Проклятый Лекарь. Том 9

Глава 20

Это было настоящее произведение искусства. Похоже, что Мёртвый его ещё и усовершенствовал.

Кожа была покрыта странным узором. Сначала я принял его за татуировки, но присмотревшись, понял: это были рунические пластины.

Тонкие металлические пластинки, вживлённые прямо в дерму, образовывали сложный орнамент, покрывающий грудь, плечи, предплечья.

Я видел швы — аккуратные, почти незаметные — где пластины срастались с живой тканью. Биоинтеграция (процесс врастания имплантата в окружающие ткани) была полной: никаких признаков отторжения, никакого воспаления, никаких некротических изменений по краям.

Руны на пластинах мерцали тусклым серебряным светом — защитные символы, усиливающие структуру тканей. Я узнал несколько из них: «крепость», «отражение», «поглощение». Старые символы.

Броня, встроенная в само тело. Элегантное решение. И технически сложное — одно неверное движение при имплантации, и пластины отторглись бы, вызвав массивный сепсис.

Мёртвый был невероятно удачлив. И невероятно искусен. Теперь понятно, чем он занимался в наше отсутствие.

Но главное было в груди.

Я активировал некромантское зрение, погружаясь в энергетическую структуру конструкта. И едва не присвистнул от восхищения.

Это была сложнейшая схема, многоуровневая система каналов и резервуаров, которая превращала конструкт в нечто большее, чем сумма его частей. Ритуал прошёл на «ура»!

Основной контур проходил через все крупные кости — от черепа до пяточных костей — создавая структурный каркас для энергии. Вторичные контуры оплетали мышцы, обеспечивая им силу и скорость, недостижимые для живой плоти. Третичные — пронизывали нервную систему, заменяя электрические импульсы магическими.

И в центре всего этого — накопитель. Пульсирующее ядро, которое питало всю систему и могло, судя по расчётам, работать автономно несколько суток без подзарядки.

— Впечатляет, — признал я вслух. — Ты превзошёл себя, Мёртвый.

Патологоанатом расцвёл от похвалы:

— Ты ещё не видел главного, Святослав Игоревич! — он подбежал к голографическому экрану и вызвал какую-то диаграмму. — Сейчас объясню тактико-технические характеристики!

— Валяй.

— Физические параметры сначала, — Мёртвый ткнул пальцем в схему. — Сила захвата — примерно две тонны на квадратный сантиметр. Этого достаточно, чтобы раздавить стальную трубу или… ну… человеческий череп. Скорость реакции — ноль целых три сотых секунды, что в десять раз быстрее среднего человека. Регенерация тканей — минута на закрытие неглубокой раны, около часа на восстановление утраченной конечности.

— Регенерация? — я поднял бровь. — Это необычно для нежити.

— Потому что он не совсем нежить! — Мёртвый буквально подпрыгивал от возбуждения. — Накопитель в его груди содержит стволовые клетки, модифицированные для работы с некроэнергией. Когда ткани повреждаются, система автоматически запускает процесс восстановления, используя запасённые ресурсы. Это как… как саморемонтирующийся механизм!

Стволовые клетки. Недифференцированные клетки, способные превращаться в любой тип ткани. В сочетании с некромантией действительно изящное решение.

— Но главное не это, — продолжал Мёртвый, переключая экран на новую диаграмму. — Главное — магический резонанс.

— Поясни.

— Смотри, — он указал на схему энергетических потоков. — Рунические пластины в его коже — это не просто защита. Это поглотители. Они работают как губка: впитывают любую направленную на него магию — ментальные атаки, боевые заклинания, проклятия — и перенаправляют энергию в накопитель.

Я начал понимать:

— То есть чем сильнее его атакуют магией…

— Тем сильнее он становится! — Мёртвый закончил мою мысль с торжествующей улыбкой. — Поглощённая энергия преобразуется в кинетическую силу или дополнительную броню — в зависимости от ситуации. Идеальный таран против магов. Чем больше они пытаются его остановить, тем хуже для них!

