Совок-16

Глава 17

Разогнувшись, я невольно встретился с задумчивым взглядом следака. Колычев смотрел на меня с зоологическим любопытством. И, похоже, что именно это самое любопытство пока еще удерживает его от по-настоящему злобных проявлений.

А ведь он был прав, когда мельком обмолвился насчет моего нового начальства. Не надо быть трижды Энштейном, дабы понять, что майор Тютюнник, если он в ближайшие часы узнает про проявленную мной самостийную инициативу, устроит мне тёмную. И не позднее сегодняшней вечерней оперативки. Если я на ней появлюсь. Ногами при личном составе месить меня он, конечно же, не будет, но с дерьмом и перьями смешает с превеликим своим удовольствием! В отместку и в назидание другим. Однако, выбор был уже сделан и теперь оставалось только крутить педали с еще большей интенсивностью. Чтобы не утратить набранную инерцию и не завалиться набок.

— Владимир Васильевич, Тютюнник, как вы, наверное, сами уже знаете, человек сложный. А майор Косинский из ОУР УВД, тот еще сложнее. Но в данном случае я действую не ради каких-то собственных амбиций, а токмо в интересах дела! Нашего с вами дела, Владимир Васильевич! И я очень сильно на это надеюсь, что нашего! — сделал я ударение на последнем слове и в ответ не услышал возражения.

— Если мы на самых первых шагах упустим убийцу из-за межведомственных трений, то теперь, особенно при данных обстоятельствах, мне первому небо с овчинку покажется! А потом уже и у вас проблемы возникнут. Если осязаемого результата не будет по делу.

Я старался говорить внятно, но негромко. Бесцветным и монотонным голосом старого профессора из городской психушки. Последовательно излагая свои верные по содержанию, но рискованные по форме утверждения. И внимательно при этом отслеживая реакцию товарища Колычева на свои слова. Которые он вполне бы мог сейчас воспринять и расценить, как непозволительную дерзость с моей стороны. Исподволь наблюдал за ним, чтобы вовремя заткнуться и, изобразив искреннее раскаяние в собственном нахальстве, моментально сдать назад. Однако, прокурорский следак, тупо уставившись на меня, лишь удивлённо лупал глазами. Но, что характерно, без агрессии. И к моему глубочайшему удовлетворению, в омут обиды, и неконтролируемого гнева съезжать он пока не спешил. По всему выходило, что с оценкой его личностной психомоторики, а так же со своими аргументами и выбранной для них интонацией я угадал. И ко всему прочему еще так вышло, что младшего советника юстиции мне удалось очень удачно удивить своими, не по юным годам и малому чину, продуманными речами. А так же нетипичным для начинающего опера поведением.

К моему несказанному счастью, очкарик оказался более, чем вменяемым. Это отрадное обстоятельство еще больше меня обнадёжило. И я решил, что имеет смысл дальше продолжить свой психологический этюд по его дрессировке. Тем паче, что всё, что я сейчас проговаривал старшему следаку, является абсолютной и чистейшей правдой. И напрямую соотносится с тонкостями нашей системы, и со сложившейся объективной реальностью. Для старшего следователя Колычева данное уголовное дело может обернуться двояко. Оно может послужить блистательным пропуском к его следующему классному чину и, возможно, даже к новой должности. Либо может обернуться скользкой ступенькой в непроходимое болото. В болото глухого, но при этом, как это ни парадоксально — общественно-резонансного висяка! Который его потом и утопит, повиснув гирей на шее. Понятно, что далеко не все убийства раскрываются в нашем мире и об этом все в курсе. Но тут случай особый. Значит, в этом болоте младший советник завязнет крепко. А еще бесславно и, что того хуже, завязнет надолго. Если только ему не удастся незамедлительно проявить чудеса изворотливости и грамотно отпрыгнуть от этого уголовного дела в сторону.

