Проклятый Лекарь. Том 9

Глава 22

Партия ещё не окончена.

Эти слова повисли в воздухе между нами, как диагноз, который пациент отказывается принимать. Вот бывают такие моменты, когда врач говорит: «У вас рак», а человек улыбается и спрашивает: «Это шутка, да?» Вот и Дубровский сейчас смотрел на меня с таким же выражением, как будто ждал, что я рассмеюсь и признаю своё поражение.

Не дождётся.

Князь стоял у капсулы с Петром Бестужевым, его пальцы касались панели управления. Я видел, как подрагивает его указательный палец над красной кнопкой. Классическая поза шантажиста: одно движение — и заложник мёртв.

Пётр Бестужев плавал в голубоватой жидкости стазиса, как образец в формалине. Его лицо было безмятежным: никаких признаков страдания, никакого осознания происходящего.

Датчики на капсуле мерно мигали: пульс 60, давление 120/80, сатурация 98 %. Идеальные показатели.

Интересно, сохранилась ли у него мозговая активность? Длительный стазис — штука непредсказуемая. Можно вытащить человека живым, но с атрофией коры (отмиранием клеток головного мозга) и интеллектом трёхлетнего ребёнка.

А можно — в полном сознании, с ясной памятью обо всём, что происходило вокруг, пока тело было парализовано.

Второй вариант, пожалуй, страшнее.

— Расскажи, как ты меня остановишь, не убив его? — Дубровский смотрел на меня с превосходством человека, который уверен, что держит все козыри. — Любое резкое движение — и молодой граф умрёт. Любая магическая атака — и капсула разгерметизируется. Любая попытка связаться с союзниками — и я активирую экстренное отключение.

Он помолчал, давая мне время осознать безвыходность положения.

— Ты станешь убийцей брата своей возлюбленной, доктор. Как тебе такая ирония? Некромант, который пришёл спасать, убил того, ради кого всё затевалось, — на его лице расцвела зловещая улыбка.

Я молчал. И просто оценивал ситуацию.

Расстояние до Дубровского — четыре метра. До капсулы — пять. До двери, через которую может ворваться подкрепление, — семь. Стрельцов стоял справа от меня, его рука всё ещё лежала на кобуре.

Кирилл находился слева. Конструкт застыл у пролома в стене, который сам же и создал, — неподвижный, как скала, ожидающий приказа. Костомар топтался позади, явно не понимая, почему мы остановились.

— Хозяин, — пробасил скелет, — чего мы ждём? Давай я ему башку откручу — и дело с концом.

— Тихо, Костомар, — бросил я.

Дубровский усмехнулся:

— Слушается как дрессированная собачка. Забавно. Великий некромант, а фамильяры у него как у студента первого курса. Скелет, который не понимает тактики. Призрак, который где-то потерялся. И костяная ящерица, которая…

Он осёкся. Огляделся. И добавил:

— Кстати, где твоя ящерица, доктор?

Хороший вопрос. Вопрос, который он должен был задать раньше.

Я позволил себе усмешку. Ту самую усмешку, которая появляется, когда противник делает ход, кажущийся ему гениальным, но на самом деле открывающий брешь в обороне.

— Знаешь, князь, — сказал я, медленно расправляя плечи, — ты задал неправильный вопрос. Не «где твоя ящерица». А «почему ты до сих пор разговариваешь, вместо того чтобы атаковать?»

Его глаза чуть сузились. Явный признак того, что я попал в точку.

— Потому что ты блефуешь, — ответил он, но в голосе уже не было прежней уверенности. — У тебя нет выхода. Ты пытаешься выиграть время.

— Выиграть время? — я рассмеялся. — Зачем мне время, князь? Всё уже решено.

Я сделал шаг вперёд. Дубровский напрягся, его палец завис над кнопкой. Я видел, как дёрнулась его челюсть. Как сжались скулы. Как в глазах вспыхнула ярость на долю секунды, прежде чем он взял себя в руки.

