Сладкое создание

23



Из четырех девочек труднее всего было упаковать вещи и увезти из трактира Рори. Она не закатывала истерик и не запиралась в своей комнате, но потребовались долгие часы уговоров, прежде чем ее удалось вывести и передать на попечение старшей дочери мэра Догерти — Гленды.

За три дня, пока девочек устраивали и расселяли, Молли плакала каждую ночь, сердце ее разрывалось от того, что приходилось делать. Пусть их отец и сам трактир были зачастую ужасны, но именно это было привычным для девочек. Молли слишком хорошо понимала, что страшнее всего — неизвестность. Когда она сама покинула свою деревню в десять лет, какая-то часть ее хотела броситься назад, в ту самую лачугу, где она была заперта вместе с умершими родителями, потому что это было единственное, что она знала. Мысль о том, чтобы отправиться в новое место, в город, где единственным знакомым человеком был Бром, пугала ее сильнее чумы.

Вырвать девочек из привычного мира было для них наилучшим решением, но Молли приходилось напоминать себе об этом почти каждую минуту.

Мать Брайана и Норы уже много лет не показывалась в Дундуране. После того как оставила Брома, она нанесла лишь несколько дежурных визитов детям и больше не вернулась. Молли просила навести справки, но в сущности это было нужно лишь для того, чтобы знать, где в итоге окажется Нора. Лучшее предположение было, что женщина живет в Глеанне, и потому Молли отправляла туда вести и для Брайана, рассказывая, что происходит.

Мать Мерри и Рори умерла от пьянства много лет назад, еще до того, как бедная Рори успела как следует ее запомнить. Но ее сестра, тетя девочек, всегда жила где-то поблизости, несколько раз связывалась с Молли по поводу племянниц. Молли позаботилась о том, чтобы тетя знала, где теперь будут девочки, и ободрила ее: без влияния Брома они, скорее всего, будут рады ее видеть.

Мать маленькой Уны годами пыталась вернуть себе дочь, а Бром, обладая и средствами, и связями, с особым злорадством удерживал девочку подальше от нее. Теперь же и она была с большим семейством Догерти, и план состоял в том, чтобы помочь ей встать на ноги, чтобы затем она смогла забрать всех девочек — при поддержке тети Мерри и Рори.

Было трудно объяснить девочкам все это — что целое сообщество сплотилось вокруг них. Десятки соседей пришли на помощь. В дом Гленды потоком шли готовые блюда, продукты, одежда, чтобы поддержать ее новых подопечных, и Молли испытывала огромное облегчение, видя, что все девочки сыты, чисты и одеты.

Возвращение в школу помогло восстановить распорядок: пока днем они сидели за уроками, Молли вместе с Глендой и другими женщинами занималась тем, чтобы все записи были сохранены, документы подписаны, уведомления разосланы. От бесконечных бумаг, на которых она спешно выводила подпись, у нее болела кисть. Среди них была и длинная письменная исповедь — рассказ о ее жизни с Бромом и обо всем, что она видела.

Подробно излагать жизнь в трактире не было мучительно само по себе, но и приятных воспоминаний Молли в них не находила. Бывали светлые мгновения, как у любого человека, но куда больше было случаев, когда Бром пренебрегал ею, оскорблял ее или иначе отравлял существование. Записывая все это, наблюдая, как список растет и растет, Молли испытывала сокрушение, от которого пыталась уберечься всю жизнь. Порой самое трудное в пережитой жестокости — признать ее вслух.

Возмущение подталкивало ее двигаться дальше, держало на плаву, раскаленный жар гнева делал ее несгибаемой перед лицом девичьей тоски. В отличие от ее обычного вспыльчивого нрава, горевшего яркими, скоротечными всполохами, этот гнев пылал холодно — синим пламенем ярости, закаляя и заостряя ее решимость. У этих девочек не будет списков, подобных ее.

И на этот раз именно Алларион оказался тем, кто не выдержал и взорвался. Она по ошибке забрала документ вечером с собой, чтобы дописать, и пока готовилась ко сну, он краем глаза взглянул на страницы.

Огонь в камине взревел и взметнулся, вспышка силы подняла покрывало и все мелкие вещи в комнате. Все с грохотом упало на пол, а огонь захрипел и зашипел.

— Скажи только слово, сладкое создание, — прошипел он обманчиво низким, спокойным тоном. — Скажи мне «да», и я сотру его с лица земли.

Наблюдать, как Алларион кипел из-за нее, как его магия вихрем клубилась невидимым ветром вокруг головы, наполняя воздух запахом дождя на сухой земле, — это принесло ей странное умиротворение. Спокойствие затаившейся змеи, готовой к броску.

