Совок-16

Глава 13

Да, реакция мужика и в самом деле оказалась звериной. Он даже не повернулся в мою сторону и не стал задавать каких-либо вопросов. Каким-то шестым чувством он просто почувствовал опасность. Его рука, секунду назад крутившая колёсико настройки автоприёмника, сорвалась кулаком в мою сторону. А сам он, в следующую секунду как-то умудрился распахнуть свою дверцу. Хорошо, что я изначально был готов к активному сопротивлению этого персонажа и потому неприцельный тычок таксиста пролетел мимо моего мыслительного органа. Без каких-либо потерь для моего умственного и физического здоровья. Я даже успел вцепиться в запястье Мурзина обеими руками, когда она на противоходе вслед за туловом таксиста устремилась из салона «Волги». — Держи его! — заорал я в полный голос Антону, — Бей эту суку, бей его так, чтоб не встал!

Не знаю, насколько хорошим преподом был Антон в своей «педухе», но напарником по задержанию подозреваемого в изнасиловании он оказался не самым худшим. Даже находясь внутри машины, я хорошо услышал звуки двух ударов и утробное хеканье Мурзина после второго из них. Рука таксиста, удерживаемая мной, сразу же ослабла, а сам он, благодаря моим потугам частично вернулся на своё сиденье. Именно, что частично. Потому что ноги и задница его уже опустились на асфальт. А грудь и голова повисли на пороге и на водительском сиденье. Медлить я не стал и, мысленно возблагодарив собственную предусмотрительность, вытащил из-за брючного ремня стальные браслеты. Оперская привычка носить на пояснице наручники, свесив их сложенными пополам на поясе брюк, осталась у меня еще из прошлой жизни. Казённый ПэПээСный футляр для браслетов хорош для портупеи, но никак не для скрытой носки при партикулярном платье.

— И вторую его руку сюда давай! — скомандовал я Игумнову, — Ты молодец, качественно ты его вырубил!

Не заморачиваясь с киношной экзотикой, я не стал пристёгивать Мурзина к рулю, а просто сковал его руки спереди. Зато сдавил запястья так, что и сам поморщился от такого садизма. Но это ничего, не та ситуация, чтобы гуманизмом и человеколюбием по отношению к этому гандону мироточить. Нам этого нехорошего человека надёжно обесточить надо. Вернее, обезручить. А заодно и обезножить некоторым образом. Это только кажется, что убегать со скованными руками легко и просто. На самом деле это не совсем так.

— Берик, сука, не дури! — не скрываясь, громко заорал я. Зафиксировав руки буйного водилы и заметив, что он начал оживать. — Мы из уголовного розыска! Сделаешь еще одно резкое движение и я тебе колено прострелю! А потом еще так расстараюсь, что ты на нарах сгниёшь!

Стоявшие невдалеке таксисты, завидев нашу нездоровую возню, напряглись. Еще трое или четверо повыскакивали из машин. Но никто из них вмешиваться в эту заваруху не кинулся. Видимо, услышали мои слова про уголовный розыск и решимости они им не прибавили. Так и продолжили стоять водилы, не сходя с мест наблюдая за происходящим с мрачным любопытством. Кто-то из них даже крякнул неодобрительно, что мол, менты вяжут Борьку…

— За что⁈ — хрипло выхаркнул Мурзин, когда наконец-то очухался от двойного «здрасте» педагогического историка Антона, — Какого хера⁈ Я ничего не делал! Вы кто вообще? Кто такие⁈

— Сюда смотри! — ткнул я ему в глаза своё раскрытое удостоверение, — Для дебилов повторяю еще раз, мы из Октябрьского уголовного розыска! — не стал я далее таиться и притворяться холуём молодого майора из городского УВД. — А ты есть Мурзин Берик Асхатович! И вчера ты, морда сучья, женщину за автовокзалом изнасиловал! Самым нахальным образом!

Одновременно с этими словами и вдобавок побуждаемый приступом зависти, я ударил дном кулака по дужке наручников. Без какой-либо жалости и потому, не сдерживая своих молодецких сил. Совсем небеспричинно и не из желания покуражиться над уродом, а исключительно для пользы дела. Не обеспечь я Мурзина немедленным и болевым стрессом, он начал бы немедля сосредоточиваться на сколь-нибудь аргументированном вранье. А мне сейчас меньше всего улыбалось пускаться с ним в препирательства и в уличение его во лжи. По той простой причине, что других неотложных дел у нас с Антоном было невпроворот. Старый и многократно проверенный приём сработал и в этот раз. Взвыв от нежданного болевого полуоргазма, Берик-Борис засучил блудливыми ногами по педалям своей «Волги». Это нам очень повезло, что двигатель выключен, невольно подумалось мне.