Я смотрел на конструкт новыми глазами.

Это было не просто оружие. Это был противомагический танк. Машина, специально созданная для борьбы с чародеями. В мире, где магия была главным козырем в любом конфликте, такое существо меняло правила игры.

Мёртвый был гением. Это приходилось признать.

— Как тебя зовут? — обратился я к конструкту.

Конструкт склонил голову набок — удивительно человеческий жест для существа, которое никогда не было человеком.

— У меня нет имени, — сказал он. — Создатель называл меня «проектом» или «конструктом». Но это не имена. Это обозначения.

— Тогда я дам тебе имя позже, — решил я. — Когда всё закончится.

— Я буду ждать.

За моей спиной раздался скептический хмык.

Стрельцов. Инквизитор стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел на конструкт с выражением человека, которому предложили погладить ядовитую змею.

— И вы хотите выпустить это в город? — спросил он, не скрывая сомнений.

Я повернулся к нему:

— Это не «это», капитан. Не монстр и не чудовище, — я указал на конструкт. — Это скальпель. Очень большой и очень тяжёлый скальпель, которым мы вскроем нарыв в центре Москвы.

— Скальпель, который может раздавить человеческий череп двумя пальцами.

— Как и любой хирургический инструмент, он опасен в неумелых руках, — на моих устах играла лёгкая улыбка. — К счастью, руки у меня вполне умелые.

Стрельцов явно хотел возразить, но не успел.

— Кости у него широкие, спору нет, — голос Костомара раздался откуда-то из угла лаборатории. Мой верный скелет выступил из тени, его пустые глазницы были направлены на конструкт с выражением, которое я бы назвал профессиональной ревностью. — Впечатляющий экземпляр. Мускулатура, осанка, этот светящийся камушек в груди… Но харизмы — ноль. Абсолютный ноль. Я всё равно твой любимчик, да, хозяин?

Я подавил желание рассмеяться. Костомар, при всей его боевой эффективности, обладал характером капризного домашнего питомца. Появление «конкурента» явно задело его… ну, не чувства, потому что у скелетов нет чувств в традиционном понимании. Но что-то похожее.

— Ты незаменим, Костомар, — успокоил я его. — У каждого своя роль. Конструкт — таран. Ты — скальпель для тонкой работы.

— Хм, — скелет задумчиво постучал костяными пальцами по черепу. — Скальпель. Мне нравится. Звучит элегантно.

— Рад, что ты доволен.

— Но я всё равно буду за ним присматривать, — добавил Костомар, бросив на конструкт оценивающий взгляд. — Новички иногда совершают глупости.

Главный ангар базы «Северный форт» гудел как потревоженный улей.

Люди метались между машинами, грузили оборудование, проверяли оружие. Рёв моторов смешивался с командными криками, лязгом металла и гулом магических генераторов.

Организованный хаос военной мобилизации — зрелище, которое я видел сотни раз за свою долгую жизнь, но которое никогда не переставало впечатлять своей энергией.

Я поднялся на командную платформу и окинул взглядом происходящее.

Бронетехника выстраивалась в колонну: три тяжёлых БТР-а с магической защитой, два лёгких разведывательных броневика, один грузовик — специально модифицированный для перевозки крупногабаритных «грузов». Конструкт едва поместился в его кузов, и мне пришлось лично убедиться, что подвеска выдержит его вес.

На больших экранах, развешанных по стенам ангара, транслировалась картинка с городских камер наблюдения.

И эта картинка была пугающей. Марионетки пришли в движение. Тысячи людей — обычных с виду мужчин и женщин — покидали свои дома, офисы, магазины и двигались к центру города. Они шли ровным, размеренным шагом, с одинаковой скоростью, в одном направлении. Как армия муравьёв, повинующаяся единому инстинкту.

Они не атаковали. Не проявляли агрессии. Просто шли. И стекались к Мэрии.

