Рассвет русского царства. Книга 6

Глава 20

Стоило нам покинуть крыльцо, оставив за спиной гудящую толпу и перепуганных бояр, как маски слетели. Ивана тут же передали на попечение нянек, которые увели его к детям Великой княгини. А мы, узким кругом «заговорщиков», прошли в ближайшее помещение и плотно закрыли за собой дверь.

Мария Борисовна подошла к столу и оперлась на него обеими руками, словно ноги отказывались её держать.

— Боже… — прошептала она, глядя в одну точку невидящим взглядом. — Что я наделала?

В её голосе звучал не страх, а скорее ужас от необратимости содеянного.

Я подошел ближе, но касаться её не стал.

— Ты всё правильно сделала, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно убедительнее. — Нам нужно было не допустить междоусобной войны. Они пришли сюда не договариваться, Мария. Они пришли брать своё силой. И у них это могло получиться, если бы ты промедлила хоть на миг.

— Но всё же… — подал голос митрополит Филипп. — Бросать в темницу Рюриковичей… князей удельных, — он покачал головой, и в жесте этом было столько сомнения, что мне захотелось встряхнуть его. — Я надеялся, что до этого не дойдёт. Грех это, хоть и вынужденный.

Алексей Шуйский, стоявший у окна и наблюдавший за суетой во дворе, обернулся.

— А какой у нас был выбор, владыко? — задумчиво произнёс Шуйский, скрестив руки на груди. — Отпустить их? И завтра получить штурм стен? Или того хуже, нож в спину Ивану Ивановичу?

— Никакого, — ответил Тверской за всех, подводя черту. — Теперь либо мы удержим власть железной хваткой, либо наши головы украсят пики на той же площади.

Мария Борисовна медленно выпрямилась. Она провела ладонью по лицу, стирая следы минутной слабости.

— Вы правы, — сказала она. — Жалеть будем потом. Сейчас нужно действовать.

Всего через час к воротам подлетела пятерка всадников. Бояре из войска Углицкого и Волоцкого. Видимо, те самые воины, которых мы так великодушно… или глупо, отпустили с площади.

Послы требовали аудиенции. Но всё сводилось к требованию немедленного освобождения князей и пустить их к Великой княгине.

— Гнать, — бросила Мария Борисовна, когда ей доложили о криках у ворот. — Никаких переговоров, пока их войско не присягнет моему сыну.

Ситуация оставалась крайне напряженной. И я с Шуйским решили не покидать крепость. Тверской, конечно, имел вес, но, как я уже говорил, Шуйский был тут своим. Что до меня, я просто боялся оставлять Алексея одного.

Ярослав же, с одобрения Марии Борисовны, собрал своих людей и отправился обратно на Девичье поле.

Оставшись в Кремле, мы с Шуйским поднялись на стену. Отсюда открывался вид на реку и дальний берег, где за Воробьёвыми горами угадывались дымы чужого лагеря.

— Думаешь, пойдут на штурм? — спросил Алексей, щурясь от закатного солнца.

Я покачал головой.

— Маловероятно. Сил у нас больше. И расположение армии у нас выигрышное. Преодолеть реку вброд в том месте, где стоит их армия, невозможно. А если использовать плоты… малыми отрядами у них просто нет шансов закрепиться на этом берегу. Мы их просто расстреляем из луков пока они будут плыть.

— Значит, осада? — предположил Шуйский.

— Не знаю, — ответил я. — Хорошо бы не допустить вообще сражения. Очень надеюсь, что Углицкий и Волоцкий одумаются.

— А вот я бы на это не рассчитывал, — сказал Алексей.

— Почему? — спросил я.

Он усмехнулся.

— А ты бы, будь на их месте, отказался от возможности сесть на престол?

Я ненадолго задумался.

— Знаешь, наверное, отказался. Ведь есть духовная грамота Ивана Васильевича. Мы защищаем его волю, — хоть я это говорил, сам прекрасно понимал, что мы подтасовали факты. Но сейчас надо было убрать из головы Шуйского любые сомнения в том, что мы делаем. И вроде бы слова о том, что мы стоим за правое дело, помогли в этом.

Ближе к вечеру, когда сумерки начали сгущаться над Москвой, я вспомнил о своём обещании. И перед ужином я направился в покои Марии Борисовны. Стража сообщила о моём прибытии и тут же я услышал голос Великой княгини.

— Пропустите!

Княгиня сидела на кровати, расположенной рядом с окном.