В противном же случае, товарищ Колычев будет регулярно и в рабочем порядке получать обидные поджопники. В комплекте с вразумляющими подзатыльниками от руководства. От своего городского, а потом еще и область своим вниманием его никак не обойдёт. Расследование общественно-резонансного преступления любого следака радует только в одном случае. Если оно устойчиво и уверенно движется вперёд. Систематически выдавая на алтарь следствия ощутимые результаты. Регулярно и хотя бы промежуточные. Только в этом случае начальство не плюётся ядом и не обещает кар египетских. Но, если таких результатов нет, а есть только словеса о проделанной огромной работе и об объективных трудностях, то ситуация становится по-настоящему грустной. Тогда руководство всех мастей и уровней начинает гневаться. И массировать следаку, проявившему нерадивость, его воспалённый копчик. Интенсивно и порой очень болезненно. И я уверен на двести процентов, что всё это гражданин юстиционный советник знает не хуже меня. Значит, продолжаем нашу православную кашпировщину до победного результата…

— Вот и получается, уважаемый Владимир Васильевич, что мы с вами сейчас находимся в одной лодке! Втроём. Не считая Тютюнника! Вы и мы с Игумновым. А коли поступим правильно и всё сделаем по уму, тогда, и носы у нас будут в табаке, и морды, лица, то есть, будут у нас в конфитюре! — сморозив глупость, быстро поправился я. Мудро сообразив, что на «морду», прозвучавшую из уст сопливого районного опера, прокурорский товарищ городского масштаба может обидеться всерьёз.

— А Мурзина, вы уж, Владимир Васильевич, позвольте дать вам совет недоросля, Мурзина вы немедленно и прямо сейчас начинайте допрашивать официально! По факту совершенного им износа. В отношении гражданки Пшалговской Ирины Михайловны. А уже только потом фиксация его показаний по убийству! Если это возможно… В качестве свидетеля и тоже под протокол. С предупреждением об ответственности за дачу ложных показаний. Вы, главное, по изнасилованию его как следует закрепите! Пока он еще плывёт и пока в себя не пришел!

Я умолк, вновь ожидая детонации ранимой следачьей психики от моих дерзновенных поучающих речей. Но её снова не последовало. Опять проканало. Младший советник юстиции Колычев слушал меня заинтересованно, но без видимой сердитости на лице. Разумеется, такая вопиющая безнаказанность сподвигла меня на дальнейшее изложение роящихся в мозгу оперативно-следственных мыслей и планов.

— Владимир Васильевич, уже с завтрашнего утра мы с Игумновым со всем своим старанием начнём прочёсывать пассажирские автопредприятия! Ну, это, конечно, в том случае, если вы нас с ним в свою группу протащите… — как верный Джульбарс старшине Карацупе, преданно заглянул я в глаза товарищу Колычеву.

— Начнём с нашего города, а потом соседние и все остальные в округе отработаем! — не дождавшись возражений, уже более уверенно продолжил я выдавать щедрые оперские векселя, — Приметы злодея, какие-никакие, но у нас теперь есть. Да и расписание автобусов, в том числе того, на котором он уехал, тоже, слава богу, имеется. Еще раз повторюсь, Владимир Васильевич, здесь есть с чем работать! Вы не сомневайтесь, найдём мы вам этого упыря!

Бодро завершив свой монолог и постаравшись сгладить проявленную бестактность заискивающей, и полной уважения улыбкой, я скромно умолк. Снова прикидывая варианты собственного поведения относительно того, каковой сейчас будет ответка прокурорского. На мой нахальный, но вполне себе обоснованный экспромт. Здравым смыслом и суровой реальностью обоснованный. Сумеет ли Владимир Васильевич смирить свою независимую процессуальную гордыню? Или же, наоборот, после моих речей, выданных в менторской тональности, он расстроится и возмущенно завизжит? На манер ржавой и не смазанной пилорамы.

Но нет, не завизжал, как резаный, младший советник! Мадам милицейская фортуна мне опять улыбнулась. Во все три ряда своих акульих зубов. В который уже раз судьба-злодейка выказала мне своё материнское благоволение и послала навстречу вменяемого человека в прокурорских петлицах.