Подойдя к нему, она обхватила его лицо ладонями.

— Он того не стоит, — прошептала она. — Больше не стоит.

И в целом Молли действительно так и чувствовала. В своей сути Бром был трусом. Разобрать его жизнь по кирпичику, лишить всяких признаков успеха и власти — вот что ранило бы его сильнее всего.

— Я плохая, если мне это нравится? — прошептала она позже, в самую темную пору ночи, когда Алларион обнимал ее в их общей постели.

— Ты слишком добрая. Ты готова сжечь его жизнь дотла, а я бы испепелил самого человека. Позволь — и я принесу тебе его пепел.

Эта жестокая клятва, сказанная с такой спокойной яростью, наконец убаюкала Молли. Было утешительно знать: если она и плоха за то, что находит удовольствие в чужой боли, то плоха она хотя бы вместе со своим фэйри.

Молли поставила себе цель сделать для своих двоюродных сестер то, чего сама всегда жаждала — чтобы кто-то когда-то сделал это для нее. То, на что у других ушли бы месяцы, если не годы, удалось завершить за считаные дни — благодаря полной поддержке семьи Дарроу, мэра и, что было важнее всего, самой общины, слишком хорошо знавшей, что за человек этот Бром Данн.

Но оставалось одно последнее дело, которое она должна была исполнить сама — даже несмотря на то, что ее фэйри, мэр и его дочь единогласно отговаривали ее. Ну ладно, не совсем уж одна. Она согласилась взять с собой Белларанда — после чего ее фэйри устроил, пожалуй, самую настоящую истерику, какую ей только доводилось у него видеть.

Девочки уже ходили в школу и чувствовали себя в безопасности, хоть и продолжали привыкать к жизни у Гленды. Все бумаги были подписаны, все письма разосланы. Молли оставалось лишь вручить Брому его экземпляры постановлений и охранных ордеров, где было прописано: право видеться с детьми у него отныне ограничено и только под надзором.

Молли вошла в тот трактир в последний раз — с папкой бумаг в одной руке и с холодной яростью в сердце, которая делала ее смелее.

Внутри царила тишина, каждый стул и стол пустовали. Хоть зимнее солнце стояло высоко, света в помещении почти не было — лишь несколько жаровен у стойки мерцали красноватым светом. Они высвечивали массивную фигуру Брома за баром, и Молли, даже на расстоянии, ощутила затхлый, въевшийся в него запах.

Он поднял голову, глаза мутные, налитые кровью, едва сфокусировались на двери. Увидев ее, он скривился в презрительной усмешке.

— Че тебе надо? — пробурчал он, запинаясь.

С отвращением Молли смотрела, как он делает жадный глоток прямо из открытой бутылки. Похоже, без клиентов, Бром решил пропивать собственные запасы. Один из помощников мэра, временно исполнявший обязанности казначея, уже предупреждал Молли: все это, скорее всего, приведет к краху дела Брома. Трактир разорится.

— Он потеряет все, — осторожно сказал ей казначей.

Молли это не тронуло.

— Может быть, если бы он не потерял семью, то не потерял бы и все остальное.

Но для этого Бром Данн должен был бы быть другим человеком — а Молли уже давно разучилась на это надеяться. Ее дядя слишком долго держался на своих скудных «чарующих» ухмылках, горстке приятелей и бесстыдном запугивании. Возможно, если бы он хоть когда-то получал по заслугам, нынешние меры и удар, который они нанесли, не выглядели бы столь сокрушительными. Но все сложилось иначе.

Пришло время ее дяде встретиться лицом к лицу с бумерангом судьбы. И то, что он сделает дальше с тем, что останется, определит, каким человеком он на самом деле является.

Бром махнул своей мясистой рукой, обводя пустой зал трактира:

— Ничего тебе тут больше не взять. Так что не заходи под мою крышу. Убирайся.

Выпрямив спину, Молли решительно пересекла зал и положила папку с бумагами прямо на стойку. Бром скривился, глядя на нее, но даже не потянулся открыть или прочитать.

— Это что еще? — оскалился он. — Забираешь у меня заведение? Продаешь меня с потрохами? Или это еще одно твое тупое вранье?

— Все написано здесь. Все официально, — ответила Молли, стараясь держать голос ровным. — Первая санкционированная встреча с девочками — на следующей неделе, в ратуше. За ней лично будет присматривать мэр, так что советую помыться и выглядеть прилично.

Бром презрительно фыркнул:

— Не нужен мне мэр, чтобы увидеться с собственными дочерьми.

— Теперь нужен. Вот что бывает, когда не заботишься о своих детях, — яд ее голоса был таким жгучим, что даже сквозь пьяное упрямство Бром его уловил.

