Я зажат между двумя тонкими одеялами на промёрзшем полу этой больничной палаты, глаза закрыты, притворяюсь спящим, когда слышу тихий скрип двери, знакомое присутствие Эллы, входящей в комнату.
Далеко за полночь.
Она приносит с собой слабый запах чего-то слегка химического, что сбивает меня с толку, но что важнее: я чувствую её страх, пока она крадётся в пространство, всё вытесненное внезапным облегчением, когда она, без сомнения, замечает моё распростёртое тело.
Облегчение.
Я не понимаю.
Она облегчена, обнаружив меня спящим. Она облегчена, что ей не придётся разговаривать со мной.
Давление в груди усиливается.
Я слушаю звуки того, как она в темноте снимает обувь и одежду, размышляя, как лучше разбить тишину, готовясь к её удивлению — затем разочарованию — обнаружить, что я не сплю. Я даю ей момент, слыша знакомые звуки шелеста простыней. Я представляю, как она забирается на узкую больничную койку, укутываясь под одеяло, когда её эмоции без предупреждения меняются: она испытывает резкую, потрясающую волну счастья.
Каким-то образом это только пугает меня больше.
Элла не просто облегчена, тогда, но счастлива избежать меня. Она счастлива идти спать, не будучи потревоженной.
Моё сердце бешено колотится, ужас умножается. Я почти боюсь теперь что-либо говорить, зная, что звук моего голоса лишь спровоцирует разрушение её радости. И всё же, я должен поговорить с ней. Мне нужно знать, что происходит между нами — и я готовлюсь сказать об этом, когда слышу, как её дыхание меняется.
Она уже спит.
Я пролежал полностью одетый, погружаясь в темноту часами. Элла заснула за мгновения.
Я чувствую себя замороженным. Прикованным к этому холодному полу страхом, знакомые иголки и булавки оживая в конечностях.
Мои глаза распахиваются; я, кажется, не могу дышать.
Я не знал, что делать с ювелирной коробочкой в кармане. Боялся оставить её где-то, беспокоясь, что её могут потерять или обнаружить. Она остаётся со мной вместо этого, клеймя мою ногу своим присутствием, напоминая мне обо всём, что внезапно и пугающе потеряно.
Бессознательно я тянусь за совсем другим украшением, мои пальцы находят гладкий камень нефритового кольца в темноте, вещь, настолько ставшая частью меня сейчас, что я не могу вспомнить, как выглядит моя рука без него. Я прокручиваю холодный ободок вокруг мизинца в знакомом, повторяющемся движении, задаваясь вопросом, не было ли ошибкой все эти годы держать этот символ горя так близко к своей коже.
Кольцо было подарком от моей матери; это был единственный подарок, который я когда-либо получал в детстве. И всё же, воспоминания, связанные с этим предметом, такие тёмные и болезненные — напоминания в каждый момент о тирании моего отца, страданиях моей матери, предательстве моего деда—
Я часто хотел запереть эту память о моих измученных детских годах. Прикосновение к нему даже сейчас напоминает мне о версиях меня самого — шестилетнего, затем семи, восьми, девяти и так далее — которые когда-то отчаянно сжимали его, даже когда я кричал, взрывная боль растекалась по спине, снова и снова.
Долгое время я не хотел забывать. Кольцо всегда напоминало мне о жестокости моего отца, о ненависти, которая мотивировала меня оставаться в живых, хотя бы назло ему.
Более того, это всё, что у меня осталось от моей матери.
И всё же, возможно, это кольцо приковало меня к моей собственной тьме, этот символ бесконечного повторения, обречённый вызывать навеки агонии моего прошлого.
Иногда я боюсь, что буду заперт в этом цикле навсегда: неспособный к счастью, неотделимый от своих демонов.
Я закрываю глаза, сцены дня проигрываются, как на автоматической петле. Я, кажется, обречён переживать события вечно, выискивая в них ответы, доказательства чего-либо, что могло бы объяснить, что происходит с моей жизнью. И, несмотря на все мои усилия отогнать их, я вспоминаю голос Сэм, затем Кенджи—
Ты ничто иное, как бесчувственный, холодный нарцисс.
Надеюсь, ты знаешь, как тебе повезло, что Джульетта терпит твоё присутствие.
Меня тошнит от твоего отношения.
Меня тошнит от оправданий твоего дерьмового поведения.
Я просто не знаю, что она в тебе нашла.
Что она в тебе нашла?