— Я пришел снять швы, — негромко сказал я, ставя саквояж на столик.

Она вздрогнула, словно очнулась от тяжелого сна.

— Да… конечно. Я помню.

Не буду описывать того смущения, что было на лице женщины, когда она, отослав служанок, ложилась на кровать и задирала передо мной юбку. Несмотря на то, что я видел её после родов, сейчас, в тишине спальни, это воспринималось иначе.

Но ничего интимного я не испытывал…

Поэтому я старался работать быстро, не глядя ей в глаза, а только на заживающую плоть. Пинцет, ножницы, аккуратное движение… и черная нить покидает тело.

— Потерпи, немного потянет, — предупредил я.

Когда я закончил и обработал место шва спиртом, она быстро оправила юбки и села на краю кровати, не глядя на меня. Её лицо пылало, но я старался делать вид, что не замечаю этого.

Я собрал инструменты, вымыл руки в тазу и уже направился к выходу, поспешив удалиться, чтобы не длить неловкость. Но у самой двери её голос остановил меня.

— Дмитрий…

Я замер, держась за ручку.

— Что мне делать, если они откажутся? — спросил она. — Если пройдут три дня, а Андрей и Борис не признают меня? Неужели… неужели мне придется их казнить? Или стричь в монахи силой?

Я медленно повернулся к ней.

— Ты и сама знаешь ответ, — сказал я. — Проявишь слабость, и я не берусь сказать, сколько проживут твои дети. Тебя же в первые дни отправят в монастырь, дорогу в который ты так хотела избежать. Ты же видела… — сделал я паузу. — Андрей и Борис пришли сюда править, и твой сын помеха. Помеха для того, чтобы их дети сели на престол после них.

— Но их же двое… А престол один и…

— Не могу сказать, какая у них договорённость меж собой. Может, просто поделят Московское княжество. Может, прав больше получит Борис и земель к своему наделу. — Я посмотрел на Великую княгиню. — Это у них надо спрашивать. Но суть это не меняет. Они пришли с армией, чтобы убрать тебя. А потом Ивана. И не думаю, что другая судьба ждёт Тимофея.

Она опустила глаза. Спустя некоторое время медленно кивнула.

— Я поняла. Иди.

Я вышел из её спальни и отправился в гостевую комнату, которая находилась в другом крыле дворца.

Ночью я спал на удивление спокойно. Видимо, организм, истощенный напряжением последних суток, просто выключился, отказавшись видеть сны.

Однако стоило мне лишь на миг вынырнуть из этого небытия, как дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

Я подскочил на постели, рука сама собой потянулась к кинжалу под подушкой.

На пороге стоял Алексей Шуйский. Его лицо было перекошено, волосы всклокочены, а кафтан застегнут кое-как.

— Нас предали! — выпалил он с порога, задыхаясь.

Сон слетел мгновенно.

— Что случилось? — я соскочил с кровати, босыми ногами на холодный пол.

— Ночью в порубе была резня, — быстро говорил он, пока я натягивал штаны. — Рынды бились друг с другом! Представляешь? Одни выполняли приказ Великой княгини, другие пришли освободить Рюриковичей.

Ему уже не надо было ничего говорить дальше. Я и так понял, что мои опасения касательно продажности рынд, выходцев из боярских семей, к сожалению, оказались верными. Я предупреждал сам себя, но не успел ничего сделать. Недооценил скорость, с которой золото Углицкого и Волоцкого делает своё дело.

Вот только теперь я мог запихать свои опасения себе в задницу. Ведь, чтобы не допустить этого, я ничего не сделал.

Одевшись за несколько секунд, я схватил пояс с оружием и повернулся к Шуйскому.

— Я так понимаю, они сбежали из Кремля? — спросил я.

— Да, — ответил Шуйский, вытирая пот со лба. — Ушли. Но что ещё хуже, Дмитрий… Часть полков с Девичьего поля на рассвете снялась с места и переправилась в стан Рюриковичей.

Я замер, застёгивая пряжку.

— Кто именно? — спросил я тихо.

— Костромичи и Муромцы, — выдохнул Алексей. — Владимирский сохранил верность нам.

Я выругался.

— Пиздец… А Пронский? Бледный?

— Стоят, — ответил Шуйский. — Пока стоят, но в лагере разброд. Люди не понимают, что происходит.

Я повернулся и посмотрел в глаза Шуйскому.

— Значит, к нам в дом пришла ВОЙНА.