Жевательные мышцы сократились непроизвольно. Бруксизм (скрежетание зубами) — признак подавляемого гнева. Хорошо. Злой человек совершает ошибки. Мне нужны его ошибки.

— Ты блефуешь, — повторил Дубровский, но теперь это звучало как мантра, которую он повторял сам себе.

— Проверь.

Пауза. Секунда. Две. Три…

Его пальцы дрогнули над панелью. Я видел, как борются в нём два импульса: нажать кнопку и доказать серьёзность угрозы или подождать и попытаться понять мою игру.

Страх неизвестности. Самое мощное оружие в арсенале любого манипулятора. Дубровский не знал, что я задумал, и это пугало его больше, чем любая открытая атака.

Четыре секунды.

Пять.

И в этот момент я послал мысленный приказ.

«Нюхль. Сейчас».

Мой верный фамильяр атаковал снизу. Он прятался в тенях кабинета с того момента, как мы вошли. Дубровский искал его взглядом наверху, в углах, за мебелью, потому что люди всегда смотрят на уровне глаз или выше. Никто не смотрит под стол. Никто не ожидает атаки от существа размером с мышку.

Психология восприятия. Мозг фильтрует информацию, отбрасывая то, что кажется несущественным. Маленькое — значит, неопасное. Ошибка, которая стоила жизни многим.

Нюхль метнулся из-под обломков разбитого кресла, как выпущенная из пращи пуля. Его костяные лапы скребли по паркету, оставляя глубокие царапины — шшшрк-шшшрк-шшшрк — и этот звук был последним, что услышал Дубровский, перед тем как…

Челюсти сомкнулись.

Не на пальцах — это было бы слишком очевидно, слишком предсказуемо. Дубровский ожидал атаки на руку и был готов отдёрнуть её. Нет, Нюхль вцепился в запястье — в ту точку, где лучевая артерия (один из основных кровеносных сосудов руки) проходит ближе всего к поверхности кожи.

Костяные зубы, способные прогрызть сталь, прошли сквозь кожу, сухожилия и стенку артерии за долю секунды.

Дубровский вскрикнул.

Скорее от неожиданности, чем от боли. Хотя боль тоже была: разрыв артерии — это не царапина, это серьёзное повреждение с немедленной потерей крови. Гиповолемия (уменьшение объёма циркулирующей крови) начинается сразу же: сердце качает кровь, а она вытекает наружу вместо того, чтобы возвращаться.

Его рука дёрнулась от панели. Инстинктивное движение — отбросить источник боли. Нюхль отлетел в сторону, унося с собой кусок плоти, и приземлился на все четыре лапы, злобно щёлкая окровавленными челюстями.

Хороший мальчик. Очень хороший мальчик.

— Тварь! — Дубровский прижал раненую руку к груди. Кровь текла между пальцами, капая на паркет — кап, кап, кап — равномерно, как метроном. — Грязная тварь!

Он ударил по Нюхлю теневым импульсом — волной тьмы, сформированной из чистой ярости. Мой фамильяр отлетел к стене, врезался в штукатурку с неприятным хрустом, но тут же вскочил. Покачнулся — одна из костяных лап была выбита из сустава, — но устоял.

Крепкий малыш. Я им горжусь.

— Переговоры окончены, — констатировал я, формируя в руке сгусток некроэнергии. Знакомое ощущение — холод, концентрирующийся в ладони, тяжесть силы, готовой вырваться наружу. — Ты хотел узнать, как я тебя остановлю? Вот так.

Дубровский выпрямился. Его лицо исказилось. Маска цивилизованного аристократа слетела, обнажая лицо фанатика. Глаза горели тёмным огнём, губы кривились в оскале.

— Ты не понимаешь, во что ввязался, доктор, — его голос стал низким, утробным, как будто говорил не один человек, а несколько одновременно. — Ты хотел войны? Ты её получишь.

Он щёлкнул пальцами здоровой руки.

