Экзамен для чародея-2: Немое Заклинание

Глава 20 Ложь маркграфа и обман старой цыганки

Кристофа в приемной не оказалось. Удивленный, я выглянул в коридор, осмотрелся, но и там его не обнаружил. Тогда я задал вопрос о местонахождении Кристофа аистоподобному секретарю, но он только непонимающе потряс головой. Я задал тот же вопрос по-французски, и в ответ вновь увидел лишь трясущуюся голову.

Тогда я пальцем потыкал в тот стул, на котором сидел Кристоф, когда я прошел в кабинет маркграфа, и сказал:

— Майн фройнд… Во?

Возможно, я как-то не так построил фразу, потому что секретарь в третий раз затряс головой. Махнув рукой, я покинул приемную. Прошел по коридору до ближайшего холла, никого там не встретил и пошел в обратном направлении. Проследовал мимо караульных гвардейцев, оставил за спиной еще два пустых холла, дважды свернул направо, один раз налево и, наконец, понял, что заблудился.

Пожелай демон Румп сейчас меня отыскать, чтобы устроить хорошую драку, ему пришлось бы изрядно побродить по коридорам этого гигантского запутанного дворца. Если Кристофа еще не арестовали и не бросили в темницу, то вполне возможно, что он, точно также, как и я, просто заблудился в этих коридорных перипетиях, от которых голова шла кругом.

Не могу точно сказать, сколько времени я блуждал по дворцу. Встречные лакеи ни слова не понимали ни по-русски, ни по-французски, а караульные гвардейцы и вовсе отказывали вступать в разговор.

В конце концов в одном из пустых холлов я обнаружил раскрытое окно и попросту выпрыгнул на клумбу подле него, до полусмерти напугав садовника с огромными ножницами. Нацепив слетевшую треуголку, я отправился на поиски той коновязи, где мы оставили своих лошадей. Судя по всему, она находилась с противоположной стороны дворца, и я направился вдоль всего крыла, с некоторым удивлением заметив, что здесь становится на удивление людно.

Непрерывно прибывали всевозможные экипажи, из них выходили элегантные кавалеры и дамы в ярких нарядах. Экипажи тотчас же отъезжали, но им на смену немедленно являлись новые.

Вся вновь прибывшая публика шла туда же, куда направлялся я, и свернув за угол, я понял, что за странная сила их всех сюда тянула.

Прямо перед моими глазами возвышался эшафот. Рабочие уже закончили его сборку и удалились, и теперь наверху находился лишь высокий деревянный щит, к которому, как я догадался, осужденного на смерть должны были приколотить семидюймовыми гвоздями. Гвардейцы с пиками цепью окружили эшафот и не подпускали к нему никого ближе, чем на десять шагов.

А вся эта почтенная публика собиралась здесь, чтобы поглазеть, как человека изрубят на части. Сначала ноги, потом руки. А после и голову. Вот только не знала почтенная публика, что представление сегодня задержится. А может и вовсе не состоится, если у меня получится одолеть демона Румпа. А если не получится… Что ж, на нет и суда нет! Тогда мне уже не суждено будет узнать, что сталось с Глаппом, и сдержал ли Хардинер свое обещание в отношении Кристофа…

Интересно, я попаду в рай или в ад? В храм я хожу исправно, милостыню раздаю щедро, никогда не крал и не убивал подло… Если кого и приходилось шпагой проткнуть, так то не убийства ради, а чтобы жизнь свою сберечь. И потом всегда молитву читал — меня так батюшка научил.

«Ежели придется кого жизни лишить собственноручно, — говорил он, — то молись за душу его грешную, чтобы в ад не попала. Потому как коли по твоей вине душа его к богу не попадет, а прямиком к дьяволу отправится, то грех за то на тебе останется. А потом и сам в пекло угодишь! И черти тебя на сковороде чугунной тысячу лет жарить будут. А через тысячу лет сковороду поменяют, и заново жарить начнут!»

Такие вот сказки рассказывал мне мой батюшка на сон грядущий. Жутко интересные. От них не спать — от них по нужде хотелось.

Вспомнилось все это мне, пока я шел в обход эшафота, ища место, где мы оставили своих лошадей. Прибывшие на казнь еще не были в курсе, что она откладывается, и толпились поближе к эшафоту, чтобы иметь возможность рассмотреть мучения умирающего во всех подробностях. Есть в людях такая потребность: видеть, как умирает чужой ему человек. И чем мучительнее будет эта смерть, тем сильнее им хочется на нее взглянуть.