— Ты учти, гнида, врать и отпираться теперь уже смысла никакого! — не давая Мурзину опомниться, продолжил я давить на его помутневшее от боли и от беспомощности сознание. — У нас на тебя куча свидетельских показаний! А, кроме того, ко всему прочему, ты еще на её сумке своими пальцами наследил! На сумке, на кошельке и на косметике потерпевшей твоих отпечатков полным-полно! Как тараканов в рабочей общаге!

Изображая азартный кураж русской борзой, после долгой погони удачно поймавшей зайца, я радовался показушно и громогласно. Уже составив себе мнение о личности Мурзина и о его умственных способностях, я решил блефовать без каких-либо границ, и без малейшего стеснения. И для достижения максимального эффекта от данного психологического этюда еще раз долбанул кулаком по надетым на него наручникам. Но теперь уже по второй, по левой дужке. Мурзин от такой моей деятельной терапии и в этом случае не промолчал. Он взвыл так, что группа его соратников по извозу, стоявшая поодаль, снова забеспокоилась. Хотя находились они от нас в двух десятках шагов, но болезненный вопль своего сотоварища расслышали.

— Ну, так что, Берик-Борик? — уцепив полового агрессора за волосы, я с силой подтянул его затылок к подголовнику, — Еще будешь мозг мне глумить или уже по-человечески поговорим?

— Слышь, начальник… — в голосе Мурзина теперь не было прежнего оголтелого упрямства. Скорее там присутствовала обречённая злость затравленного зверюги. — Чего ты гонишь? Какую еще бабу? Я вчера беспрерывно людей по городу возил. Весь день на людях был! До самого конца смены. Потом машину в автопарке поставил и сразу же домой поехал. Никуда не сворачивая. Жена это подтвердит! Так что не хер на меня, начальник, чужие грехи вешать! А эти ваши пацаны, они для суда никакие не свидетели! Им там по возрасту веры не будет!

С каждой выплюнутой фразой голос таксиста креп и набирал уверенности.

— Жена, говоришь, скажет? И пацаны, говоришь, никакие не свидетели? — с издёвкой переспросил я оживающего мерзавца, не скрывая злобной насмешки.

Алгоритм его возражений на приведённые мной аргументы меня порадовал. Всё же небольшого ума он, этот урод, как мне представляется. И по данной причине загнать его в угол особого труда, думаю, не составит. Что ж, продолжим…

— А царапины вот эти? Рожу тебе тоже твоя жена расписала? Которая тебе на следствии и на суде алиби делать будет? — снова продемонстрировав Мурзину уверенную ухмылку, хохотнул я. — Так ведь прокурор и суд ей не поверят, она лицо заинтересованное! Да и совсем не факт, что она выгораживать тебя захочет, когда про твои подвиги узнает! Тем более, что её под роспись предупредят об уголовной ответственности за дачу ложных показаний!

Таксист дёрнулся и попытался поднести скованные руки к лицу. Но я крепко попридержал их, не давая поднять с колен.

— Кусты это! — выдохнул он. — Я ж говорил, что на кусты напоролся.

— Кусты, значит… — кивнул я с понимающим видом. — В лесу за автовокзалом, где ты вчера ребёнка убил? Так ты путаешься, Берик! Про эти кусты ты не нам, ты вчера про них своим корешам на стоянке жалился! Когда из леса от той женщины к своей машине вернулся. И вот ведь какая неприятность, Мурзин, мы их опросили уже! Всех! И даже под протокол! Сдали тебя, Мурзин, твои братаны! Со всеми твоими гнилыми потрохами сдали! Как пустую стеклотару после первомайских праздников!

Я давил ублюдка как асфальтный каток зазевавшуюся кошку, методично загружая его реальными и выдуманными уликами. Не давая времени на их обдумывание. Антон в это время стоял у открытой водительской двери. На всякий случай блокируя злодея. Чтобы не поддался гражданин Мурзин соблазну рвануть по бездорожью. Стоял и смотрел на Берика с брезгливым зоологическим любопытством. Как смотрят на ту самую раздавленную в блин кошку. Вроде бы и противно, и в то же время любопытно. Но, как бы там ни было, я оценил его поведение, как в высшей степени достойное. Далеко не у каждого профессионального болтуна с кафедры научного коммунизма хватит духу, чтобы вот так, по команде соратника врезать по роже нехорошему человеку. Без каких-либо интеллигентских сантиментов и без лишних колебаний. Любой на его месте запросто мог бы забуксовать. Даже доподлинно зная, что данный подозреваемый натворил наипаскуднейшее из непотребств.