По всему выходило, что старший следователь Колычев не только имел привычку руководствоваться трезвым умом и мудрым здравомыслием. Но был к тому же не чужд высокому профессионализму. Поэтому и превзошел все мои самые оптимистичные ожидания. В ответ на мою почти аррогантную тираду он, как я справедливо опасался, ничуть не осерчал. И праведным гневом в мой адрес, аки дракон, не пыхнул. Напротив, вместо того, чтобы раздраженно выпнуть меня за порог своего кабинета с требованием срочно доставить ему потерпевшую, следак молча откинулся на спинку своего стула. Спокойно и глубоко призадумавшись. Мало того, впервые, за вчерашний вечер и за день сегодняшний советник юстиции взглянул на меня с некоторым уважением. Во всяком случае, мне так привиделось. И, как мне думается, в этой оценке его многозначительной паузы я не сильно ошибся.

— Я вот, что думаю, Корнеев! — Колычев отодвинул манжету своей форменной рубашки на левом рукаве и мельком глянул на часы, — Поскольку твоими стараниями у нас всё пошло через жопу, -неожиданно пронзил он меня злым взглядом, — То давай-ка ты всё же поприсутствуешь на его допросе! — кивнул он на таксиста, как на неодушевлённый предмет, — Я думаю, что с потерпевшей до семнадцати часов ты уложишься! Время на это еще есть, тут не так уж и далеко!

Метаморфоза оказалась слишком стремительной и причинно-следственную связь мой мозг отследить не успел. Я уставился на старшего следователя Колычева с искренним и вопросительным недоумением. Скрывать которое даже не стал пытаться.

— Это я к тому, чтобы, когда ты её заведёшь в этот кабинет, она никаких фортелей мне тут не выкинула! Ты понял меня, Корнеев⁈ — цинично, безо всякого прокурорского кокетства и ничуть не стесняясь присутствия клиента, потребовал младший советник юстиции.

— Так что я его сейчас буду допрашивать, а ты сиди и внимательно слушай! — ледяным голосом выдавал мне своё решение младший советник юстиции.

Эвон, как! — мысленно усмехнулся я прагматичному цинизму процессуально независимого лица из надзирающего за соблюдением закона органа. — Истинно прав товарищ Колычев в своём не политкорректном утверждении, что всё у нас в этом деле с самого начала пошло через жопу. То, что он это обстоятельство узрел и озвучил, это не фокус и не событие. Событие, это то, что он не только внял моим нахальным камланиям, но и принял правила игры. Нет, не мои правила, а суровой жизненной действительности. И с какой стороны на это не посмотри, оно дорогого стоит. Теперь мы с ним уже точно в одной лодке и без лишних собак! И он это только что признал. Вслух признал! Стало быть, нестандартные слова, которые я для него нашел в своём многоопытном разуме, оказались теми самыми. Н-да…

— Понял вас, Владимир Васильевич! — ни на микрон не притворяясь никем и ничем, честно ответил я прокурорскому дядьке. Оценив его поступок и произнесённые вслух слова. — Душевно благодарю за доверие! — учтиво, но неожиданно для себя самого используя лексику из бандитских девяностых, ответил я.

Не мягчея лицом, следак мне удовлетворённо кивнул. А так ничего не понявший Мурзин, нимало не догоняя сути нашей полемики, но своим упыриным хребтом чувствуя её судьбоносность для себя, испуганно заморгал.

— Вот и чудненько! — кивнул Колычев, положив на стол лист с признанкой таксиста, которую я отдал ему перед тем, как выйти в коридор. — Тогда, гражданин Мурзин, начнём с вашего чистосердечного признания по факту изнасилования и разбойного нападения на гражданку Пшалговскую Ирину Михайловну! — придвинул он к себе бланки постановления на возбуждение уголовного дела и протокола допроса. — Осмотр места преступления где? Изъятое где? — строго зыркнул на меня прокурорский следак. Я молча полез в портфель.

Мурзин начал рассказывать. Говорил он сбивчиво, путался в мелочах и во времени. Но Колычев, сверяясь с моими записями и его «чистухой», где все было разложено по полочкам, терпеливо направлял его наводящими вопросами. Методично возвращал к хронологии, заставлял вспоминать мелочи. Я сидел в сторонке, слушал и не ленился делать для себя пометки. Игумнов стоял у двери молчаливым истуканом, стараясь не отсвечивать.