И в его глазах читалось, что он пришёл к такому же выводу.

Мы с Алексеем Шуйским шли по переходам дворца.

У дверей в покои Марии Борисовны стояли мои дружинники.

— А вы чего здесь? — удивленно спросил я.

— Господин, — поклонились мне оба. — Менее часа назад к нам прибежала служанка с приказом от Великой княгини. Десятник тут же отправил нас сюда.

— Ничего не понимаю… а мне почему не сообщили? — спросил я.

— То мы не разумеем. Но, вроде как, Семен и Богдан собирались к тебе. Но никто не знал в какой из спален тебя искать.

Я скривился, поняв свою недоработку, и сделал жест воинам, чтобы они расступились и распахнули перед нами дверные сворки.

Ввиду обстоятельств, я не ожидал увидеть сонную женщину. Было очевидно, что она встала раньше нас.

Мария Борисовна стояла посреди горницы, одетая в траурное чёрное платье. На руках она держала маленького Тимофея. Младенец спал, не ведая, что творится вокруг.

— Вы долго, — произнесла она, не повысив голоса.

Мы с Алексеем замерли.

— Ты знаешь? — выдохнул Шуйский.

— Кормилица доложила ещё час назад, — кивнула Мария Борисовна, слегка покачивая ребёнка. — Шум у поруба был. Крики. Потом стихло всё. Я послала проверить… сказали, пусто там.

— И ты молчала⁈ — не сдержался я. — Почему не подняла тревогу сразу?

Она посмотрела на меня тяжёлым взглядом.

— А кого поднимать, Дмитрий? Тех, кто их выпустил? Я не знала, кто предатель. Может, стража у моих дверей? Может, рынды в коридоре? Я ждала вас.

Логика в её словах была, но от этого не становилось легче. Час… целый час форы у беглецов. За это время можно не то, что до лагеря добраться, можно полки в боевой порядок выстроить.

— Нужно немедленно ехать, — сказал я, шагнув к ней. — На Девичье поле.

Мария Борисовна прижала ребёнка к груди.

— Туда? Сейчас? Зачем? — Она покачала головой. — Тебе не кажется, что это безумие. А если армия дрогнула… если уже все полки перешли на сторону Углицкого и Волоцкого? — Она сделала паузу. — Здесь стены. Здесь мы продержимся… какое-то время.

— Не верю я, что князь Бледный переметнулся. Но если будем медлить, то ещё больше сил может перейти на сторону неприятеля. Ты нам нужна Мария Борисовна. Люди должны видеть тебя. Видеть, что Великая княгиня, матерь Ивана Ивановича, не прячется по углам. Что за нами правое дело!

Алексей поддержал меня.

— Он прав, княгиня. Мы всего лишь люди, а ты должна стать символом.

Когда он это сказал, я повернулся и посмотрел на Шуйского. Честно я не ожидал от него таких слов.

— Во как завернул, — улыбнулся я.

— Ага…

В этот момент дверь снова открылась, и в покои вошёл Михаил Тверской. Он был при оружии, в кольчуге под кафтаном, шлем держал в руке.

— Прекрасно, вы уже здесь! — с порога сказал он.

— Я так понимаю, ты тоже собрался на Девичье поле? — спросила Мария Борисовна.

— Да, — тут же ответил Тверской. — Кони оседланы. Сестра, надеюсь ты понимаешь, что тебе следует…

— Ехать с вами, — закончила за него мысль Великая княгиня. — Знаю, они, — показала она на нас ладонью, — только что об этом говорили.

— Вот и прекрасно. Ещё вчера я послал гонца за моей дружиной. Думаю, через неделю ещё восемь тысяч сабель будет с нами. Не будем тратить время, надо ехать.

Мария Борисовна посмотрела на брата, потом на меня. Взгляд её скользнул по спящему сыну. Она глубоко вздохнула.

— Хорошо, — сказала она.

Она повернулась к двери, ведущей в детскую.

— Анна! — позвала сестру. — Кормилица!

Из соседней комнаты тут же вышла Анна Тверская, и полная женщина-кормилица.

Мария Борисовна передала Тимофея сестре. Руки её на мгновение задержались, поправляя одеяльце.

— Запритесь, — приказала она. — Никого не впускать. Никого! — потом повернулась ко мне. — Охрану у дверей удвоить. НЕТ! Утроить! — повернулась к Шуйскому. — Надёжных людей всех в Кремль. Рынд всех из кремля выгнать. Они опозорили своё высокое звание.