— Создают живой щит, — прокомментировал Ярк, подходя ко мне. — Плотность толпы уже критическая. По предварительным оценкам — около десяти тысяч человек в радиусе километра от здания.

Десять тысяч невинных людей, превращённых в марионеток и используемых как щит. Как заложники.

— Они блокируют все подходы, — продолжал Ярк. — Тротуары, проезжая часть, дворы, переулки. Мы не сможем подъехать ближе, чем на полкилометра без того, чтобы…

Он не закончил фразу. Не нужно было.

Без того, чтобы давить людей.

Я стиснул зубы. Тот, кто стоял за всем этим — будь то Дроботов, Альтруист или кто-то ещё — знал, что делает. Он использовал мою главную слабость: невозможность причинять вред невинным. Проклятие, которое требовало от меня спасать жизни, не позволяло мне их отнимать.

Но он не знал, что я уже придумал обходной путь.

— Распределение сил, — сказал я, поворачиваясь к Ярку. — Группа прорыва: я, Кирилл, Светлана, Стрельцов, ты с лучшими бойцами. Плюс мои… специалисты.

— Костомар, Ростислав и большой новенький?

— Именно. Конструкт поедет в грузовике. Костомар и Ростислав — в моей машине.

Ярк кивнул:

— А здесь?

— Здесь остаются графы Ливенталь и Бестужев. Они будут координировать внешние силы — армейские подразделения, которые Ливенталь выбил через свои связи, и частную охрану Бестужева. Их задача — блокировать город, не пускать подкрепления Ордена и быть готовыми к эвакуации гражданских, когда мы отключим центральный узел.

— Если отключим, — поправил Ярк.

— Когда, — я посмотрел ему в глаза. — Не «если», командир. Когда.

Он выдержал мой взгляд. Потом медленно кивнул:

— Когда. Понял.

Хороший солдат. Знает, когда не спорить с командиром.

— По машинам через пятнадцать минут, — приказал я. — Последняя проверка снаряжения, пополнение боекомплекта, медицинские аптечки в каждую машину. И… — я помедлил. — Пусть все попрощаются с теми, с кем хотят.

Ярк понял. Молча козырнул и ушёл раздавать приказы.

Я спустился с платформы и направился к выходу из ангара. Мне тоже нужно было попрощаться.

Анна стояла у бронированного внедорожника, который должен был везти меня в бой. Она не плакала — не в её характере. Стальной стержень скрывался под её хрупкой оболочкой.

В этих глазах было многое. Страх — тщательно скрываемый, но всё же различимый для того, кто умеет смотреть. Решимость — готовность принять любой исход. И ещё что-то, чему я не мог подобрать названия. Что-то, что заставляло меня чувствовать себя… нужным.

Странное ощущение для того, кто тысячу лет был одинок.

Я подошёл к ней. Остановился в шаге — достаточно близко, чтобы чувствовать аромат её духов (что-то цветочное, неброское, дорогое), но не слишком близко, чтобы это выглядело неуместно. Мы были на людях. Десятки глаз наблюдали за нами — кто украдкой, кто открыто.

— Ты уверен, что это необходимо? — спросила она. Голос был ровным, но я слышал напряжение под поверхностью — лёгкую хрипотцу, которая выдавала сдерживаемые эмоции.

— Да.

— Там пятьдесят тысяч марионеток. Может быть, больше.

— Я знаю.

— И маг, который контролирует их всех. Который смог обмануть всю городскую верхушку. Который играл в свои игры годами, если не десятилетиями.

— Я знаю, Анна.

— И ты всё равно идёшь.

Это не было вопросом. Констатация факта. Она знала ответ ещё до того, как спросила.

— У меня нет выбора, — я позволил себе лёгкую улыбку — ту самую, которую она называла «самодовольной», но которая на самом деле была моим способом скрывать тревогу. — Кто-то должен разобраться с этим бардаком. А я, как оказалось, единственный человек в этом городе, который не работает на Орден. Или на тех, кто стоит за Орденом.

