Попаданка для чудовищ. Без права голоса

Глава 32

Айсвинг

Она заснула почти сразу после того, как свет в её груди угас, но ещё долго удерживал меня в кольце тепла, которого я не испытывал… я не знаю сколько лет. С тех пор как перестал быть человеком, наверное.

Я сидел на краю кровати и смотрел на неё — внимательно, будто пытался уловить любой сбой дыхания, любой дрожащий нерв под кожей. И каждый раз, когда она выдыхала, свет под её ключицей вспыхивал едва заметным золотым отблеском — и будто отзываясь, что-то дрожало и во мне.

Свет. Моя истинная. Два слова, которые я считал невозможными для чудовища, каким стал.

Я позволил себе коснуться её виска — медленно, едва-едва. Волосы мягкие, тёплые. Когда мои пальцы скользнули дальше, к щеке, из глубины её света словно прошёл отклик — тонкая волна тепла, как от дыхания живой воды. Она не проснулась… но почувствовала.

Конечно почувствовала. Связь теперь тянется между нами, как жила.

Я провёл пальцами по её плечу, по линии ключицы. Светлый знак там ещё тлел. Под моими пальцами он будто оживал, и на миг мне показалось, что я слышу, как этот свет… дышит.

Не привязывайся. Мысль была не моей — скорее воспоминание, старое, давнее, прожжённое в меня так же глубоко, как ледяная магия. Но оно не имело никакого веса рядом с тем, что я чувствовал, глядя на неё.

Я столько лет избегал всего тёплого, живого. Столько лет уверял себя, что так безопаснее для всех. И вот сейчас сидел здесь, у её постели, как сторожевой пёс, которому вдруг дали право дышать рядом с тем, что он охраняет.

Она пошевелилась, и я замер. Её рука, до этого сжатая в кулачок, расслабилась и легла ближе ко мне, пальцы почти касались моего бедра. Неосознанно, конечно.

Ты должен уйти, — сказал бы любой разумный человек. Я бы сказал это любому из живущих в этом доме. Но я… не мог.

Я осторожно наклонился ближе, всматриваясь в её лицо. Тонкая линия бровей, мягкие ресницы, дрожащие на вдохе губы. Даже во сне она выглядела так, будто мир вокруг её не заслуживает.

Я опустил ладонь ей на плечо — осторожно, медленно.

Моя рука будто жила собственной жизнью. Пальцы сами находили её кожу — сначала проводили по мягким прядям у виска, потом спускались к щеке, очерчивая линию, которую я уже знал на ощупь. Она дышала ровно… но я чувствовал, что уже не спит. Кажется, я сам и разбудил ее тем, что не могу остановиться.

Когда мои пальцы коснулись её шеи — лёгкое, едва ощутимое прикосновение — её дыхание дрогнуло. И в ту же секунду тонкая тёплая ладонь скользнула по моему запястью.

Я застыл, как пойманный порыв ветра. Свет метки вспыхнул слабым золотистым дыханием. Между нами прошла пульсация.

Я втянул воздух. Это было слишком. Я выдохнул, почти касаясь губами её виска, и прошептал:

— Прости, что мешаю тебе спать… Я не знаю, что на меня нашло.

Она не отдёрнула руки. Наоборот — пальцы скользнули выше, к моему предплечью, словно подтверждая, что она меня понимает.

И свет метки снова вспыхнул.

Я закрыл глаза. Этот свет был тихим, мягким… и от этого — смертельно опасным для меня.

Но я не мог отнять руку. И ловил себя на том, что мне этого… мучительно мало.

Ещё чуть-чуть — и я бы перестал сдерживаться вовсе.

Её ладонь всё ещё лежала на моём предплечье, тёплая, доверчивая, такая хрупкая… Свет между нами дрожал, звал, пульсировал в такт моему сердцу, которое давно забыло, что можно испытывать нечто подобное.

Я склонился к ней — медленно, будто боялся спугнуть дыхание.

И всё равно это случилось слишком быстро.

Мои губы коснулись её губ.

Осторожно. Как прикосновение инея к солнцу.

Но внутри меня в тот же миг развернулась буря — яростная, жадная, обжигающая. Я удерживал её, как удерживают шторм в ладонях: зная, что стоит отпустить — и он уничтожит всё.

Катрина тихо выдохнула мне в губы, как будто это был сон, может она и думала, что спит. Мягко. Невесомо. Свет вокруг вспыхнул сильнее, тёплый и живой, растекаясь от её груди по моей коже. Я почувствовал, как магия дыханием наполняет пространство — воздух стал плотным, дрожащим, будто перед грозой, когда весь мир замирает в ожидании удара молнии.

Я оторвался первым.

Почти задохнулся — не от страсти, а от её… близости, от того, как она смотрела на меня сквозь полуприкрытые ресницы, как будто всё ещё ощущала мои губы на своих.

Если бы я не отстранился сейчас — я бы уже не смог оторваться от ее розовых нежных губ, что она слегка приоткрыла. Так соблазнительно и нежно.

— Катрина… — выдохнул я так, будто её имя — последнее укрытие от тьмы. Смогла бы она когда-нибудь меня полюбить? Нам не суждено это узнать и от этого мое сердце разрывается от боли так же сильно, как и радуется тому, что я ее обрел.

Я не ожидал от нее ничего, но она тянулась ближе. Пальцы на моём запястье сжались крепче, и свет метки вспыхнул, будто соглашаясь с её желанием.

Мне пришлось закрыть глаза и втянуть воздух, чтобы не сорваться снова.