Уж не знаю отчего так. Наверное, людям хочется лично заглянуть в лицо смерти, чтобы при встрече узнать ее и попытаться спастись. А для кого-то это просто яркое зрелище, которое способно хоть как-то раскрасить его серые скучные будни…

Я уже почти протиснулся сквозь сгрудившуюся вокруг эшафота толпу, как она вдруг загомонила, зашумела, и я тут же замер. Напряженно обернулся. Толпа продолжала восторженно голосить, в воздух летели шляпы.

Со стороны дворца в сопровождении взвода гвардейцев к эшафоту шел Великий князь Ульрих. Был он не один, по левую руку его сопровождал одноглазый барон Маттиас Марбах, а по правую шел маркграф Хардинер. Чуть позади семенили герцогиня Иоханна и принцесса Фике. Вид у герцогини был довольно потрепанный, что меня вовсе не удивило, ведь не более часа назад я видел ее безмятежно спящей после загульной ночи.

Впрочем, принцесса София Августа Фредерика выглядела не многим лучше своей матери. И это было последствием не только бессонной ночи, но и того дикого ужаса, который до сих пор преследовал девушку буквально по пятам. Лицо ее было бледным и растерянным, опустошенный взгляд лихорадочно блуждал по толпе и старался не задерживаться на эшафоте.

Что⁈ Как⁈ Почему⁈

Я был сейчас растерян не меньше принцессы. Что здесь делает Великий князь? Что здесь делает Хардинер, гром меня разрази⁈ Мы же с ним только что договорились, что казнь Генриха Глаппа будет отложена, пока не состоится моя битва с демоном Румпом. Или Хардинер желает объявить об этом лично? Но для чего тогда здесь присутствует Великий князь и герцогиня с принцессой?

Все эти вопросы промелькнули у меня в голове в один миг. Я же стоял в полной растерянности и глазел, как гвардейцы раздвигают толпу, сгоняют мальчишек и нищих, облепивших высокую трибуну перед эшафотом, и как князь вместе со своим сопровождением входит на эту трибуну и садится на место прямо напротив деревянного щита на эшафоте.

Я непроизвольно отметил, что с той точки лучше всего наблюдать за казнью.

Но как же так? Почему? Неужели сейчас маркграф объявит, что казнь откладывается, а Великий князь после этого послушно оторвет от сиденья свой костлявый зад и снова удалится во дворец?

Я бы очень хотел, чтобы так все и случилось. Но вместе с тем понимал, что это было бы странно.

Когда князь Ульрих и все его сопровождение заняли своим места на трибуне, крики толпы постепенно стихли. Люди еще возились, торопливо обмениваясь перепутанными головными уборами, но уже не голосили.

Потом на эшафот резво взобрался крепыш в красном колпаке, скрывающем всю его голову. Только круглые отверстия для глаз чернели на ткани. Это был палач, в руках он держал увесистый топор на длинной рукояти. Толпа приветствовала палача громким криком, на который, впрочем, тот не обращал никакого внимания.

Водрузив топор на плечо, он проследовал к деревянному щиту и в ожидании остановился перед стоящим здесь же огромным чурбаком. На нем уже были разложены какие-то инструменты. С того места, где я находился, обзор был не очень хорош, но, кажется, там лежал увесистый молоток и охапка огромных гвоздей.

А затем над площадью пронесся протяжный вздох, когда толпа заметила направляющуюся к эшафоту процессию. Несколько вооруженных гвардейцев окружали укутанного в черный плащ Генриха Глаппа. На шее у него был надет широкий железный обруч, к которому крепились две короткие цепи. Двое дюжих парней в одежде простых горожан за эти цепи тянули обер-вахмистра к эшафоту. С лиц их не сходили улыбки.

Порой они замечали в толпе вокруг себя кого-то их знакомых и совсем по-свойски махали им руками. Люди им что-то громко говорили, они на это отвечали, после чего порой раздавались взрывы оглушительного хохота.

Настроение у толпы было самое что ни на есть праздничное. Я же наблюдал за этим действом с замершим сердцем. Я ждал, когда осужденного затащат на эшафот, а потом княжеский глашатай зачтет бумагу, из которой станет ясно, что казнь переносится.

