НАСТОЯЩИЕ ЛЮДИ

ПРИСТРАСТНОСТЬ

ЖАК ДЕЛАВОНН всегда на улице читал на ходу газету. Главной причиной его презрения к бесшумным, проносящимся мгновенно машинам крылась в том, что он переходил улицы почти уже тридцать лет и все еще был жив. С другой стороны здесь, в Нарке, — одном из пригородов Нью-Йорка — движение было медленным и степенным по сравнению с его родным Парижем.

Жак автоматически пошел чуть быстрее, когда слева от него автомобиль рванулся от обочины, а потом чуть снизил темп ходьбы, чтобы к тому времени, когда машина поравняется, она проскочила между ним и тротуаром. Когда вой ее двигателя превратился в тоненький писк, Жак еще чуть ускорил шаг, даже не взглянув в ее сторону.

Но у него и не было на это времени.

Внезапно поняв, что машина идет прямо на него, Жак прыгнул в сторону, не тратя время на то, чтобы оценить опасность. Он был в воздухе, когда крыло машины вскользь ударило его, и Жак растянулся на «островке безопасности», а когда повернулся, чтобы посмотреть на автомобиль, тот уже подрезал грузовик. Он был слишком далеко, чтобы разглядеть номер. Жак даже не был уверен, какого он цвета.

Кто-то помог ему подняться на ноги.

— Вы в порядке, мистер? — спросили его.

— Все кости в моем теле переломаны, а на руке синяк размером с суповую тарелку, — яростно огрызнулся Жак.

— Ну, тогда все в порядке, — энергично заверил его человек.

Такое отношение совершенно бесчеловечно, отстраненно подумал Жак и похромал через оставшуюся половину мостовой, злобно глядя на водителей автомобилей и грузовиков и мечтая надавать им пинков по крыльям.

Не было никакой суеты, никакого волнения. Можно подумать, все уже забыли, что Жак Делавонн только что чуть было не расстался здесь с жизнью, удивленно подумал он. Найдя место, где он ударился об асфальт, Жак внимательно осмотрел несколько квадратных ярдов дороги.

Злодей в машине прошел юзом по «островку безопасности». Если бы он проехал чуть дальше, то разбил бы машину. Но он не врезался ни в припаркованные автомобили, не сбил кого-либо еще.

Я почти уверен, сказал себе Жак на своем родном языке, что эта грязная свинья пыталась меня убить. Хотела специально убить меня!

По здравому размышлению, Жак пришел к выводу, что такого просто не может быть. И он пошел дальше, хромая и проклиная свою судьбу.

Однако два часа спустя его толкнули под поезд. Без всяких на то причин! Была такая давка, и не удивительно, что кого-то могли столкнуть под поезд. Но Жак почувствовал на своей спине руку и сильный толчок, бросивший его на рельсы.

По вполне понятным причинам, Жак двигался быстро. Женские крики, разорвавшие воздух, заставили его вскочить на рельс, а с него, будто с трамплина, Жак перескочил на запасной путь. И когда мимо просвистела стрела поезда, Жак понял, что едва не опоздал. Руки его были в грязи и в порезах, подбородок поцарапан, а красивые серые брюки запачканы и порваны. Но все же Жак остался не разобранным по частям, полным комплектом галла, хотя и взбешенным до последней степени.

Когда поезд затормозил и остановился, он слышал доносящиеся из-за него крики людей. Они наверняка подумали, что он попытался свести с жизнью счеты. Жак даже заскрипел зубами от несправедливости такого обвинения.

Но он не стал тратить время даром и выбрался из метро. Кто бы ни толкнул его под поезд, он не предпринял бы вторую попытку при таком скоплении народа.

Но Жак не заметил никаких признаков того, что за ним следили. С другой стороны, нужно было пойти куда-нибудь, чтобы все спокойно обдумать, и где с ним не могло произойти так называемых несчастных случаев. Очевидно, его не хотели убить открыто. Любое из двух покушений на его жизнь, если бы удалось, то сошло бы за несчастный случай. И он мысленно взмолился, чтобы это правило оставалось в силе.