Потому что этот поцелуй был не слабостью, он был как приговор и для меня и для нее, пусть она еще этого и не понимала. Катрина стала истинной для двоих проклятых в этом доме. Одному богу известно, как мы будем жить после ритуала… Сейчас мне жить не хотелось. Я жаждил ощутить вкус ее нежных губ и провалиться в бездну, чтобы никогда не причинять ей боли.

Она даже не представляет, насколько опасно сейчас быть ко мне так близко.

Её грудь поднимается — медленно, ровно. Свет под её ключицей мерцает, как маленькое сердце, и я не удерживаюсь: тянусь пальцами, касаюсь этой линии… и почти стону, когда свет отзывается во мне.

Словно внутрь груди входит тёплая волна, пересекает рёбра, и моё собственное сердце подстраивается под её ритм. Синхронно. Идеально. Как будто кто-то аккуратно взял два разных пульса и соединил в один.

Я моргаю, ошеломлённый.

— Это… — голос хрипнет, сорванный, — слишком.

Слова выходят медленно, как будто я выдыхаю их через чужое дыхание. Потому что оно действительно уже не моё.

Она поднимает на меня взгляд — мягкий, доверчивый, непостижимый. Её пальцы скользят по моей руке, ложатся поверх моей ладони там, где свет касается кожи. И в ту же секунду связь сжимается, вытягивается, становится плотнее, будто узел, который тянет нас друг к другу.

Я всасываю воздух, пытаясь удержать хоть какое-то расстояние между разумом и телом.

Но она прижимается ближе.

Просто наклоняется — легко, естественно — как будто ей принадлежит это пространство между нами. Как будто я принадлежу ей. А я теперь принадлежу. Я хочу принадлежать. Хочу наслаждаться ее улыбкой, хочу целовать эти губы, хочу ловить нежный взгляд…

Я чувствую, как её сердце бьётся внутри моей груди. Чувствую её тепло под своей кожей. Чувствую её эмоции, тонкие, как нити света: удивление, осторожность… и тихую, трепетную нежность, которой я точно не заслужил.

Я закрываю глаза. Потому что если смотреть на неё — я сломаюсь окончательно.

— Катрина… — шепчу так, будто молюсь. — Это связь истинных. Полная связь. Такую обретают годами. Я не знаю, как ты это сделала, девочка. Но… Ты даже не понимаешь, что это значит для чудовища вроде меня.

Но она не отстраняется. Я ложусь рядом с ней, потому что чувствую, что она хочет и позволяю ей все.

Она тянется ближе, зарывается лицом в мою шею, и я не просто чувствую её дыхание — я живу им.

Её голова ложится мне на грудь. Мой пульс подстраивается под её. А свет между нами дрожит и льнёт к коже, будто хочет врастись глубже.

Я осторожно обнимаю её, и это почти разбивает меня пополам — от нежности, от страха, от ощущения, что если она сейчас уйдёт, я перестану существовать.

Потому что впервые за долгие годы у меня есть нечто невероятно ценное.

У меня есть она.

Я держал её так, словно она была чем-то невозможным — теплом, которого мне не полагалось. И всё же не отпускал.

Её дыхание касалось моей ключицы, свет под кожей всё ещё тихо пульсировал, притягивая меня ближе, заставляя забывать, кто я, что я, зачем в этом мире существует Хабон и почему мне запрещено чувствовать так сильно.

Я склонился к ней, провёл ладонью по её плечу — осторожно, будто она могла рассыпаться от слишком резкого движения.

Слова сами разорвали тишину:

— Я должен остановиться… — голос сел, стал грубее, чем хотел бы, — я и так чудовище, я не хочу вести себя, как монстр…

Мне даже не нужно было смотреть, чтобы почувствовать её реакцию. Тёплая волна доверия вспыхнула в груди — не страх, не сомнение. Она просто подняла голову, улыбнулась едва заметно и коснулась кончиками пальцев моего лица, как будто говорила: «я не боюсь».

Это было хуже любого удара.

— Маленькая… — прошептал я, закрывая глаза, потому что выдержать её взгляд было бы слишком. — Ты даже не понимаешь, что будет дальше. У нас нет никакого будущего. У тебя его нет… У меня, впрочем, тоже.

Свет между нами дрожал, тянул, будто хотел соединить нас окончательно — и я чувствовал, как теряю контроль. Не над силой — над собой.

Я вынужден был отстранился — медленно, почти с мучением — и сел рядом, опершись спиной о деревянную спинку кровати. Рука всё ещё лежала на её плече, потому что убрать её я бы не смог, даже если бы весь Хабон рухнул.

Я притянул её ближе, устроил у себя под рукой — как будто мог защитить от всего, хотя знал, что не могу даже защитить от собственной тьмы.

— Спи, — шепнул я ей в волосы. — Лучше спи, Катрина.

Она послушно улеглась на мне так естественно, будто делала это всю жизнь.

Я чувствовал её дыхание. Её лёгкую дрожь, когда тепло светлой магии проходило по коже. Её пульс, который снова начал совпадать с моим — медленный, спокойный, доверчивый.

И в какой-то момент её тело расслабилось, а пальцы, обхватывавшие мою рубашку, ослабли. Катрина заснула.

А я сидел неподвижно, как страж над огнём, который мог сжечь меня, если я поднесу руку слишком близко.

Но даже если бы знал, что это мой конец — я бы всё равно оставил её рядом.

Потому что впервые за годы ледяной службы и бесконечной сдержанности я не чувствовал себя чудовищем.

Я чувствовал себя живым.