И тени ожили. Они хлынули отовсюду: отделялись от стен, от пола, от потолка, словно чернильные пятна, обретающие объём. Струились, переплетались, сливались в единый поток. И этот поток направлялся к дверному проёму.

Нет. Не к проёму. Из проёма.

Элитные охранники, которых конструкт нокаутировал по пути сюда, входили в кабинет. Те самые, которые должны были лежать без сознания в коридорах. Те самые, которых мы аккуратно обошли, решив, что они больше не угроза.

Их было много. Я насчитал пятнадцать, прежде чем сбился, ибо они продолжали входить, заполняя кабинет, как вода заполняет трюм тонущего корабля. Двадцать. Двадцать пять. Тридцать.

И их глаза…

О, тьма, их глаза! Были абсолютно чёрные. Ни белков, ни радужки, ни зрачков. Сплошная тьма, как провалы в бездну. Как дыры в реальности, через которые смотрит что-то чуждое и голодное.

Я видел подобное раньше. В своём мире, в своё время. Одержимость тенью — редкое и страшное состояние, когда тёмная сущность полностью подавляет человеческую личность, используя тело как марионетку.

Только тогда это были единичные случаи. Здесь их были десятки.

— Познакомьтесь с моим Теневым Легионом, — голос Дубровского звучал торжествующе. Он отступил к стене, прижимая раненую руку к груди, но в его глазах горело безумное удовлетворение. — Элита из элит. Лучшие бойцы Империи, прошедшие через мою обработку.

Он вскинул здоровую руку, и тени, окутывающие охранников, вспыхнули фиолетовым.

Я видел, как меняются их тела. Вены на шеях, на лицах, на руках вздулись, проступая под кожей тёмными линиями. Мышцы напряглись, сухожилия натянулись, как струны.

Он накачивал их теневой энергией, как спортсмена накачивают стероидами перед соревнованиями. Превращал обычных людей в берсерков — машин для убийства, не знающих страха, боли и жалости.

— Они уже не чувствуют боли, — подтвердил Дубровский мои мысли. — Не знают страха. Не остановятся, пока не умрут. Или пока не умрёте вы.

Пауза. Театральная, рассчитанная на эффект.

— Убейте их всех.

И они бросились вперёд.

Первые двое налетели на конструкт и отлетели назад, сбитые его могучими руками.

Удар был мощным: я слышал хруст рёбер даже сквозь грохот боя. Перелом как минимум трёх-четырёх рёбер, возможно — разрыв селезёнки от удара о стену. При нормальных обстоятельствах эти люди корчились бы от боли, не в силах сделать вдох.

Они встали. Просто встали и снова бросились в атаку, как будто ничего не произошло. Один из них бежал, держась за бок, из которого торчал осколок ребра, проткнувший кожу изнутри. Открытый перелом. Пневмоторакс (скопление воздуха в плевральной полости, сдавливающее лёгкое) был неизбежен: лёгкое должно было схлопнуться в течение минуты. Ему было всё равно.

Они не чувствовали боли. Буквально.

— Защитный периметр! — крикнул я, отступая к капсуле с Петром. — Не дайте им прорваться!

Стрельцов выхватил пистолет-пулемёт и открыл огонь — короткие, контролируемые очереди. Два выстрела, пауза, ещё два. Он целился в ноги, как учили: обездвижить, не убить. Нейтрализовать угрозу с минимальным ущербом.

Первый охранник рухнул: пуля раздробила коленную чашечку. Классическое огнестрельное ранение: разрыв связок, повреждение суставной сумки, мгновенная потеря подвижности.

Он упал. И пополз.

Пополз вперёд, волоча за собой бесполезную ногу, оставляя на паркете кровавый след.

— Твою мать… — выдохнул Стрельцов.

Кирилл вскинул руки, формируя световой щит. Золотистое сияние вспыхнуло в полумраке кабинета — яркое, чистое, обжигающее глаза после теневой тьмы. Щит развернулся полукругом, отбрасывая первую волну атакующих.