Картина вырисовывалась такая. Мурзин, оставив свою «Волгу» на стоянке, отправился в лес по той же причине, что и многие. То есть, по нужде. Туалет, с его слов, на автовокзале был закрыт, а уличный — в таком состоянии, что, по выражению Мурзина, «туда и бомжи заходить боятся». В лесу он выбрал укромное место и даже расстегнул штаны, но не успел… Поскольку увидел приближающуюся к кусту, за которым он стоял, очень красивую женщину. Как потом оказалось, потерпевшую Пшалговскую Ирину Михайловну. Та, судя по всему, тоже искала уединения с природой. И тут у Мурзина, по его собственным словам, «помутнение какое-то случилось».

— Красивая она очень! — не покривив против истины, мрачно пояснил он следователю, глядя в пол. — Я таких раньше никогда не видел. Только на журнальных обложках про кино. А тут эта баба! Живая! Как артистка! С голой жопой и совсем вблизи… Одежда дорогая, сама вся такая ухоженная и пахнет по-заграничному! Не «Ландышем» каким-то за полтора рубля и даже не «Красной Москвой»!. Ну и… сам не знаю, как оно всё вышло. Бес, наверное, попутал… так-то я раньше никогда… Всегда по согласию… В общем, вышел к ней из-за кустов, и поначалу это… в общем стал как бы культурно к ней приставать… А эта дура, она сперва оторопела и растерялась, а потом, как бешеная отбиваться начала. По лицу несколько раз прошлась. И ногтями, тварь, всю рожу мне исполосовала. Я тогда уже разозлился сильно, ну и нож достал. И как только щелкнул им, она лезвие увидела, и тут же сникла. Испугалась, наверное. — Мурзин неопределённо, будто сомневаясь в эмоциях потерпевшей, пожал плечами, — Ну а дальше… дальше вы знаете. Потом уже всё почти по согласию было… Почти. А, что деньги у неё из кошелька забрал, так она мне их сама предложила, когда нож увидела… Говорю же, разозлился я! Она так богато одета была… На ней только шмоток импортных на три моих зарплаты напялено было!

Колычев слушал и записывал, изредка кивая. Шариковая ручка, зажатая в его пальцах, строчила по бланку протокола допроса, словно иголка швейной машинки. Ответы таксиста на свои вопросы он записывал аккуратным, каллиграфическим почерком.

— Нож где? — спросил он, не поднимая головы.

— Выкинул, — глухо, без выражения ответил Мурзин. — Потом уже. Подумал, что лучше будет от него избавиться. В кино такое видел. От стоянки отъехал и в окно её выбросил. В траву.

— Точнее? — требовательно поднял глаза от протокола следователь, — Место указать сможете?

— Смогу, наверное… — вяло пожав плечами, не стал упорствовать таксист-разбойник с большой городской дороги, — Да там её несложно найти! Под щит и бросил! Стоит там после остановки перед поворотом. На нём еще «Берегите природу!» написано и костёр с лисьей мордой нарисован. Так-то хорошая была «выкидуха», если не подобрал еще никто, то там она и лежит! Бурьян там высокий…

Я записал всё услышанное в свой блокнот. Потом надо будет обязательно съездить на место и поискать нож. Вероятность найти данный вещдок представляется мне как вполне существенная. Лишь бы никто из некстати гуляющих не подсёк, как Берик выбрасывал значимую для следствия улику. Странно, что при всей своей бакланьей неискушенности он решился от избавиться от выкидного ножа. Даже на территории исправительного лагеря такая вещица ценится. Не меньше, чем на десяток пачек чая потянет. А на воле цена ей и вовсе за червонец. А то и весь четвертак, если сталь добрая и с отделкой мастер постарался. В любом случае, попытаться найти эту «выкидуху» надо. Чем черт не шутит, запросто может так случится, что эксперт-криминалист вдобавок её еще и холодным оружием признает. И будет тогда у следствия на сексуального злодея еще одна узда.

— И про автобус! — перешёл к главному Колычев. — Вы сказали, что видели, как из леса вышел мужчина и сел в автобус. Расскажите об этом подробно. Когда это было? До ваших действий или после?