Он нашел тихое местечко в парке, сел и достал сигареты. Это были отвратительные американские сигареты, но все же лучше, чем ничего. Закуривая, он увидел, как дрожат пальцы.

Во-первых, действительно ли кто-то пытался его убить? Наверняка. Два таких инцидента за два часа были для Жака достаточным доказательством. Во-вторых, кто же этот злодей? Жак понятия не имел. Не было никого в Галактике, кто желал бы его смерти.

Вначале он подумал о некоем внеземном агентстве. Его отец бродил по Хауфту, Коуту и дюжине других миров — и, вероятно, у него были враги. Но отец умер десять лет назад, и если кто-то настолько ненавидел Анри Делавонна, то почему он ждал целых десять лет? Что же касается его личных путешествий по другим мирам, то Жак был на Луне, Венере и Марсе, но никогда не покидал пределы Солнечной системы. Отец, подумал он, проделал работу первооткрывателя, которой хватило бы на десять поколений Делавоннов. Но ради того, что Жак делал на Марсе, Венере и на Луне, он мог бы вообще не покидать Земли. На Марсе он не видел ничего, кроме пустыни. На Венере ничего, кроме дождей. А на Луне ничего, кроме кабаре, которое ничем не отличалось от подобных заведений на Монмартре.

Нет, он никак не проявил себя там. Тогда он подумал о возможных врагах на Земле. Жак никогда никого не обманывал, потому что у него не было такой возможности. Он никого не убил и не ранил, даже случайно. И, к своему позору, быть не могло никаких рассерженных мужей или отцов, которые хотели бы смести его с лица земли.

Но ведь должно же быть что-то, чего он не знал или о чем забыл. Или так, или его просто перепутали с кем-то другим. Но люди прежде, чем предпринимать два энергичных действия, чтобы кого-то убить, мрачно подумал Жак, обычно удостоверяются, что это именно тот, кто им нужен.

И он подумал, может ли полагаться на то, что его потенциальные убийцы хотят, чтобы его смерть походила на несчастный случай. А может, теперь, когда не удалось убрать его незаметно, они готовы застрелить его в открытую?

Это было весьма вероятно.

В книгах, с сожалением подумал Жак, героям всегда грозят пытками или смертью, если они не скажут, чего от них хотят услышать. Но храбрые, благородные герои ничего не говорят. Но я вовсе не хочу быть храбрым и благородным. Просто скажите мне, что я должен сделать или, напротив, не сделать, и я с радостью выполню это…

Жак вздохнул. Что можно сделать в таком случае? Конечно, куда-то уехать. Но Жак был художником-рекламщиком и не умел зарабатывать на жизнь по-другому.

К тому же, подумал он, льстя самому себе, я, конечно, не настолько знаменит, но любой, кто еще не слеп окончательно, скажет, что это я нарисовал «Зубную пасту Мортона» или «Шэво Блэйдс», например. Так что мне никуда не скрыться. Можно пойти в полицию. Но там бы очень вежливо спросили: «А какие у вас доказательства, мистер Делавонн?», и по их лицам было бы видно, что они думают, будто у меня мания преследования.

Жак снова вздохнул. Остается лишь молиться le bon Dieu[3], а я давно этого не делал.

Но его молитва не осталась безответной. Проходящий мимо ангел тут же уронил носовой платок к самым его ногам, и сказал мрачным для ангела тоном, даже не глядя на него:

— Будьте же галантны и подайте мне платок. Никто нас не слышит, но вполне вероятно, что за нами наблюдают.

И ангел пошел дальше.

Жак грациозно поднял носовой платочек, сделал несколько быстрых шагов и вручил его девушке. Поклонившись при этом, он тихо сказал:

— Но это так старомодно. Почему бы вам не спросить, который час, или уронить не носовой платок, а что-нибудь другое?

— Думайте, что говорите, — сказал а девушка, улыбаясь и засовывая платочек под браслет на руке. — Кто-нибудь может читать по губам. — И тут же воскликнула другим тоном: — Как это галантно! Вы очень похожи на француза!

— Не удивительно, потому что я француз.

— Тогда еще хуже. Выходит, байки о храбрости французов — сплошная ложь.

— Просто мы реалисты, — цинично сказал Жак. — Не у меня была бы возможность поднять ваш носовой платок, так у кого-то другого.