— Единственный некромант, — поправила она. — И единственный идиот, который лезет в самоубийственные операции.

— Это профессиональная деформация. Врачи вообще склонны переоценивать свои возможности.

Анна не улыбнулась в ответ. Её губы сжались в тонкую линию — признак того, что она пытается контролировать эмоции.

— Вернись.

Одно слово. Простое, прямое, без лишних украшений.

Но за ним стояло всё.

— Ты обещал, — добавила она, когда я не ответил сразу. — Тогда, в больнице. После того, как мы… После той ночи. Ты сказал, что позаботишься обо мне и о ребёнке. Ты дал слово. И я хочу, чтобы ты его сдержал.

Ребёнок.

Моя рука непроизвольно дёрнулась к её животу — едва заметное движение, которое я подавил в последний момент. Живот был ещё плоским, ещё не было никаких внешних признаков. Но я знал, что там, внутри, уже билось крошечное сердце.

Мой ребёнок.

Странная мысль. Тысячу лет я был уверен, что потомство — это для смертных. Что некроманту, тем более Архиличу, не нужны ни дети, ни семья, ни вообще какие-либо привязанности. Мы выше этого. Мы вне этого.

А потом я оказался в теле молодого врача, встретил женщину с железным характером — и всё полетело к чертям.

— Я не нарушаю слово, данное пациентам, — сказал я. — А ты и ребёнок — мои главные пациенты. Самые важные. Приоритет номер один. Так что да, я вернусь. Не потому что хочу или надеюсь. Потому что должен. Потому что у меня есть обязательства.

Анна смотрела на меня долгую секунду. В её глазах мелькнуло что-то, но она быстро спрятала это за маской спокойствия.

Потом кивнула. Коротко, по-деловому, как будто мы обсуждали расписание процедур, а не возможную смерть.

— Хорошо. Я буду ждать. И если ты не вернёшься… — она сделала паузу. — Я найду способ вытащить тебя оттуда. Даже если придётся штурмовать мэрию самой.

— Не сомневаюсь.

Она развернулась и пошла прочь, к зданию штаба, где её ждал отец и остальные. Ни слёз, ни истерик, ни драматических объятий.

Идеальная женщина для некроманта.

— По машинам! — разнёсся над ангаром голос Ярка.

Я запрыгнул в бронированный внедорожник. Костомар уже сидел внутри, устроившись на заднем сиденье с комфортом, который мог позволить себе только скелет — ему не нужны были подушки или ремни безопасности.

Ростислав — призрачный силуэт, едва видимый при ярком свете — парил где-то рядом, готовый нырнуть в тени в любой момент.

Аглая заняла место рядом со мной. Её лицо было бледным — телепатка всё ещё не восстановилась полностью после событий последних дней, но глаза горели решимостью.

— Готова? — спросил я.

— Всегда готова, — ответила она. Голос чуть дрогнул, но она справилась.

Кирилл и Светлана устроились в следующей машине. Стрельцов — в головном БТРе вместе с Ярком и его лучшими бойцами.

Колонна бронетехники медленно тронулась с места.

Ворота «Северного форта» распахнулись, выпуская нас.

Москва выглядела как декорация к фильму ужасов. Ленинградское шоссе — обычно забитое машинами даже в ночные часы — было пустым. Ни одного автомобиля, ни одного пешехода, ни одного признака нормальной городской жизни. Только фонари горели, освещая асфальт мертвенно-жёлтым светом, и светофоры продолжали переключаться по расписанию — красный, жёлтый, зелёный — хотя их сигналы давно потеряли смысл.

Автоматизм. Система продолжала работать, даже когда люди, для которых она была создана, перестали быть людьми.

Но это было не самое страшное. Самое страшное начиналось по сторонам дороги. Люди. Тысячи людей, стоящих на тротуарах как статуи в музее восковых фигур. Мужчины в деловых костюмах — некоторые с портфелями в руках, застывшие на полпути с работы домой. Женщины в вечерних платьях — видимо, возвращавшиеся из ресторанов или театров. Дети в пижамах — выдернутые прямо из кроватей, с игрушками, прижатыми к груди.

