Рассвет русского царства. Книга 6

Глава 16

После стычки с Патрикеевым поминальный обед потек своим чередом. Бояре пили, ели, поминали Ивана Васильевича, но косые взгляды то и дело скрещивались над столами. Каждый прикидывал, к кому выгоднее примкнуть в новой раскладке сил.

Когда народ начал понемногу расходиться, разбиваясь на кучки по интересам и рангам, меня нашел Семён. Он стоял у входа, сжимая в руках шапку, и, завидев меня среди знати, почтительно поклонился. По его лицу было видно, что он чувствует себя неуютно в этих раззолоченных стенах.

Я отделился от группы бояр, обсуждавших предстоящие назначения, и подошел к нему.

— Господин, — тихо произнес он, оглядываясь по сторонам. — Согласно твоему приказу мы прибыли в Кремль. Обоз с нами, пушки тоже привезли. Стоим пока на нижнем дворе, ждем распоряжений.

— Добро, Семён, — ответил я. — Жди здесь, сейчас решим куда вас определить.

Оглядевшись, я заметил Михаила Тверского и Алексея Шуйского, которые стояли в нише у окна и о чем-то негромко переговаривались.

Я направился к ним.

— Алексей Васильевич, Михаил Борисович, — обратился я, прерывая их беседу. — Мои люди с Девичьего поля прибыли. Наша договорённость в силе? Найдётся место куда разместить моих людей?

— Разумеется в силе, — ответил Тверской. — Пушки тоже привезли?

— Да, на телегах лежат.

— Хорошо, орудия — это дело нужное, — сказал Шуйский важно. — И оставлять такие вещи без присмотра нельзя.

Он огляделся и, заметив неподалеку крепкого воина с витым поясом великокняжеского десятника, махнул ему рукой.

— Эй, Игнат! Подойди-ка сюда.

Воин тут же подскочил, звякнув шпорами.

— Слушаю, боярин!

— Вот что, — Шуйский указал на стоящего у дверей Семёна. — Видишь того человека? Это сотник боярина Строганова. — Шуйский неправильно назвал должность, но я его поправлять не стал. Сотник звучало солиднее, и отношение к Семену будет лучше, чем если бы его назвали десятником. Тем временем Алексей продолжал. — С ним обоз особый прибыл. Проводи их в казармы, что у северный ворот. Выдели места людям, а груз… груз под надежный замок и караул выставить. Головой отвечаешь, понял?

— Будет исполнено, Алексей Васильевич! — гаркнул десятник. — Всё сделаем в лучшем виде.

— И, Игнат, — добавил я, глядя ему в глаза. — Люди уставшие… в поле жили. Проследи, чтобы накормили сытно и баню истопили.

— Будет сделано, боярин, — кивнул он мне и поспешил к Семёну.

Я проводил их взглядом. Семён о чем-то переговорил с десятником, кивнул мне на прощание и скрылся за дверями. Одной заботой меньше.

Теперь предстояло ещё одно нелегкое дело.

Я нашел глазами митрополита Филиппа. Он стоял в окружении клира, раздавая какие-то указания. Дождавшись, пока он освободится, я подошел ближе.

— Владыко, — поклонившись, произнес я.

— Дмитрий? — он обернулся, и я легко заметил синяки под глазами. Было очевидно, что за прошедшие дни митрополит мало отдыхал, как в принципе и остальные. Вот только не стоит забывать про разницу в возрасте. Филиппу, если мне правильно подсказали, было шестьдесят три года. И по меркам пятнадцатого века это было почтительно много. — Что-то случилось? — спросил он. — Ты выглядишь мрачнее тучи.

— Случилось, владыко, но ещё вчера, — я тяжело вздохнул. — Во время того пожара… в порубе погибли двое. Они не чужие мне люди были. Мы росли вместе в Курмыше. Ванька и Марьяна.

Филипп нахмурился.

— А, те двое, что задохнулись… что-то такое припоминаю. Вроде как, ты просил их тела в ледник снести.

— Да. Я хотел бы попросить… — я замялся, чувствуя ком в горле. — Назначь кого-нибудь из священников. Нужно службу по ним провести. Отпеть по-христиански. Хорошие они были люди.

Митрополит посмотрел на меня с пониманием. В его глазах мелькнуло сочувствие.