Теневые существа зашипели при контакте со светом. Я видел, как дымится их кожа в местах соприкосновения. Хорошо. Значит, у них есть уязвимость.

Но их было слишком много.

Они напирали на щит, как волны на скалу. Один падал, и на его место вставали двое. Кирилл скрипел зубами от напряжения: его лицо побледнело, на висках выступили капли пота. Ещё немного, и он потеряет сознание.

— Кирилл! — крикнул я. — Не держи щит! Атакуй!

— Но… я могу их убить!

— Они уже…

Не успел я договорить. Один из охранников прорвался сквозь щит: просто прошёл насквозь, несмотря на боль, несмотря на дымящуюся кожу. Его руки потянулись к горлу Кирилла.

Конструкт перехватил. Его рука сомкнулась на запястье охранника и дёрнула — резко, без усилия. Рука охранника оторвалась с влажным хрустом, как куриная ножка от тушки.

Охранник посмотрел на культю. Посмотрел на конструкт. И продолжил атаковать — одной рукой.

— Какого… — начал Стрельцов.

— Они не чувствуют, — перебил я. — Вообще ничего. Тень выжгла болевые рецепторы.

Костомар врубился в гущу врагов, размахивая костяным мечом. Клинок, созданный из его собственных рёбер, рассекал воздух со свистом и всё, что попадалось на пути.

— Хозяин! — проревел он, отсекая чью-то руку. — Их тут как грязи! Мы так долго не продержимся!

Он был прав. Их было слишком много. Они лезли и лезли, как тараканы из щелей, как крысы из канализации. На место каждого павшего вставали двое новых. И мы…

Мы сдерживались.

Стрельцов бил по ногам, потому что не хотел убивать. Кирилл использовал щиты, потому что боялся ранить. Даже конструкт ограничивался ударами и бросками, хотя мог разорвать любого из них пополам голыми руками.

Но тут….

Костомар, которому было глубоко плевать на этику и мораль, развернулся для широкого замаха. Его меч описал дугу и прошёл сквозь шею ближайшего охранника как сквозь масло.

Голова отделилась от тела.

Он постоял ещё секунду, как будто не понимая, что произошло. Потом ноги подогнулись, и тело рухнуло, дёргаясь в агонии.

Я замер.

Знакомое ощущение: холод в груди, там, где находился Сосуд Живы. Каждый раз, когда рядом со мной умирал человек, которого я мог спасти, но не спас, проклятие взимало плату. Отток энергии. Боль. Напоминание о моём долге.

Я ждал. Секунду. Две. Три.

Ничего.

Я заглянул внутрь себя: туда, где пульсировал Сосуд Живы. Никакого оттока. Никакой боли. Никакой реакции проклятия.

Словно рядом со мной не умер человек.

Потому что человек не умер. Потому что человека там уже не было.

Осознание пришло как удар. Тень не просто контролировала этих людей. Она выжгла их души. Полностью. До последнего проблеска сознания.

То, что стояло перед нами, — не одержимые, а ходячие трупы, управляемые чужой волей. Мясо и кости, приводимые в движение тёмной энергией.

Спасать было некого.

— Они мёртвые, — прошептал я. — Они уже мёртвые. Тень выжгла их души.

Стрельцов обернулся, не прекращая стрелять:

— Что⁈

— Там некого спасать! — я указал на обезглавленное тело.

Кирилл побледнел ещё сильнее:

— Но… но они двигаются… они…

— Это просто мясо! — рявкнул я. — Мясо, управляемое тьмой! Людей в этих телах больше нет!

Я набрал воздуха в лёгкие и заорал так, что услышали все:

— ОТСТАВИТЬ ЖАЛОСТЬ! ОНИ МЕРТВЫ! ОГОНЬ НА ПОРАЖЕНИЕ! РВИТЕ ИХ!

Пауза возникла на долю секунды. Момент осознания. Момент принятия.

А потом всё изменилось.