Многие из толпы вздохнут с сожалением, от того, что зрелище, ради которого они сюда явились, не состоится в срок. Но многие будут с интересом наблюдать за лицом приговоренного — за тем, как луч вспыхнувшей надежды озарит его лицо. Всем будет хотеться увидеть, что чувствует человек, когда смерть, уже протянувшая к нему свою костлявую руку, вдруг отступает…

Между тем обер-вахмистра затянули цепями на эшафот, хотя он и не сопротивлялся. Но от того, что дюжие парни то и дело дергали цепи, да еще в разные стороны, Генрих на лестнице не удержался на ногах и упал вниз. Подвешенный за шею на цепях, он захрипел и затрепыхался, и может быть в итоге и задохнулся бы, если бы парни не догадались сойти с эшафота, подхватить приговоренного под руки и помочь ему взойти по лестнице.

Мне больно было смотреть на мучения этого достойного человека, несправедливо обвиненного в преступлении, которого он даже не совершал. Он просто хотел честно исполнить свой долг. И он его исполнил. И теперь за это должен был умереть лютой смертью.

Но я выторговал для вас несколько часов жизни, обер-вахмистр! А там, даст Бог, мы еще что-нибудь придумаем…

Вслед за приговоренным на эшафот торжественно взошел глашатай, с лицом, похожим на кабанье рыло. Горделиво приосанясь, он развернул длинный свиток и принялся крайне медленно зачитывать какой-то текст. Единственное, что я понял, что говорилось все это от имени Великого князя Ульриха.

Но я ждал реакции толпы. И внимательно следил за лицом герра Глаппа. Но ничего не менялось — толпа молчала, лишь легкий шепот витал над ней, а обер-вахмистр с равнодушным лицом смотрел на трибуну. Туда, где сидел Великий князь. И принцесса. Должно быть, он смотрел сейчас именно на принцессу, но поручиться за это я не мог.

Закончив свою речь, глашатай свернул свой свиток и покинул эшафот. А я не понимал, что происходит. Почему толпа не загудела, услышав известие о переносе казни? И почему герр Глапп никак не отреагировал на это? Он даже и бровью не повел. Это была просто железная выдержка человека, привыкшего смотреть в глаза смерти, или…

Или же казнь все-таки состоится прямо сейчас⁈

Один из парней, удерживающих в руках цепи Генриха, одним рывком сдернул с него плащ, и стало видно, что из одежды на нем ничего больше нет. Даже исподнего. Все тот же парень снял с его шеи железный обруч, затем его грубо схватили под руки и подтащили к деревянному щиту. В какой-то момент Генрих попытался вырваться — то ли утратив самообладание, то ли возмущаясь столь грубым отношением к себе со стороны простых горожан, которые явно даже не были дворянами.

Но его сопротивление словно бы и замечено не было. Его с легкостью прижали спиной к деревянному щиту, вставили запястья в специальные веревочные петли, свисающие сверху, а напоследок коротко ударили в живот, отчего обер-вахмистр вздрогнул и сразу же обвис на веревках.

В толпе послышался смех. Стоящий рядом со мной пухлый господин в богато расшитом камзоле, тоже засмеялся — тонко так, звонко. Противно. И я, недолго думая, врезал ему локтем по затылку. Пухлый господин тут же захлебнулся смехом, покачнулся и рухнул на булыжник. На него покосились, но помогать подняться никто не кинулся. Только принялись отпихивать его ногами, чтобы не мешался.

А я уже снова смотрел на эшафот и никак не мог поверить, что все это происходит на самом деле. Туда тем временем поднялся священник, быстро прочел какую-то лютеранскую молитву и задал Генриху вопрос. Тот не ответил, только глянул на священника исподлобья и покачал головой. Перекрестив его, священник отошел в сторону.

Тогда за дело взялся палач. Он прислонил к чурбаку свой топор, взял в руки молоток и один огромный гвоздь. Подошел к осужденному, кулаком растопырил ему пальцы на правой руке, прижал к ладони гвоздь и нанес тяжелый удар молотком.

Вздрогнув, Генрих вскрикнул. А палач вновь заработал молотком, вбивая гвоздь все глубже в доски щита. При каждом ударе обер-вахмистр вздрагивал всем телом, и только та рука, которую палач приколачивал к щиту, оставалась неподвижной.

Даже крови пока не было видно. Гвоздь плотно зажимал края раны и не давал ей вытекать наружу.

Когда гвоздь был забит в ладонь почти полностью и остался торчать не более, чем на дюйм, палач принялся за вторую руку. Затем столь же быстро были приколочены ноги, прямо через ступни, и в это раз обер-вахмистр не выдержал — закричал от боли. Толпа отозвалась довольным гулом.

А я ошарашенно смотрел на Хардинера.

Ну же! Зачем калечить человека, если собираешься отложить его казнь?

Впрочем, уже было совершенно ясно, что ничего откладывать Хардинер не собирался. И я вдруг понял смысл его ответа, когда спросил его, насколько для него важно, чтобы демон по имени Румп снова отправился в Запределье.