— Понимаю, сын мой, — кивнул он, положив руку мне на плечо. — Смерть всегда трагедия, а уж когда свои уходят… Не беспокойся. Я распоряжусь.

Он подозвал молодого иеромонаха, что-то шепнул ему, и тот, поклонившись, исчез в боковом приделе.

— Жди у западный ворот через час, — сказал Филипп. — Там вас встретит отец Никодим. Он все устроит как надо.

— Спаси Христос, владыко, — искренне поблагодарил я.

— Иди с Богом, Дмитрий. И… крепись.

Прощание вышло тяжелым. Не было ни пышных речей, ни плакальщиц.

Мы собрались на окраине, у небольшой деревянной церквушки, прилепившейся к внешней стене Китай-города*.

(От авторов: Китай-город в Москве возник не позднее XIV века, как торговый посад за стенами Кремля. Первые лавки появились на месте нынешней Красной площади, которая тогда называлась Торг или Пожар (от слова «пожарище» — выгоревшее место). В конце XV века Иван III приказал перенести все торговые ряды из Кремля на Красную площадь. Это было практичным решением: в крепости становилось тесно, а купцы создавали шум и суету рядом с великокняжескими покоями.)

Погода, как назло, испортилась и небо затянуло серыми тучами.

Кроме меня, пришли Семён и еще трое дружинников, которые знали Ваньку с Марьяной еще по Курмышу.

Отец Никодим делал свое дело споро, но без суеты.

— … со духи праведных скончавшихся, душу раб Твоих, Спасе, упокой…

Всё происходящее было как в тумане. Не заметил я как закончилась служба, уже смотрю, как простые сосновые гробы, опускают в сырую землю.

Когда могильщики начали засыпать ямы, глухой стук земли о крышки гробов сильно бил по нервам. В тот момент я отвернулся, чувствуя, как щиплет в глазах… и это были не капли начавшегося дождя.

Когда холмики выросли, я подошел к священнику.

— Отец Никодим, — я достал из кошели горсть серебра и вложил в его сухую ладонь. — Благодарю за службу.

Он взглянул на монеты, потом на меня. Денег было много, гораздо больше, чем полагалось за простое отпевание.

— Щедро, боярин, — кивнул он. — Упокой Господь их души.

— Вот еще что, — я добавил еще несколько монет. — Кресты поставь добрые. Дубовые, чтобы стояли долго. И имена напиши. Четко, чтобы видно было, Иван и Марьяна Кожемякины. И не забудь подправлять, если время сотрет. Я проверю когда-нибудь.

— Сделаю, боярин. Слово даю, — серьезно ответил священник, пряча серебро в рясу. — Будут стоять как надо. И молиться за них буду.

Я кивнул Семёну.

— Возвращайтесь в казармы. Отдыхайте.

— А ты, Дмитрий Григорьевич? — спросил он.

— А у меня еще дело есть. В Кремле.

Обратная дорога в Кремль была нелёгкой. Дождь усилился, превращая пыль под копытами в липкую грязь.

Оставалось ещё одно последнее дело, которое надо было решить.

Ряполовские…

Я оставил коня на конюшне и направился прямиком в княжеские покои. Стража у дверей молча расступилась, пропуская меня.

Мария Борисовна была в своей опочивальне.

— Дмитрий? — она слегка удивилась моему появлению. — Я думала ты отдыхаешь после тризны.

— Не до отдыха пока, — я поклонился. — Дело есть. Неотложное.

Она жестом указала на кресло напротив.

— Садись. Говори.

Я сел, положив руки на колени. Собрался с мыслями.

— Я сейчас с похорон еду, — начал я. — Хоронил тех, кто погиб вчера в порубе.

Она никак не отреагировала, только бровь чуть дрогнула.

— Но я не об этом, — продолжил я. — Я о живых. О тех, кто сейчас в темнице сидит. О Ратиборе и Любаве Ряполовских.

Лицо Марии Борисовны мгновенно закаменело.

— Присаживайся, — она кивнула на стул напротив.

Я сел. Дерево скрипнуло подо мной. Мария Борисовна встала, подошла к окну.

— Давай прямо, — сказала она. — Какой бы мне ни приходилось жесткой быть в последние дни, у меня не было другого выбора.