Конструкт перестал сдерживаться. Если раньше он работал как боксёр — точные удары, контролируемая сила, — то теперь превратился в мясорубку. Его следующий удар не отбросил охранника: прошёл сквозь него.

Рука конструкта, усиленная поглощённой магией, пробила грудную клетку насквозь. Я видел, как кулак входит в тело спереди и выходит сзади, унося с собой куски рёбер, лёгких, позвоночника. Классическое проникающее ранение, несовместимое с жизнью.

Раз.

Конструкт выдернул руку и схватил другого за голову. Его пальцы сомкнулись на черепе — я слышал скрежет ногтей по кости — и сжались.

Череп лопнул. Как переспелый арбуз. Содержимое брызнуло во все стороны. Конструкт даже не вздрогнул. Просто разжал пальцы и позволил обезглавленному телу упасть.

Два.

Двоих он схватил за плечи одновременно: одного левой рукой, другого правой. Поднял над полом, как тряпичных кукол. И рванул в разные стороны.

Три. Четыре.

Пять. Шесть. Семь.

Конструкт работал методично, как машина. Удар — труп. Захват — труп. Бросок — труп. Никаких эмоций, никаких колебаний. Просто уничтожение.

Мне стало почти жаль этих… существ. Почти.

Стрельцов перестал целиться в ноги.

Теперь его пули находили головы: точные выстрелы, один за другим. Двойное нажатие — бах-бах — и теневой берсерк падал. Ещё двойное нажатие — бах-бах — плюс один.

Разрушение мозга. Единственный надёжный способ остановить тело, которое не чувствует боли. Пуля в сердце — бесполезно: оно всё равно не бьётся нормально. Пуля в лёгкие — бесполезно: им не нужен кислород. Только мозг — командный центр, без которого даже магия тени не может управлять телом.

Кирилл отбросил щит. Вместо него он сформировал что-то новое: световые лезвия, вращающиеся вокруг него как смертоносный веер. Каждое лезвие было тонким, как бритва, и ярким, как молния. Каждое касание — и теневая плоть шипела, дымилась, отваливалась кусками.

Мальчик учился. Быстро учился. Война — лучший учитель, хотя и самый жестокий.

Костомар…

Костомар просто наслаждался.

— Наконец-то! — его череп скалился в жуткой усмешке, зелёные огоньки в глазницах горели ярче обычного. — А то я уже устал играть в гуманиста! Это же не люди, а мишени!

Его меч мелькал в воздухе, оставляя за собой шлейф из отсечённых конечностей и фонтанов чёрной крови. Голова — долой. Рука — долой. Нога — долой. Он даже начал напевать что-то себе под нос: какую-то древнюю боевую песню, которую я не слышал уже несколько столетий.

Бой превратился в бойню. Зачистку.

Через три минуты всё было кончено.

Тридцать теневых берсерков лежали на полу кабинета — вернее, то, что от них осталось. Куски тел, лужи крови, разбросанные органы.

Конструкт стоял посреди этого побоища, его руны медленно гасли. Он был покрыт кровью с ног до головы, но на его лице не отражалось ничего.

Стрельцов перезаряжал пистолет. Его руки не дрожали, но лицо было бледным. Он только что убил тридцать человек. Неважно, что они уже были мертвы: психологически это всё равно удар.

Кирилл сидел на обломках стола, тяжело дыша. Его световые лезвия погасли, энергия истощилась. Но в глазах горел новый огонь: огонь человека, который прошёл через испытание и выжил.

Костомар вытирал меч о занавеску. Точнее, о то, что осталось от занавески: она была изодрана в клочья, забрызгана кровью и прожжена в нескольких местах.

— Хорошая разминка, хозяин, — прокомментировал он. — Давненько я так не развлекался.

Я не ответил. Потому что бой был не окончен.

Дубровский всё ещё стоял у стены. Князь не участвовал в побоище.

Пока мы сражались с его Теневым Легионом, он отступил в угол кабинета, прижимая раненую руку к груди. Кровь продолжала течь: медленнее, чем раньше, но всё ещё опасно. Гемостаз (процесс остановки кровотечения) не наступил: рана была слишком глубокой для естественного свёртывания.