— Будет исполнено, — кивнул Шуйский.

— Идёмте, — Мария Борисовна резко повернулась к нам, подбирая юбки. — Не будем терять времени.

Прежде чем мы успели выехать, меня нашли Богдан и Семен. Первому я приказал поступать в полное распоряжение Анны Тверской. Второго же взял с собой.

Москва на рассвете обычно гудела, как растревоженный улей. Скрип телег, крики водовозов, звон колоколов к заутрене… Но сегодня город словно вымер.

Мы ехали по пустым улицам. Лавки были наглухо закрыты ставнями, ворота дворов заперты на засовы. Редкий прохожий, завидев наш отряд, шарахался в подворотню, крестясь и пряча глаза.

Слухи. Проклятые слухи разлетелись уже по Москве.

— Узнали уже, — процедил сквозь зубы Шуйский, глядя на пустую торговую площадь. — Собаки… уже всё знают. Про раскол, про побег…

— Народ чует неладное, — отозвался Тверской, ехавший по правую руку от княгини. — Трусы.

— Они не трусы, — возразил я.

— Да? — с удивлением спросил Тверской. — И почему ты так считаешь?

— Это у нас есть армия, а у них кроме их домов ничего нет. Вот и защищают свои жизни так, как могут.

— Их долг взять оружие и присоединиться к нашей армии! — возразил Шуйский.

— Я бы с тобой согласился, если бы враг у нас был иноземный. Татары, литвины, поляки… Но сейчас наш, я подчёркиваю, наш враг — русские люди. Которым не оставляют выбора, кроме как сражаться друг с другом из-за того, что князья не могут поделить трон.

Мария Борисовна натянула поводья остановив лошадь.

— Опасные речи ты говоришь, Строганов.

— Прошу меня простить, — поклонился я. — Но правда редко бывает удобной.

Было видно, что со мной не согласны, но Мария Борисовна пресекла любые попытки продолжить этот спор. Она окинула меня нечитаемым взглядом, и мы продолжили путь. Молча.

В голове крутилась одна и та же мысль: «Надо было поднять этот вопрос. Надо было вышвырнуть этих рынд из поруба ещё вчера. Поставить своих, курмышских воинов. Они бы не продались».

Самонадеянность… Я положился на других, и теперь, как итог, мир катится в тар-тарары.

С другой стороны, я не собирался брать вину за это на себя. Это не я набирал рынд, не мне они подчинялись. По сути, с кого и надо спрашивать, так это с Шуйского. Вот только на него, где сядешь, там и слезешь.

Ещё издали, подъезжая к лагерю, я понял — дела плохи. Вместо ровных рядов шатров, вместо размеренного движения патрулей и дыма от сотен костров… я увидел дружины, сбившиеся в кучи. Слышалась брань, где-то ржали кони, кто-то орал пьяным голосом. Единого войска больше не было. Был сброд вооружённых людей, не знающих кому служить.

Атмосфера была, мягко говоря, тревожной.

Мы проехали через внешние посты. Нас пропустили без вопросов, но взгляды, которыми нас провожали стражники, мне не понравились. В них не было почтения. Было любопытство, страх и… ожидание.

У шатра главного воеводы было чуть спокойнее. Здесь стояли дружинники князя Бледного, и они держали строй.

Князь вышел нам навстречу. И я впервые видел его таким. Всегда уверенный, даже надменный, сейчас он выглядел постаревшим лет на десять.

Он не поклонился, как того требовал этикет. Просто кивнул Марии Борисовне и глухо произнёс.

— Прибыли…

— Что здесь происходит, Андрей Фёдорович? — спросила княгиня, не спешиваясь.

Бледный сплюнул в сторону.

— Беда происходит, матушка-княгиня. Беда.

Он махнул рукой, приглашая нас войти в шатёр. Разговаривать при солдатах было нельзя.

— Говори, — потребовал Шуйский, едва полог шатра опустился за спиной последнего из нас. — Сколько?

Бледный тяжело опустился на складной стул, который жалобно скрипнул под его весом.

— Двадцать две тысячи, — выдохнул он. — Может, чуть больше.

— Было тридцать, — напомнил Тверской. — Где остальные?

Тесть поднял на нас тяжёлый взгляд.

— Ушли. Ночью. — Он провёл ладонью по лицу. — Костромичи и Муромцы. Почти восемь тысяч сабель. Тихо снялись. Даже костры не гасили, чтоб вид сделать, что на месте. А когда мы опомнились, было уже поздно.