Все неподвижные. Все смотрящие в одну сторону. К центру.

Их глаза были открыты — широко, неестественно широко. Мидриаз (расширение зрачков) до предела, словно они пытались впитать как можно больше света. Но при этом — ни одного моргания. Рефлекс, который в норме срабатывает каждые несколько секунд, был отключен.

Их лица — пустые маски. Никаких эмоций, никакого страха, никакого понимания происходящего. Амимия (отсутствие мимики) как симптом полного отключения высшей нервной деятельности. Они не были в сознании — их сознание было… где-то в другом месте. Или нигде.

Марионетки. Куклы, чьи ниточки тянулись к невидимому кукловоду.

Я смотрел на них сквозь бронированное стекло, и мой медицинский опыт автоматически каталогизировал то, что видел.

Признаки обезвоживания: запавшие глаза, сухие потрескавшиеся губы, кожа с пониженным тургором (упругостью). Эти люди стояли здесь часами, не имея возможности попить.

Признаки истощения: некоторые покачивались на ногах, их мышцы дрожали от перенапряжения. Гипогликемия (низкий уровень сахара в крови) — они не ели с тех пор, как попали под контроль.

Признаки переохлаждения: многие были одеты не по погоде — в домашней одежде, в лёгких платьях, некоторые и вовсе босиком. Ночная температура опустилась до десяти градусов. Гипотермия (снижение температуры тела ниже нормы) — медленный убийца, который действует незаметно.

Эти люди умирали. Медленно, незаметно, но неуклонно. Каждый час, проведённый в этом состоянии, отнимал у них шансы на выживание.

Колонна ползла вперёд со скоростью пешехода.

Чем ближе мы подъезжали к центру, тем плотнее становилась толпа. Сначала люди стояли только на тротуарах, оставляя проезжую часть свободной. Потом начали заполнять и дорогу — сначала по краям, потом и посередине. А затем — везде, где только можно было поместиться.

Плотность росла в геометрической прогрессии. Сто человек на сто квадратных метров. Двести. Триста. Прямо на дороге.

— О, свет… — прошептала Аглая. Её руки сжались в кулаки. — Сколько их?

— По последним данным — около ста тысяч, — ответил я. — И это только те, кто добрался до центра. Ещё столько же идут со всех концов города.

— Мы не можем… мы не можем проехать через них.

— Не можем, — я наклонился вперёд, к верному водителю Сергею, из людей Ярка. — Стоп.

БТР впереди нас остановился. За ним — остальные машины.

Мы были в нескольких сотнях метров от точки, где плотность толпы становилась критической. Дальше пути не было — люди стояли так плотно, что между ними не протиснулся бы и человек, не то что бронированная машина.

— Давить? — спросил Сергей. Его голос был напряжённым, но профессиональным. — Приказ, доктор?

Я помолчал.

Соблазн был велик. Просто приказать водителю газовать вперёд, а там будь что будет. Это были марионетки, не люди, в каком-то смысле. Их сознание было подавлено, их воля порабощена. Можно ли считать их живыми в полном смысле слова?

Но я знал ответ. Да. Они были живыми. Их сердца бились. Их лёгкие дышали. И когда — не «если», а «когда» — мы уничтожим центральный узел, контроль над ними исчезнет. Они проснутся. И те, кто выживет…

Проклятие дёрнулось в моей груди, напоминая о себе. Сосуд Живы, и так просевший после последних боёв, не выдержит такого удара. Каждая смерть, которую я причиню даже косвенно, отнимет у меня силы. А силы мне ещё понадобятся.

— Нет, — сказал я. — Не давить. У меня есть другой план.

Я открыл дверь машины и вышел наружу.

Ночной воздух пах озоном и чем-то ещё — сладковатым, гнилостным. Запах массового скопления людей, которые стоят на месте уже несколько часов, не имея возможности ни поесть, ни попить, ни справить нужду.