Он должен был ослабеть. Должен был потерять сознание от кровопотери. Гиповолемический шок (состояние, вызванное критической потерей объёма крови) развивается в течение нескольких минут при таком повреждении.

Но он стоял. Стоял и смотрел на меня с улыбкой. С той самой улыбкой, которую я уже научился ненавидеть: улыбкой человека, который знает что-то, чего не знаю я.

— Впечатляюще, — сказал он. Его голос был слабее, чем раньше, но всё ещё контролируемым. — Я недооценил твоих… питомцев. Особенно большого.

— Сдавайся, — я шагнул к нему, формируя в руке сгусток некроэнергии. — Твоя армия уничтожена. Ты ранен. У тебя нет выхода.

Дубровский рассмеялся. Тихо, хрипло — смех человека, которому смеяться больно.

— Нет выхода? Доктор, я провёл двадцать лет, планируя этот момент. Ты правда думаешь, что я не предусмотрел непредвиденные обстоятельства?

Он отступил ещё на шаг. Его здоровая рука скользнула за спину. К поясу? К карману? К оружию?

Я не стал ждать. Некроэнергия вырвалась из моей ладони волной. Широкая, накрывающая весь угол, в котором прятался Дубровский. Уклониться невозможно.

Но он не стал уклоняться. А исчез.

Просто растворился в тени, как кусок сахара в воде. Одно мгновение он был там. Следующее — его не было.

Теневая телепортация. Я знал, что он владеет этой техникой, видел её в действии во время боя с Альтруистом.

— Слева! — крикнул Стрельцов.

Я крутанулся, выставляя защиту, и еле успел. Теневой кнут хлестнул по моему плечу, пробивая и щит, и пиджак, и рубашку, и кожу под ними. Острая, обжигающая боль, как будто кто-то провёл по руке раскалённым железом.

Дубровский стоял в трёх метрах слева от меня.

— Неплохая реакция, — прокомментировал он. — Для врача.

И снова исчез.

Справа. Удар. Боль. Я отскочил назад, но кнут всё равно задел бедро, распарывая ткань и плоть.

Сзади. Удар. Я развернулся, формируя щит, и получил удар спереди. Враг был везде и нигде одновременно.

Телепортация через тени. Самая опасная техника теневой магии. Противник не движется через пространство: он существует в нескольких точках одновременно, выбирая, где материализоваться.

Против такого невозможно защититься. Невозможно предугадать. Невозможно…

Стоп.

Я остановился. Перестал реагировать. Перестал отбиваться.

Телепортация через тени. Красивая техника. Смертоносная техника. Но у любой техники есть ограничения.

Первое: требует концентрации. Каждый прыжок — это расход ментальной энергии. Рано или поздно он устанет.

Второе: требует теней. Нет тени — нет телепортации.

Третье: выход из тени занимает время. Доли секунды, но всё же время. Между появлением и атакой есть окно.

— Кирилл! — крикнул я, уклоняясь от очередного удара. — Свет! Максимальный! Залей всю комнату!

Парень понял с полуслова. Его руки вспыхнули: ярче, чем раньше, чем когда-либо. Золотистое сияние хлынуло во все стороны, заливая кабинет, выжигая тени.

Дубровский материализовался в единственном углу, где ещё оставалась тень от опрокинутого шкафа. Его лицо исказилось от боли: свет жёг его так же, как жёг его марионеток.

— Тварь… — прошипел он.

Я не стал отвечать. Просто атаковал.

Костяное копьё — классика некромантии, первое боевое заклинание. Простое, надёжное, смертоносное. Копьё вылетело из моей ладони, как стрела из лука.

Дубровский поставил щит — теневой барьер, материализовавшийся из ниоткуда. Копьё врезалось в щит и…

Прошло насквозь.