— И ты их пропустил? — голос Марии Борисовны дрогнул от негодования. — Восемь тысяч человек переправились через реку под твоим носом, и ты ничего не сделал⁈

Это катастрофа. Если у Углицкого и Волоцкого было десять тысяч, а теперь к ним прибавилось ещё восемь… силы сравнялись. Паритет. Самое страшное, что могло случиться. Теперь любая стычка может превратиться в кровавую мясорубку, где никто не победит, но все проиграют.

Михаил Тверской шагнул к Бледному, положив руку на рукоять меча.

— Ты воевода или пастух, Андрей⁈ — прорычал он. — Почему не остановил? Почему не ударил в спину? Трусость это или измена?

В шатре повисла тишина. Я видел, как лицо Бледного пошло красными пятнами. Он медленно поднялся.

— Ударил бы в спину? — переспросил он, глядя прямо в глаза Тверскому. — Своим же? Русским людям, которые просто уходят, а не идут на нас с мечом?

Он обвёл нас взглядом.

— Вы хоть понимаете, что бы началось? Ночная резня в лагере! Брат на брата! Суздальцы бы вступились за муромцев, владимирцы за своих… К рассвету от этой армии осталось бы дай бог половина, и та — в крови по колено. И с кем бы я тогда Кремль защищал? С мертвецами?

Тверской замер, сжимая челюсти. Сказать ему было нечего.

— Я выставил заслоны, когда понял, — продолжил Бледный, устало опускаясь обратно. — Успел удержать Владимирский полк. Они тоже уже собирались уйти. Но тех… остальных уже было не вернуть. Они переправились и соединились с авангардом Углицкого. Те их с хлебом-солью встречали, костры жгли на том берегу, как маяки.

— Значит, они знали, — пробормотал я. — Всё было оговорено. Побег князей и уход полков, это звенья одной цепи.

— Что теперь? — спросила Мария Борисовна. — Они нападут?

Бледный покачал головой.

— Сейчас — вряд ли. У них тоже неразбериха. Новые полки нужно принять, распределить… Но завтра или послезавтра, вполне могут. Теперь они чувствуют силу.

— Нам нужно вернуть контроль над оставшимися, — сказал я, нарушая молчание. — Андрей Фёдорович, собери воевод. Тех, кто остался. Прямо сейчас.

— Зачем? — мрачно спросил он.

— Затем, что Великая княгиня хочет говорить с ними, — ответил я, глядя на Марию Борисовну. — И не в шатре, а перед строем. Люди должны видеть её. Слышать. Иначе к вечеру у нас и половины войска не останется.

Мария Борисовна медленно кивнула.

— Собирай полки, воевода, — приказала она. — Я буду говорить. И молите Бога, чтобы меня услышали.

Бледный тяжело вздохнул, поднимаясь.

— Как прикажешь, матушка. Как прикажешь…

Он вышел, а мы остались стоять, слушая, как снаружи начинают трубить рожки, созывая людей на сбор. Звук этот, тревожный и резкий, летел над полем, и мне казалось, что это поминальный звон по нашему спокойствию.

— Дмитрий, — тихо позвала меня Мария Борисовна, когда остальные вышли вслед за Бледным.

— Я здесь.

— Если они не послушают… — она запнулась. — Если они потребуют выдать меня и сына головой Углицкому…

Я подошёл к ней вплотную, нарушая все правила этикета. Взял её руку в свою. На секунду я поймал себя на мысли, что из всех она подошла ко мне. Ни к брату, ни к Шуйскому, а ко мне.

Что это? Проявление чувств? Если так, то это плохо.

Я не собирался заводить шашни с Великой княгиней. Женщиной она была видной, да и разница в годах у нас была совсем ничего. Но, во-первых, у меня была Алёна и до этого дня я каждый день ждал письма от неё. А во-вторых… а его нет. Первое перевешивает все остальные в несколько раз.

Тем не менее, я понимал, что надо отыгрывать свою роль на полную.

— Тогда, я, мои пушки и мои люди защитят вас. Мы не отдадим вас. И сделаем всё, чтобы в своё время трон перешёл твоему сыну Ивану Ивановичу.

Она посмотрела на меня с такой надеждой, что у меня защемило сердце.

— Идём, — сказал я. — Пора.

Мы вышли из шатра навстречу двадцати тысячам вооружённых воинов, которые фактически решали судьбу не только нашу, но и всей Руси.