Я нахмурился. Что-то в ее тоне заставило меня напрячься.

— В смысле, не было другого выбора? — переспросил я.

Мария Борисовна посмотрела на меня так, словно я был наивным ребенком, не понимающим правил игры.

— Этой ночью им принесли вино с ядом на основе белладонны.

— Что⁈ — я вскочил из-за стола, опрокинув стул. — Они же… они же…

Я осекся. Кричать было нельзя. Стены в Кремле имели уши, и не одни.

— Они же бабушка и дедушка! — я выразительно указал взглядом на ее живот, скрытый складками траурного платья. — Это кровь твоего ребенка! Как ты могла⁈

Мария Борисовна даже не вздрогнула. Она с холодом смотрела на меня снизу-вверх.

— Ты думаешь, я не знаю об этом? — с ледяной яростью спросила она. — Думаешь, я не лежала без сна, думая, что так неправильно? Что это грех? Но, прежде чем осуждать, скажи: какой у меня был выбор?

Она сделала паузу, давая мне время всё осознать.

— Тем не менее, — продолжила она, чуть смягчив тон, — Любаве было предложено уйти в монастырь. Я дала ей шанс. Сказала, что она может принять постриг, уехать в глухой скит, где никто и никогда не узнает ее имени.

— И? — выдохнул я.

— Она отказалась, — просто ответила Мария. — Она сказала, что не оставит мужа. Что клятву давала перед Богом быть с ним в горе и в радости, и в смертный час его одного не бросит. Она решила разделить участь Ратибора.

Я медленно опустился обратно на стул, который пришлось поднять. В голове всплыли события последних минут, когда я их видел живыми… Любава, что пыталась спасти сына, а потом смотрела на меня с такой ненавистью… и Ратибора, который дрался до последнего.

— Перед смертью, — голос княгини стал тише, — с моего разрешения им принесли хорошей еды. Мяса, хлеба, фруктов. И кувшин с вином. Отравленным вином. Их поместили в одну из дальних спален в казематах, которую окружали доверенные люди моего брата. Я дала им возможность уйти без позора. Не предавая их смерти на площади при народе. Не под топором палача, не на дыбе. Они ушли безболезненно, просто уснув в объятиях друг друга. Это все, что я могла для них сделать.

В комнате повисла тяжелая тишина.

— Их уже похоронили? — хриплым голосом спросил я.

— Да, — кивнула Мария Борисовна. — Рано утром, ещё до того, как началась служба по моему мужу.

— Как самоубийц? За оградой? — тут же спросил я.

— Нет, — она покачала головой. — Их души отпел священник. Я распорядилась. Хоть они сами выпили вино, но все же это была казнь. Вынужденная мера. Самоубийством это считаться не может, Бог видит их сердца и мою руку в этом.

Она замолчала и посмотрела на меня пытливо.

— Осуждаешь?

Я отвел взгляд, думая, что сказать. Осуждаю ли я? По-человечески, да, это чудовищно. Убить родителей своего любовника, деда и бабку своего ребенка. Но политически…

— Не знаю… — честно признался я, путаясь в мыслях. — Нет… по идее, я шел к тебе просить о снисхождении. Для Любавы, для Ратибора. Но я и сам понимал, что пощадить ты их вряд ли сможешь. Только сейчас я понял, что хотел переложить всё на твои плечи, но если смотреть на эту ситуацию со всех сторон, ты приняла единственное верное решение.

Мария Борисовна выдохнула, и плечи ее чуть опустились. Видимо ей нужно было услышать слова одобрения… в таком непростом выборе.

— Жаль их, — сказал я, глядя на пляшущий огонек свечи. — Они были достойными людьми. Ратибор был хорошим воином. А Любава… просто матерью.

— Поверь, и мне очень жаль, — тихо произнесла она. — Честно, не знаю, о чем я думала, когда связалась…

Она запнулась, не желая произносить имя Глеба.

— Я понял, о ком ты, — кивнул я.

Мария Борисовна судорожно вздохнула, прижав ладонь к груди.

