если у других лишняя ходка — это всегда или баба, или бутылка, или шабашка, то у этого всё как-то без вкуса и радости. Как казённая служба.

Вот это уже было совсем хорошо. Я даже почувствовал, как внутри, под усталостью и накопленной злостью на прежние дохлые версии, начала медленно подниматься рабочая холодная собранность. Которая приходит не от азарта при выходе на след, а от смутного понимания чего-то прежде непонятного. Не полного откровения ещё, но уже смутного рисунка.

— Детей он любил? Пацанов? — уже совсем не таясь, спросил я широкопрофильного крадуна в лоб. — Не как родственник, а как активный пидор?

Бахтин отшатнулся от меня, как от чумного.

— Да вы что… Я же такого не говорил!

— А я тебя под протокол и не спрашивал пока! — я придвинулся вплотную и грозной скалой навис над жульманом, — Да не мнись ты уже! Рассказывай всё, что знаешь про него! А то я подумаю, что ты вместе с ним пионеров по кустам давишь!

Трясущийся гражданин Бахтин вжался спинкой стула в стену и нервно облизнул губы.

Конец книги

Совок-17 здесь

https://author.today/work/570166