— Они мои девчонки! Слышишь?! Мои! — взревел он ей прямо в лицо.

Молли едва не задохнулась от его гнилого перегара.

— Тогда поступи правильно и стань лучшим человеком, — прорычала она. — Это единственный способ остаться в их жизни.

Сделав все, ради чего пришла, Молли повернулась к двери. Она не ожидала, что при всей своей массивности и пьянстве Бром окажется быстрее ее. Она почувствовала его движение раньше, чем услышала, и потому, обернувшись, дала ему схватить себя за плечо, а не вцепиться в волосы.

Бром резко дернул ее, стиснув руку и тряхнув так, что Молли едва удержалась на ногах.

— Это моя таверна! — взревел он. — Я ее построил, я ей управлял — и ты ее у меня не отнимешь!

— Да сгори ты в ней, хоть живьем! — выкрикнула Молли, теряя остатки самообладания.

Чем сильнее она пыталась вырвать руку, тем сильнее сжимались его пальцы. Рванув ее вперед, прямо к себе на грудь, Бром сунул свое лицо в ее.

— Неблагодарная сука. Я тебя приютил — кормил, одевал. Тебя вместе с родителями надо было закопать.

Ладонь Молли с хлестким звуком припечатала его щеку. Кожа ее пальцев зажглась болью.

— Да, стоило, — прошипела она и ударила его еще раз.

Из груди Брома вырвался звериный рык. Она успела приготовиться к его кулаку, но когда удар обрушился на ее челюсть, сила и боль захлестнули ее, выбив почву из-под ног. Он снова рванул ее к себе, удерживая одной лапищей обе ее руки, словно вытащенную на крючок рыбу, только затем, чтобы ударить снова.

Бром был уже не способен говорить. Его лицо наливалось таким кровавым багровым цветом, что стало почти фиолетовым, сияя яростью. Лицо Молли горело и ныло от его ударов, но она просто подняла голову, чтобы огрызнуться и презрительно усмехнуться. Больно было, но видеть его в таком состоянии, видеть этого зверя, доставляло ей такую злорадную радость, что она даже не думала о собственной безопасности. Это было глупо, и она могла слышать шипение ужаса от своего фэйри, но в этом безумии она находила свое особое удовольствие — видеть, каким человеком на самом деле был Бром, — и теперь это увидят все.

Они боролись по всей таверне, Молли пыталась вырваться и направиться к двери. Она отталкивала его, заставляя потерять равновесие, но его большие потные руки все время хватали ее и удерживали.

Именно тогда, когда настоящий страх стал пробиваться сквозь ее браваду, — дверь, которую она оставила приоткрытой, с грохотом распахнулась. Звук прогремел по пустой таверне, настолько ошеломив Брома, что он поднял голову.

Зловещее цоканье копыт эхом разнеслось по таверне.

Ты просто не умеешь делать все просто, пробурчал Белларанд. Ты взяла и втянула меня в это.

Бром заметно дрогнул, когда единорог опустил голову, направив свой длинный острый рог прямо к его груди.

Позволь мне, прошептал Белларанд в ее сознание, голос почти умоляющий, гораздо мягче, чем она когда-либо слышала. Позволь мне покончить с ним. Его кровь будет такой теплой на моем роге.

Молли ударила ногой Брома по стопе, и наконец чудовище отпустило ее. Она споткнулась назад, поспешив встать рядом с единорогом.

Она плюнула ртом, полным крови, на его грязный пол.

— Соблюдай условия, или мы вернемся.

Бром издал звук недоверия, но побледнел, когда Белларанд провел копытом по половицам.

— Прощай, дядя, — сказала Молли, хватая клок гривы Белларанда, и повернулась, чтобы уйти.

Солнце снаружи било слишком ярко, и Молли на мгновение заморгала во дворе, давая глазам привыкнуть. Она протерла их, чтобы облегчить жжение, определенно не для того, чтобы стереть слезы, которых не было.

Теплая морда прижалась к ее плечу.

Ты в порядке? спросил Белларанд.

— Да, — Молли положила руки на бедра и подняла лицо к небу. — Спасибо, что пришел меня спасти.

Это не составило труда. Ты же знаешь, как мне нравится наводить ужас.

Она хотела улыбнуться, но вспомнила о разбитом подбородке. Застонав, Молли прикоснулась рукой к лицу, чувствуя, как постепенно возвращается чувствительность. Губа точно рассечена, а челюсть болит при прикосновении.

Белларанд опустил свою огромную голову, чтобы осмотреть ее, и фыркающий смешок, похожий на ржание лошади, дунул ей в лицо.

Ох, у тебя большие проблемы.