— Это было похоже на наваждение. Словно меня и вправду околдовали. Я смотрела на него и забывала обо всём. И только сейчас, когда кровь пролилась, когда Иван лежит в гробу, я понимаю, какой опасности подвергла себя, — ее рука скользнула ниже, погладив живот с бесконечной, виноватой нежностью, — и свое дитя.

Она подняла на меня глаза, полные слез.

— Это было глупо, Дмитрий. Страшно глупо. Но теперь дороги назад нет. Мы сожгли мосты. Завтра митрополит Филипп проведёт службу и назовёт Ивана Великим князем Московским, и тогда у братьев моего погибшего мужа, у Андрея Углицкого, Бориса Волоцкого, Юрия Дмитровского и Андрея Меньшого, будет меньше шансов захватить власть.

— Ты думаешь, что они нападут? — спросил я.

— Углицкий и Волоцкий могут. И думаю они скоро придут сюда требовать своего.

— Своего? — спросил я. Как я не раз говорил, историю этих времен я знал плохо. Однако прекрасно помнил, что Иван III прославился тем, что объединил русские земли. Но как он это делал, я имел представление крайне слабое.

— Они были крайне недовольны политикой Ивана. И не стоит забывать про Лествичное право. Отец Ивана, Василий, попрал старые законы, и поставил над княжеством своего сына. Но Андрей Углицкий может потребовать возвращения, и тогда власть в княжестве перейдёт к нему. Сам понимаешь, что я этого допустить не могу.

Я ненадолго задумался. И понял, что в свете таких событий очень хорошо, что войско стоят рядом с Москвой. И если братья Ивана решатся на недоброе, у нас будет чем тут же ответить. Вот только… надо менять боярина Пронского, а поставить кого-то, кому можно верить.

— «Князь Бледный!» — пронеслась у меня мысль.

Я сделал зарубку на память обсудить этот вопрос с Марией Борисовной, ну а пока был вопрос куда важнее.

— А Иван Васильевич оставил завещание? — вдруг спросил я, вспомнив важную деталь. В истории, которую я знал, духовные грамоты были основой престолонаследия.

Мария Борисовна покачала головой.

— Нет, — ответила она. — Муж мой не думал, что так скоро умрет. Он был здоров, полон сил. Собирался жить долго, воевать Новгород, строить государство. О смерти он не помышлял, и духовную грамоту написать не успел.

— Это плохо, — сказал я. — Очень плохо. Без завещания, где черным по белому написано про передачу Великого княжения сыну и про регентство, у братьев развязаны руки. Как ты правильно сказала, они могут заявить права по старшинству рода, или просто сказать, что Иван не успел благословить сына.

В голове щелкнула опасная идея, но очень необходимая.

— Есть выход, — сказал я, глядя ей в глаза. — Дьяк мертв. Это, конечно, потеря, но в данном случае… — ухмыльнулся я.

— О чем ты?

— Подтвердить подлинность документов некому, кроме нас, — я наклонился ближе. — Надо позвать митрополита Филиппа. И самим состряпать грамоту. Духовную грамоту Ивана Васильевича. Задним числом.

Мария Борисовна удивленно вскинула брови.

— Подделать завещание Ивана?

— Да, — ответил я. — Напишем, что он передает трон Ивану Ивановичу, а регентство — тебе, до совершеннолетия сына. Митрополит заверит ее своей печатью, подтвердив, что исповедовал князя и принял эту бумагу на хранение. Скажи, кто посмеет спорить с главой церкви?

Княгиня несколько секунд смотрела на меня, обдумывая сказанное.

— Дьяк Василий Китай мертв, — продолжал я гнуть свою линию. — Больше некому сказать, писал князь что-то или нет. А печать у Филиппа наверняка найдется.

Взгляд Марии Борисовны стал жестким.

— Это хорошая мысль, — медленно произнесла она. — С такой бумагой притязания братьев Ивана в глазах людей будут необоснованными.

Она решительно поднялась и подошла к двери, где дежурил стражник.

— Эй! — окликнула она его. — Немедля пошлите за митрополитом Филиппом. Скажите, дело особой важности. Пусть бросает всё и бежит сюда.

— Будет исполнено, княгиня! — ответил рында.

Мария Борисовна вернулась к столу. Она посмотрела на пустой лист пергамента и стоящую перед ней чернильницу, словно само провидение толкало нас к этому шагу.