Мурзин дёрнул щекой. В свете всех пережитых им сегодня событий, воспоминания о вчерашнем дне ему были явно неприятны. Далее последовал знакомый рассказ, который я уже слышал. Пусть и не с такими подробностями.

— После всего… Я когда… ну, когда всё закончил, она там осталась, на земле под кустами. А я поссал, застегнулся, деньги у неё из сумки забрал и пошёл к стоянке. По пути еще думал, как бы половчее свою исцарапанную морду не засветить перед ребятами. Вышел уже почти из-за кустов на асфальт, а тут из леса, метрах, может, в двадцати от меня или чуть больше, мужик тоже выходит. Со стороны сортира. Я и притормозил на всякий случай. А он идёт себе, не спешит. Потом он остановился, огляделся, по коленям себя похлопал, пыль с мусором отряхнул и дальше пошел. К автобусам, что у лавок с навесами стояли. К тому, который у края стоял, ближе к лесу. «Львовский», как я уже вам рассказывал. Белый верх, красный низ. Автобус с открытыми передними воротами стоял и в него через кондукторшу еще пассажиры садились. Мужик водительскую дверь открыл, за руль залез, захлопнул её и в окно закурил. А дальше я ничего не знаю, я потом к своей машине пошел.

— В руках у него что-то было? — не выдержал я и, нарушив профессиональную этику,вклинился в допрос. Почему-то, будучи уверенным, что этот вопрос Колычев жулику не задаст.

— Ничего не было! — с отрешенным безразличием ответил Берик. — Он что-то в карман сунул, когда из лесу вышел. Перед тем, как штаны отряхнул. А что сунул, я не разглядел.

Дальше следовали вопросы про автобус, про его приметы и про маршрут. Всё, что я уже спрашивал. Ответы Мурзина какой-то новизной меня ожидаемо не порадовали.

Колычев закончил записывать и отложил ручку. Взглянул на меня. Я кивнул — вопросов больше не было. По крайней мере, сейчас.

— Хорошо, гражданин Мурзин. Показания ваши я записал. Сейчас вы их прочитаете и, если всё верно, подпишете. Каждый лист. А потом мы решим, что с вами делать дальше.

Мурзин затравленно посмотрел на следователя, потом на меня.

— Гражданин следователь, а в ИВС меня не повезут? — робко спросил он.

Не будучи полностью в курсе наших интимных бесед и состоявшихся договорённостей с задержанным, Колычев удивлённо сощурился.

— А почему вас это так волнует? Нет, в ИВС вас не повезут. Поедете сразу в следственный изолятор. Пока на два месяца. Сотрудник уголовного розыска уверяет, что вам необходимо отдельное содержание. — кивнул на меня следак, — Я сделаю отметку, вам будет предоставлена отдельная камера. Или вас поместят с арестованным такой же категории. Пока вы главный свидетель по убийству, а не просто обвиняемый. Но одиночка, — он поднял палец, — Это, в том случае, если ваши показания подтвердятся и менять вы их потом не будете!

Мурзин закивал головой, как пластмассовая китайская собака на панели пролетарской легковушки.

— Я не обманываю, гражданин начальник! Я всё вам рассказал! Как на духу! Не буду я показаний менять!

Мы с Игумновым вышли в коридор, оставив Мурзина подписывать протоколы. Антон выглядел уставшим, но довольным. Я, честно говоря, тоже чувствовал удовлетворение. Первый этап пройден, Мурзин официально признался следователю. Осталось уговорить потерпевшую на написание заявления и тогда его показания заимеют полную юридическую силу.

— Ну что, коллега? — повернулся я к нему. — Как ощущения от первого рабочего дня в розыске?

Игумнов, пожав плечами, усмехнулся.

— Скажем так, это не совсем то, чему меня учили на истфаке. И даже не совсем то, что я представлял, глядя фильмы про советскую милицию, и когда устраивался! — исподлобья окинул он меня каким-то непонятным взглядом.