— Вот что, Мурзин, — я убрал из голоса эмоции, — Не тот это случай, чтобы тебя совестить и время на болтовню с тобой тратить. Лучше давай-ка мы с тобой сразу определимся, как ты дальше выживать намерен? Это я насчет того, кем ты под суд собираешься идти? Насильником взрослой бабы или плюсом к ней еще и убийцей ребёнка-малолетки? Того самого восьмилетнего пацанёнка, которого ты перед тем, как удавить, тоже изнасиловал? Я ведь сейчас повезу тебя в райотдел. В общую камеру. А из неё на тюрьму! И тоже в общую хату! Ты понимаешь разницу между этими двумя грехами? И соображаешь, как тебя там примут?

Он замер. Даже дышать перестал. В глазах сексуального гангстера заметались тревожные сомнения. Даже не тревожные, а панические. Он явно пытался просчитать варианты своей дальнейшей и очень непростой жизни. И до суда в «крытке», и потом уже в лагере. Где его непростое бытие так же сахаром ему не покажется.

Я наблюдал, как в мутных от физической боли глазах Мурзина лихорадочно мечутся шестерёнки примитивного, но хитрого ума. Он явно пытался нащупать подвох. Стараясь отличить блеф коварного мента от объективных реальностей надвигающейся катастрофы. От всамделишней угрозы не какой-то тюрьмы, в которой и «петухи» живут худо-бедно, а от зелёно-бриллиантинового пятна на лбу. На его, на мурзинском лбу! Ну и, как ни крути, еще и от кромешного ада, который ему устроят сокамерники.

Злодей усиленно пытался морщить свой тусклый от стресса мозг, чтобы здраво оценить ситуацию. Но я намеренно обрушил на него слишком много информации. Перемешав правду, полуправду и откровенную выдумку в такой фарш, что любой бы в нём захлебнулся. А для человека, который только что вышел из состояния аффективной агрессии и получил мощный болевой стресс, эта задача была практически невыполнимой.

— Я… — голос у него сел. — Какого еще пацана? Ты чё, начальник⁈ Я пацанов не трогаю! Баба была, да, согласен… Ну, была баба! Сама виновата дура! Шлялась там, сиськами трясла, а потом еще жопой голой светила… Но пацан-то тут при чём⁈

Он почти выкрикнул это и в его голосе мне послышалась не ложь, а искренняя растерянность. И страх. Именно такой страх я и хотел увидеть — не перед наказанием вообще, а перед конкретным обвинением, которое он считал для себя неприемлемым и напрасным. Значит, про ребёнка он действительно ничего не знал. И, как я с самого начала предполагал, не делал. Что ж, это уже хорошо. Но освобождать полового агрессора от ответственности за сексуальное ограбление мадам Пшалговской я в любом случае не собирался. Браконьеров следует нещадно карать!

— Значит, баба всё-таки была? — я перехватил его оговорку, как коршун цыплёнка. — Сам только что сознался. При свидетеле. Антон Евгеньевич, вы слышали?

— Слышал, — голос Игумнова звучал жёстко и спокойно. — Чётко и добровольно. «Баба была, согласен».

Мурзин дёрнулся так, будто его ударили током. Глаза его округлились, и я почти физически ощутил, как он проклинает собственную несдержанность. Рот раскрылся для какого-то оправдания, но я уже забивал следующую сваю.

— Баба, Мурзин, это твоё главное спасение! Если не признаешься, что изнасиловал бабу, то на тебя удавленного пацанёнка навесят! Хотя я не исключаю, что это именно ты его и задушил! И ты уж будь уверен, паскуда, я все свои силы, и умения приложу, чтобы это доказать!

— Какого пацанёнка? — Мурзин смотрел на меня совершенно белыми, немигающими глазами. — Я никого не убивал!

— Тем лучше, — не стал настаивать я на всех высказанных ему обвинениях. — Если не убивал, тогда тебя не расстреляют! Может быть… Значит, будешь сидеть только за изнасилование. А это всего-то от пяти и, максимум, до восьми. Не больше. Ты же не рецидивист, хоть и ранее судимый, — указал я глазами на грубо сработанный перстенёк в виде синей наколки на его пальце. — Так что, если поладим, то вместо «Волги» с шашечками будет тебе оздоровительный лагерь в Коми и ежедневное трёхразовое питание! Почти бесплатное! Будешь там «хозяину» брезентовые варежки шить или сетки вязать, — я подмигнул Мурзину и додавив его взглядом, удовлетворённо откинулся на спинку сиденья, — Ну так что ты выбираешь? Жизнь и пятёрку на полном пансионе у «хозяина» или рваную жопу с последующим расстрелом?