— Кирилл! — крикнул я.

Мальчишка выбрался из своей машины и подбежал ко мне:

— Да, учитель?

— Помнишь, как мы работали в паре в больнице? Свет и тьма?

— Помню, — его глаза расширились от понимания. — Вы хотите…

— Именно. Ты создашь световую волну — мягкую, направленную. Она будет раздвигать толпу, как нос ледокола раздвигает льдины. Я добавлю ауру страха — на инстинктивном уровне, без ментального контроля. Их тела будут расступаться рефлекторно, даже если сознание всё ещё подчинено кукловоду.

— Это… это может сработать, — медленно сказал Кирилл. — Но нам придётся идти впереди колонны. Пешком.

— Верно.

— Это опасно.

— Тоже верно, — я положил руку ему на плечо. — Ты готов?

Кирилл сглотнул. Его лицо было бледным в свете фонарей, руки слегка дрожали. Страх. Естественная реакция на ненормальную ситуацию.

Но он кивнул:

— Готов.

Хороший ученик — храбрый ученик.

Мы шли впереди колонны. Кирилл слева от меня, я справа. Между нами было пространство шириной в несколько метров, достаточное для того, чтобы машины проехали.

Мальчишка держал руки вытянутыми перед собой, и от его ладоней исходило мягкое золотистое сияние. Свет волнами расходился вперёд, касаясь марионеток — и те отступали. Не быстро, не панически. Медленно, плавно, как растения отворачиваются от тени.

Я добавлял свою часть: аура страха, направленная не на сознание, а на базовые инстинкты. Миндалевидное тело (часть мозга, отвечающая за страх и тревогу) не подчинялось ментальному контролю, оно работало на более глубоком уровне, реагируя на угрозы раньше, чем сознание успевало их осознать.

И оно реагировало. Марионетки расступались перед нами, освобождая узкий коридор. Их тела — всё ещё неподвижные, всё ещё смотрящие в одну сторону — просто сдвигались, повинуясь древнему инстинкту «беги от опасности».

Тверская улица разворачивалась перед нами — некогда оживлённая артерия города, теперь превращённая в коридор из живых статуй.

Я видел знакомые здания: рестораны, магазины, офисы. Всё тёмное, всё пустое. Жизнь ушла отсюда, оставив только оболочки.

— Учитель… — прошептал Кирилл. Его голос дрожал от напряжения. — Я не могу… долго…

— Держись, — я увеличил поток своей энергии, частично разгружая его. — Ещё немного. Видишь? Мы почти у цели.

Впереди, в конце улицы, виднелось здание мэрии. Массивное, помпезное, оно возвышалось над окрестными домами как памятник имперским амбициям. Обычно его освещали прожекторы, подчёркивая архитектурные детали.

Сейчас оно было окутано фиолетовым сиянием. Магический купол накрывал здание как гигантский колпак. Защитный барьер, судя по характеру свечения. Достаточно мощный, чтобы выдержать артиллерийский обстрел.

— Вот чёрт! — выдохнул Стрельцов по рации. — Это что, силовой щит?

— Похоже на то, — ответил я. — Конструкт справится.

— Вы уверены?

— Для этого он и создан.

Колонна остановилась в переулке в зоне прямой видимости от мэрии. Дальше ехать было некуда — площадь перед зданием была забита людьми так плотно, что между ними не протиснулась бы и мышь.

Я прислонился к стене, переводя дыхание. Использование ауры страха в таком масштабе отняло больше сил, чем я рассчитывал. Сосуд Живы просел ещё на несколько процентов.

Так, теперь настала очередь разведки на месте.

Нюхль.

Мы уже достаточно близко, чтобы связь была ровной.

— Аглая, — позвал я. Телепатка стояла рядом, бледная и измотанная после ментального напряжения последних часов. — Мне нужна твоя помощь.

— Что нужно?

— Нюхль. Мне нужно видеть то, что видит он. Но сигнал слишком слабый — я не могу пробиться сам.