«Достаточно для того, чтобы торговаться об этом с вами, — ответил он мне. — Но недостаточно, чтобы терпеть неуважение в отношении себя».

Мое требование отложить казнь, он воспринял, как неуважение. И сейчас демонстрировал мне это весьма доходчиво.

И только теперь я со всей отчетливостью понял, что несчастного обер-вахмистра мне не спасти. Он умрет через несколько минут, прямо здесь, на этом помосте, и смерть его будет ужасной.

Палач между тем закончил приколачивать Генриха к щиту, вернул молоток на чурбак, а вместо него взял в руки топор. Несколько раз взмахнул им, демонстрируя почтенной публике свое умение обращаться с инструментом. Подбросил в воздух, поймал. Снова подбросил, заставив сделать его в полете несколько переворотов. Снова поймал, под аплодисменты и восторженные возгласы толпы.

Затем он вопросительно посмотрел в сторону Великого князя, и тот взмахнул платком. Палач согласно кивнул и подошел к герру Глаппу, распластанному на щите. Теперь я видел его кровь. Она медленно стекала по рукам и ногам, капала на помост. Обер-вахмистр то ронял голову на грудь, то вновь поднимал ее и принимался крутить по сторонам, словно кого-то выискивал в толпе.

И я вдруг понял, что он ищет меня. Когда его арестовали гвардейцы, я обещал, что вытащу его из этой передряги. В тот момент я еще не знал, как это сделаю, но был уверен: все у меня получится.

Но теперь от этой уверенности не осталось и следа. Я ничего не мог поделать. Мог только смотреть. Мне показалось, что Генрих увидел меня в этой толпе, потому что он направил взгляд в мою сторону и уже больше не отводил его.

Даже когда палач взмахнул своим топором и одним ударом отрубил обер-вахмистру левую ногу почти у самого паха, он колыхнулся всем телом, закричал, но вытаращенных глаз от меня так и не отвел. И я тоже не мог заставить себя отвести глаз, и потому вынужден был наблюдать за этим кровавым действом.

Нога была прибита к щиту, и потому упала не сразу, а еще некоторое время стояла, не шевелясь. Потом колено подогнулось, и нога склонилась к помосту. Пульсирующая струя крови заливала помост.

Толпа взревела, что-то отрывисто проскандировала. Палач театрально поклонился, зашел приговоренному с другой стороны и снова взмахнул топором. Несчастный дернулся, и тут же вторая его нога согнулась в колене и склонилась к помосту.

На этот раз обер-вахмистр закричать не смог. Силы стремительно оставляли его вместе с вытекающей кровью. И он уже не смотрел в мою сторону. Голова его безвольно опустилась на грудь, а безногое тело лишь время от времени слабо вздрагивало. Я понимал, что это просто агония умирающего человека.

Толпа вокруг меня что-то оглушительно прокричала, а потом принялась скандировать одно единственное слово:

— Ханд! Ханд! Ханд!

Я догадался, что они требуют от палача поскорее отрубить несчастному руку, пока он не умер от потери крови. И палач, театрально поклонившись, исполнил их просьбу. Он в третий раз ударил топором, и тело сразу обвисло, а рука, приколоченная к щиту, еще успела дважды слабо дернуться, прежде, чем замереть, заливая доски под собой кровью.

Толпа взревела:

— Копф! Копф! Копф!

Люди требовали отсечь приговоренному голову. Все они пришли сюда, чтобы лицезреть вполне определенное зрелище, и не собирались пропускать ни один из его актов. И палач, стремясь удовлетворить требование толпы, нанес удар.

Голова несчастного герра Глаппа, — а точнее, того окровавленного куска мяса, что от него остался — свисала очень низко и болталась совершенно безвольно, так что тщательно наметиться палач не имел возможности. Удар его был весьма приблизителен, но достаточно силен — работник смерти явно намеревался отрубить голову с первого же взмаха.

Но в последнее мгновение Генрих непроизвольно дернулся, и топор не попал в цель. Его старательно наточенное лезвие угодило несчастному прямиком в рот и с легкостью отсекло верхнюю половину головы. А нижняя челюсть вместе с шеей обвисли. Кровь оттуда вытекала, как из переполненной чаши, превратив остатки туловища обер-вахмистра в отвратительный кусок мяса.

Старая цыганка, о которой еще совсем недавно рассказывал мне герр Глапп, обманула его. Его действительно четвертовали, но совсем не в глубокой старости, как она говорила.

Он был казнен в расцвете лет.