Берик сидел, сгорбившись. Его, уже начавшие синеть руки в наручниках, лежали на коленях. Он смотрел в одну точку на приборной панели. Коллеги-таксисты всё так же маячили на периферии, но уже без какой-либо мрачной готовности вмешаться в текущий процесс дознания. Тем не менее, в нашу сторону они посматривали всё с тем же тревожным беспокойством. Кто-то из них, кто поумнее, сел обратно в машину. Благоразумно делая вид, что происходящее его не касается. Обычная тактика среднестатистического советского человека — не вмешиваться. Но по возможности всё запоминать. Ибо главный общественный принцип нынешней эпохи развитого социализма начертан над каждым окном в трамвае — «На ходу не высовываться!».

— А если я признаюсь и всё расскажу? — глухо спросил Мурзин, не поднимая головы. — Про бабу. Ну, про ту… Которую у автовокзала. Я ж не бил её! И не душил! Ну, попугал немножко. Она сама… Ну, не хотела сначала, а потом ничего… Я ж не насильник, начальник. Ты же сам видишь, я ж не маньяк какой…

Он бубнил это тихо, быстро, почти невнятно, словно уговаривал сам себя. Типичная рефлексия задержанного за сколь-нибудь серьёзное прегрешение. Когда невозможно отбрехаться вчистую, бережно прижать ушат собственного дерьма к своей груди. И упорно называть его «случайным недоразумением». С упрямой тупостью убеждая в этом себя и, самое главное, окружающих. Особенно тех, от кого зависит его участь и дальнейшая судьба.

— А это еще понять надо, маньяк ты или не маньяк! Если не поймаем убийцу, то извиняй, но за всё хорошее тебе отдуваться придётся! Ты же не полный дурак, Мурзин, и сам прекрасно знаешь, что для этого ты теперь у нас самый подходящий кандидат в этом городе! — с неприкрытым злорадством продолжал я демонстрировать насильнику циничную отмороженность бессовестного мента-беспредельщика. Готового навесить на него все совершенные за год преступления. Да, лишь бы только он в это поверил и окончательно сломался. Лишь бы поверил…

— И коли хочешь расстрела за убитого ребёнка избежать, тогда колись, сука, кто вчера у автовокзала его удавил? Ты же в том лесу как зверь женщин выслеживал. И я полагаю, что не один день! Стало быть, мимо твоих глаз никто и ничто пройти не могло! Ну!! — дико рявкнул я на Берика. Испуганно вздрогнувшего от моего звериного рыка.

— Говори, тварь, видел кого?

Руки Мурзина постепенно принимали фиолетовый оттенок. Я не понимал, почему он до сих пор еще не воет от боли, которую наверняка уже испытывает.

— Видел… — не поднимая глаз, обреченно просипел он. — Это не я! Мне чужого не надо! Я вам всё расскажу! Всё! –судорожно дёрнул он кадыком и опустил голову на баранку.

С моего сердца свалился тяжелый камень. Теперь следовало лететь на всех парах в отдел. И закреплять, закреплять, закреплять… И по пути в контору, не теряя ни секунды, вытягивать из этого упыря все подробности и все самые мелкие мелочи. Про того, который и есть самый главный чикатилла.

— Давай, Антон, придержи дверь. В нашей машине поедем, а «Волгу» здесь оставим, пусть сами перегоняют! Ключи у тебя? — с величайшим трудом подавив в себе счастливую эмоцию, распорядился я.

— Нет, — Игумнов, еще не понявший, что секунду назад нам в руки свалился сказочный «джекпот», покачал головой. — В кармане у него, наверное.

— Обыщи.

Пока Антон брезгливо обшаривал карманы брюк сидящего на водительском сиденье Мурзина, я оглядел стоянку. Таксисты по-прежнему заинтересованно таращились в нашу сторону.

Бывший историк коммунистической партии, а ныне старший опер уголовного розыска со шмоном справился быстро. Ключи, права, техталон, мятые купюры, носовой платок и полупустая пачка «Примы».

— Выходи! — скомандовал я задержанному.

Мурзин неуклюже вылез из машины. Ноги держали его плохо. Он чуть не упал и спотыкаясь на ровном месте, повис на руке Игумнова. Я не церемонясь, подтолкнул его в сторону наших «Жигулей». Пока напарник закрывал такси, я довёл задержанного до своей машины. Посадил на заднее сиденье, пристегнув наручниками к дверной ручке. Вряд ли Мурзин побежит, но так всё же спокойнее.

— Антон, садись рядом с ним! — велел я напарнику и, забравшись на водительское сиденье, вставил ключ в замок зажигания.