— Ты хочешь, чтобы я стала ретранслятором, — поняла она.

— Да. Это рискованно — враг может почувствовать прикосновение и попытаться атаковать. Но без информации мы идём вслепую.

Аглая помедлила. Я видел, как она взвешивает риски — профессиональная привычка телепата, который слишком хорошо знает, чем может закончиться контакт с чужим разумом.

Потом кивнула:

— Делай.

Мы забрались обратно в бронированный внедорожник, подальше от посторонних глаз. Аглая села напротив меня, закрыла глаза, положила ладони мне на виски.

Её прикосновение было прохладным и лёгким, как касание шёлка.

— Готова, — прошептала она.

Я потянулся к связи с Нюхлем.

Сначала — ничего. Статический шум, обрывки чужих эмоций, ментальный «белый шум» города, заполненного марионетками.

Потом — проблеск. Слабый, мерцающий, но различимый.

Аглая напряглась. Её брови сошлись на переносице, на висках выступили капельки пота.

— Есть… — выдохнула она. — Я его вижу…

Образы хлынули потоком.

Я видел глазами Нюхля. Канал вёл вглубь здания, петляя между этажами как кровеносный сосуд в теле гигантского организма. Нюхль двигался уверенно, следуя за магическим следом.

Мимо постов охраны. Тепловые сигнатуры человеческих тел, красно-оранжевые силуэты на тёмном фоне. Элитные марионетки в тактической броне — их тела были холоднее обычного, что указывало на замедленный метаболизм, характерный для глубокого ментального контроля.

Автоматическое оружие наперевес. Шлемы с опущенными забралами. Не обычные зомбированные гражданские, а военные или бывшие спецназовцы, судя по выправке и расстановке. Специально отобранные, специально подготовленные, специально усиленные магией. Элитная охрана для элитного преступника.

Нюхль полз дальше, стараясь не издавать лишних звуков.

Коридоры мэрии выглядели странно пустыми — как офисное здание после эвакуации. Обычно здесь работали сотни чиновников, секретарей, технический персонал. Сейчас — никого. Только охрана на ключевых постах и мерцающие экраны компьютеров, оставленных включёнными.

На некоторых экранах светились таблицы и графики. На других — электронная почта с непрочитанными сообщениями. На третьих — заставки с официальным гербом Москвы.

Обычный рабочий день, прерванный на середине. Люди просто встали и ушли, оставив свои дела незавершёнными.

Эвакуация? Нет, слишком аккуратно для эвакуации. При эвакуации бывает паника, бывает беспорядок. Здесь — просто… уход. Методичный, организованный.

Все сотрудники тоже стали марионетками. Все до единого.

Ящерица свернула в боковой канал, потом ещё в один. Система вентиляции здания была запутанной — десятки разветвлений, сотни решёток, километры металлических труб. Но Нюхль знал своё дело. Он следовал за магическим следом как гончая за запахом дичи.

И наконец — цель. Кабинет.

Нюхль выполз к решётке, за которой открывался вид на огромное помещение.

Кабинет мэра был именно таким, как я его и представлял. Роскошь, помпезность, показное богатство.

Огромное окно во всю стену, выходящее на площадь. Сквозь него был виден фиолетовый отсвет защитного купола и — далеко внизу — море человеческих голов.

На стене напротив окна — портрет императора в золочёной раме. Его Императорское Величество смотрел на комнату с выражением благожелательной строгости. Интересно, знал ли он, что творится в этом кабинете под его портретом?

И в кресле за массивным столом…

Аглая судорожно вздохнула. Её пальцы впились в мои виски с болезненной силой — я чувствовал, как её ногти оставляют полукруглые отметины на коже.

— Это… — прошептала она. — О, свет… что они с ним сделали…

Мэр Дроботов сидел в кресле. Точнее — то, что от него осталось.