— А ты не смотри советские фильмы про милицию, — посоветовал я. — И газет советских не читай! По крайней мере, перед приёмом пищи, а, главное, перед интимной близостью с женщинами! Ты лучше «Крокодил» читай или «Мурзилку». Там хоть какая-то правда жизни есть и на раннюю импотенцию они так пагубно, как «Правда», не влияют. Или, на худой конец, нашего брата, точнее сказать, наших братьев читай! Вайнеров. У них, по крайней мере, в книжках приторного сиропа нет. Про отличников советской милиции. А какая-то жизненная реальность хоть иногда, но присутствует!

Игумнов кивнул, но по его лицу было видно, что он всё ещё переваривает события этих двух дней. Это ничего, привыкнет. Не юный пионер и, тем более, не крымская девочка в розовом сарафане.

Из кабинета выглянул Колычев и распорядился, чтобы Антон вернулся в кабинет и посторожил задержанного. А сам следователь вышел ко мне в коридор.

— Всё, подписал ваш Мурзин свои показания. — ожег он меня нехорошим прокурорским взглядом. — Эх, снять бы с тебя штаны, Корнеев, и ремнём! Или в соседнюю камеру с этим Мурзиным! — зло скривился он, видимо начисто забыв, что сам только что совершил святотатство, — Была бы у меня сейчас потерпевшая, я бы его уже через час на тюрьму отправил! И в строгом соответствии с законом! Устранил бы противоречия, если бы они оказались, получил бы у прокурора санкцию и порядок!

Я стоял, слушал и молчал. Поступая мудро и в соответствии с главным законом жизни. Из которого следует, что со старшими без особой нужды умные люди не спорят. А, если уж случилось так, что обосрался, то стой тогда и молчи!

Не дождавшись от меня попыток оправдаться, товарищ Колычев раздраженно вздохнул и перешел к делу.

— Но завтра, Корнеев, вы мне понадобитесь! Тем более, что вы сами изъявили желание! Так что с утра жду вас с планом розыскных мероприятий по автобусу и по водителю. Будьте к девяти и без опозданий! И вот, что… — он понизил голос, — Я сейчас позвоню вашему начальнику и объясню ситуацию. Чтобы он вас и вашего товарища закрепил за мной! В проект приказа я ваши фамилии внесу.

Я искренне поблагодарил следователя. Обещанный им звонок мог существенно смягчить и обуздать гнев Тютюнника. Но всё равно, думаю, что без животворящей выволочки не обойдётся. Чудес не бывает и майор обязательно узнает, что мы с Антоном проявили недопустимую махновщину. Вернее, я проявил. И потому воспримет нашу, мою, то есть, выходку, как личную обиду. А личных обид начальники уголовного розыска никогда и никому не прощают. Не только своим подчинённым, но даже младенцам и повторно беременным женщинам. Как дикие янычары. Чьим потомком впоследствии так неосмотрительно оказался Остап-Сулейман-Берта-Мария-Бендер-бей…

До Нефтегорска, к мадам Пшалговской я летел словно на крыльях. Пусть, не любви, но всё же непреодолимого желания обладать этой красивой и столь необходимой следствию потерпевшей. Потом так же стремительно и не обращая внимания на дорожные знаки, и ограничения, мы с ней добирались до городской прокуратуры областного центра.

Советник юстиции Колычев оказался прав. Моя накачка, которой я подверг Ирину Михайловну, лишней не оказалась. Заявление она написала без дополнительных уговоров следователя. И допросилась так, как требовалось. Настолько хорошо, что очной ставки с Мурзиным не потребовалось.

Далее всё происходило рутинно и неспешно. Товарищ Колычев затребовал из Октябрьского РОВД конвой для доставки таксиста в СИЗО, а я, выполняя своё обещание, повёз окончательно обессиленную Ирину Михайловну домой.

Домой я вернулся уже затемно. Ночью мне снились автобусы. Красные, белые, они кружились в каком-то странном хороводе, а за рулём каждого сидел человек с узкими плечами и с непропорционально большой головой Дмитрия Алкогольевича. Не веря своим глазам, я пытался подробнее разглядеть черты его лица. Но оно расплывалось, как в тумане. Потом всё исчезло до самого утреннего звонка будильника в комнате Паны и Лизы.