— Мы напишем историю сами, — сказала я, подбадривая Марию Борисовну.

Митрополит Филипп явился быстро. Мы не прождали и четверти часа, как дверь в покои Великой княгини бесшумно отворилась, и владыка скользнул внутрь.

Филипп выслушал внимательно, не перебивая. Лишь когда я закончил, он тяжело вздохнул и перекрестил лоб.

— Грех это, Дмитрий. Великий грех — подделывать волю покойного.

— А междоусобная война не грех? — парировал я. — Сколько душ загубим, если братья Ивана начнут престол делить? А они начнут, владыко. Ты это знаешь лучше меня.

Митрополит помолчал, разглядывая пляшущий огонёк свечи. Потом поднял на меня глаза.

— Твоя правда. Меньшее зло во спасение от большего. Да и сам я, признаться, оплошал. Должен был настоять на духовной грамоте ещё при жизни государя.

Он подошёл к столу, отодвинул стул и сел, беря в руки перо.

— Писать буду я, — сказал он, пробуя острие ногтем. — Почерк у меня схож с Ивановым. Да и руку я набил на переписке с ним.

Мы склонились над столом. Мария Борисовна диктовала основные положения, а мы с Филиппом облекали их в нужные юридические формулировки.

«Во имя Отца и Сына и Святого Духа… Се аз, смиренный раб Божий Иван, пишу грамоту душевную…» — скрипело перо по шершавой поверхности пергамента.

Суть выходила следующая. Вся полнота власти над Московским княжеством и великим столом переходила к старшему сыну, Ивану Ивановичу. В случае же кончины государя до совершеннолетия наследника, регентом и опекуном назначалась мать его, Великая княгиня Мария Борисовна.

Тут возникла заминка. Нужно было указать, кто будет представлять интересы государя в Боярской Думе.

— Пиши Алексея, — не подумав, сказала Мария Борисовна.

— Нельзя, — возразил я. — Не поверят. Иван Васильевич, Алексея, мягко говоря, недолюбливал. Знал, что тот слаб на хмельное. Если мы впишем его имя в завещание, любой боярин сразу почует подвох.

— Кого тогда? — нахмурилась княгиня.

— Василия Фёдоровича, — предложил Филипп. — Или Андрея, брата его. Они были в фаворе у покойного.

— Но они же мертвы! — воскликнула Мария.

— Вот именно! — я щёлкнул пальцами. — Это придаст документу достоверности. Иван писал грамоту, когда они были ещё живы. Он рассчитывал на них. А то, что они погибли вместе с ним, трагическое стечение обстоятельств, которое развязывает тебе руки. Ты, как регент, вольна назначить замену выбывшим душеприказчикам. И вот тут-то на сцену и выйдет Алексей.

Мария Борисовна посмотрела на меня с нескрываемым уважением.

— Хитро, Строганов. Очень хитро.

Филипп кивнул, соглашаясь, и перо снова заскрипело.

Когда последняя буква была выведена, мы отложили перо.

— Слишком свежо, — заметил я. — Бумага должна выглядеть так, словно лежала в ларце хотя бы пару седмиц.

Я взял со стола песочницу и щедро посыпал лист мелким речным песком. Подождал минуту, стряхнул. Чернила впитались, но всё равно выглядели слишком ярко.

— Свечу, — скомандовал я.

Мария Борисовна пододвинула массивный подсвечник. Я осторожно взял пергамент за края и начал водить им над пламенем, на безопасном расстоянии. Жар сушил чернила, заставляя их тускнеть, а сам пергамент приобретал едва заметную желтизну и жесткость, свойственную старым документам. Главное было не передержать, чтобы не подпалить края.

Через несколько минут работа была закончена. Документ выглядел вполне убедительно. Оставалось самое главное.

Филипп достал из складок рясы тяжёлую печать на шнурке, которую сняли с тела Ивана Васильевича. Накапал красного воска и прижал печать.

— А подпись? — спросил я. — Князь всегда подписывал сам.

Митрополит вздохнул, перекрестился ещё раз и, взяв перо, размашистым движением вывел: «Князь Великий Иван».

— Прости, Господи, прегрешения наши вольные и невольные, — прошептал он, откладывая перо.

Мы переглянулись, понимая, что другого пути у нас нет.