Человек в кресле был похож на мумию из египетского саркофага. Высохшая кожа — жёлто-коричневая, как старый пергамент — обтягивала череп, делая видимыми каждую кость, каждый выступ. Скуловые дуги выпирали как лезвия ножей. Глазные яблоки ввалились в орбиты так глубоко, что их почти не было видно — только белки поблёскивали в тени надбровных дуг.

Руки лежали на подлокотниках без движения. Ногти отросли до неприличной длины, загибаясь как когти хищной птицы.

Он был жив — я видел слабое, едва заметное шевеление грудной клетки. Дыхание Чейна-Стокса (периодическое дыхание с паузами, характерное для терминальных состояний). Вдох… пауза… выдох… длинная пауза… вдох.

Но едва-едва. На грани. Между жизнью и смертью, в том пограничном состоянии, которое врачи называют «порогом».

Из его тела торчали трубки. Десятки тонких серебристых трубок, похожих на медицинские катетеры, только… другие. Они входили в вены на руках, в ярёмную вену на шее, в крупные артерии на бёдрах. Проникали сквозь кожу в местах, где обычно не ставят капельницы — в виски, в затылок, в область сердца.

Трубки уходили куда-то под пол, сливаясь в единый пучок, как корни дерева сливаются в ствол.

Они пульсировали в такт слабому дыханию Дроботова. Я видел, как что-то — светящееся, полупрозрачное — течёт по ним вниз. Жизненная сила. Магическая энергия. Сама сущность человека, выкачиваемая из его тела капля за каплей.

Живая батарейка. Источник питания для всей системы марионеток.

Дроботов не был кукловодом. Он был топливом. Человеческой электростанцией, которую эксплуатировали до полного истощения. Видимо, у него был какой-то особый дар, из-за которого выбрали именно его. Возможно, связанный с электричеством или регенерацией.

— Кто… кто тогда… — начала Аглая.

— Смотри дальше.

Нюхль повернул голову.

У окна стоял человек. Он смотрел на площадь, заполненную марионетками, и на его губах играла лёгкая улыбка. Спокойный, уверенный в себе. Одет с иголочки: дорогой костюм, безупречная причёска, запонки с бриллиантами.

Человек, которого я знал. Человек, которого знала вся страна.

Он обернулся — словно почувствовал чужой взгляд. Его глаза нашли вентиляционную решётку, за которой прятался Нюхль.

И улыбнулся. Прямо в лицо, словно знал, что за ним наблюдают.

Аглая вскрикнула и разорвала контакт. Её глаза, широко раскрытые от ужаса, уставились на меня.

— Это не Дроботов… — выдохнула она. — Он всё это время был там. Это…

— Князь Дубровский, — закончил я за неё. Мой голос был ровным, хотя внутри всё похолодело.

Князь Игорь Дубровский. Глава Тайной канцелярии. Человек, который официально отвечал за безопасность Империи. Человек, которому доверяли самые секретные операции, самую чувствительную информацию.

«Серый кардинал». Именно так его называли в определённых кругах.

И теперь я понимал почему.

По рации раздался голос Бестужева — он слушал нашу трансляцию из штаба:

— Дубровский⁈ Это невозможно! Он один из столпов империи!

— Именно поэтому, — ответил я. — Идеальное прикрытие. Кто будет подозревать главу Тайной канцелярии в заговоре? Он контролирует расследования. Он знает обо всех угрозах заранее. И может похоронить любое дело, которое приближается к правде.

— Но… но зачем⁈

— Это мы у него спросим. Лично.

Стрельцов рядом со мной побледнел. Инквизитор выглядел так, словно ему только что сообщили о смерти близкого родственника.

— Если это правда… — начал он.

— Это правда, — отрезал я. — Я видел его своими глазами. Точнее — глазами моего фамильяра. Князь Дубровский — кукловод. Он контролирует марионеток. Он стоит за Орденом Очищения. И он ждёт нас там, в кабинете, который считает своей крепостью.

Я встал. Открыл дверь бронированной машины.

— Выпускайте конструкт, — приказал я. — Мы идём на приём к «серому кардиналу».