Некромантия и теневая магия — родственные дисциплины. Обе работают с изнанкой жизни, с тёмной стороной реальности. Но некромантия старше. Глубже. Фундаментальнее. Архилич был древним, когда теневые маги ещё учились ходить.

Копьё пробило щит, как бумагу. Вошло в плечо Дубровского, пригвоздив его к стене.

Князь вскрикнул.

Я не остановился.

Второе копьё вошло в бедро. Третье — в другое плечо. Четвёртое, пятое, шестое — я пригвождал его, как энтомолог пригвождает бабочку к картону. Как инквизитор пригвождает еретика к столбу.

Приятная ирония.

— Хватит… — прохрипел Дубровский. Из его рта потекла кровь: я пробил лёгкое одним из копий. Гемоторакс и пневмоторакс одновременно. Дыхательная недостаточность через минуты. — Хватит…

Я остановился.

Мёртвый Дубровский бесполезен. Живой он представляет источник информации. И главное — ключ к освобождению марионеток.

Оглянулся.

Бой закончился. И это была наша победа.

Конструкт стоял неподвижно, ожидая приказов. Стрельцов держал пистолет наготове, но не целился: угрозы не было. Кирилл сидел на полу, едва держась в сознании. Костомар любовался своим мечом, как ребёнок любуется новой игрушкой.

— Хозяин, — пробасил скелет, — мы победили?

— Почти, — ответил я.

Подошёл к Дубровскому. Князь висел на костяных копьях, пригвождённый к стене. Из его ран текла кровь — много крови.

Я быстро оценил состояние. Гиповолемический шок — стадия два, переходящая в стадию три.

Без медицинской помощи он умрёт в течение нескольких минут. Может быть, раньше.

Но мне нужна была информация. И освобождение марионеток.

— Шах и мат, князь, — сказал я, глядя ему в глаза. — Отключай сеть. Освободи людей. Пётр ждёт твоего освобождения.

Дубровский поднял голову. На его губах запекалась кровь. В глазах была боль. Но улыбка…

Улыбка была торжествующей.

Моё сердце пропустило удар. Что-то было не так. Что-то было очень не так.

— Ты правда думаешь, что это конец? — прохрипел он. Каждое слово давалось ему с трудом: лёгкое было пробито, воздуха не хватало. Но он всё равно улыбался.

— Ты проиграл, — сказал я. Но уверенности в голосе стало меньше.

— Ты смотришь на меня, доктор, — продолжил Дубровский. Его голос был почти нежным, как голос учителя, объясняющего простую истину тупому ученику. — А надо смотреть… за свою спину.

Пауза.

— Обернись-ка.

Я обернулся.

Кирилл стоял в трёх метрах от меня.

Секунду назад он сидел на полу, измотанный, истощённый. Теперь — стоял. Ровно, неподвижно, как статуя.

Его руки — те самые руки, которые минуту назад сияли золотистым светом, — были погашены. Не просто погашены: они излучали что-то тёмное.

А глаза…

Сплошная тьма, как у теневых берсерков, которых мы только что уничтожили.

— Кирилл? — нахмурился я. — Кирилл, ты меня слышишь?

Он не ответил. Не моргнул. Не шелохнулся.

Просто стоял и смотрел на меня пустыми провалами вместо глаз.

Движение справа.

Стрельцов.

Я повернул голову и увидел инквизитора.

Он поднимал пистолет. Не на врага. На меня.

Заражён тенью. Дубровский в последний момент выпустил их в мою команду.

— Стрельцов… — я отступил на шаг. — Капитан…

Он навёл ствол мне в грудь. Его палец лёг на спусковой крючок.

А потом я увидел конструкт. И понял, что всё пропало.

Творение доктора Мёртвого — наша главная боевая сила, машина, которая в одиночку уничтожила тридцать берсерков, — стояло неподвижно. Но что-то изменилось.

Руны на его теле — те самые руны, которые мерцали серебром, поглощая магию врагов, — теперь светились красным.

Цветом теней. Цветом Дубровского.