— А разве вы не рады, что это вы? Кстати, не так уж вы и походите на француза. Разве вы не собираетесь пойти со мной в парк и делать там всякие безнравственные предложения?

— Я пойду с вами в парк, — согласился Жак. — А вопрос о безнравственных предложениях решу чуть попозже.

Если бы Жак не думал о том, что может умереть буквально через несколько часов, то он наслаждался бы этой встречей. Девушка была изящна, и даже если девять десятых ее привлекательности были из-за косметики и одежды, то все равно Жаку грех был жаловаться. Она была брюнеткой среднего роста и явно не с Земли, потому что походка у нее была слишком ровная, словно она приноравливалась к повышенной силе тяжести. На ней было зеленое платье, вполне годное для вечеринки, словно, невзирая на холодный весенний день, ей казалось, что нынче тепло.

Пока он шел рядом с ней, она говорила:

— Думаю, теперь мы можем поговорить. Только не двигайте губами, старайтесь держать их неподвижными. Не думаю, что даже коут может определить издалека, о чем мы беседуем.

— Вы знаете, что кто-то пытается убить меня?

— Да. Я рассчитывала, что опоздаю, и вы уже будете мертвы.

Жак отпрянул от нее.

— Приятно услышать это от вас, — с возмущением сказал он.

— Вы Жак Делавонн?

— Да. И всегда им был.

— Отлично. Только не спорьте. У нас нет времени. Вполне возможно, что место, где вы находитесь, будет вскоре отмечено крестиком. Если вы останетесь здесь подольше, или начнете что-то писать, или просто пойдете по тихой улице, то люди, идущие за вами по следу, просто застрелят вас, последствия чего будут просто ужасны. Значит, я должна куда-нибудь вас увести, прежде чем у них появится шанс сделать это. Я думаю, вы не хотите умереть?

— Вы абсолютно правы, — с жаром ответил Жак. — Никогда еще я не жаждал смерти меньше, чем сейчас.

— Тогда я увезу вас на космодром. Через одиннадцать минут стартует корабль на Хауфт. У меня есть на него билеты. Если нам повезет, мы будем на нем прежде, чем коуты поймут, что у них больше не будет шанса убить вас по-тихому.

Жак ничего не сказал. Хауфт был одной из двух колонизированных планет системы Вира. А Коут-другой. Поставьте Землю, Хауфт и Коут на одну чашу весов — и вся остальная Галактика не смогла бы ничего им противопоставить. Даже на Коуте были согласны, что пупом Вселенной является явно не Коут, а Земля или Хауфт. Аналогично, любой землянин признает, что если что-то имеет значение вне Солнечной системы, так это Хауфт или Коут.

— Вы ничего не собираетесь сказать? — спросила девушка.

Жак взмахнул руками в воздухе.

— Сперва она велит мне не спорить, а затем возмущается, что я не делаю этого, — сказал он небесам. — Вы сказали, что мы летим на Хауфт. Отлично, мы летим на Хауфт. Я слышал о нем. Это же где-то вне Солнечной системы.

Настала очередь девушки быть выразительной.

— И это сын Анри Делавонна, — презрительно усмехнулась она.

— Все, что он знает, это что Хауфт не в Солнечной системе.

— Chacun son goût[4].

— Не думайте, что я не могу вас понять, когда вы переходите на французский. Моя мать была француженкой.

— Мать француженка, отец ирландец, родились вы на Марсе и долго жили вне Солнечной системы, — пробормотал Жак.

Глаза девушки расширились.

— Ого, — тихонько сказала она. — В конце концов, вы не такой дурак, каким выглядите.

— Никогда еще, — парировал Жак, закатывая глаза, — я не получал столь изящного комплимента.

ПЛАН ДЕВУШКИ сработал. Через мгновение они уже были на оживленной улице, а еще через одно она тащила его к городским складам космопорта. Быстрый спуск на лифте, короткая поездка в метро, бег по космопорту — и они уже на корабле.

— Вы даже не представляете, на каком мы висели волоске, — с удовлетворением сказала она. — Но мой план сработал. Я и не думала, что все получится. Я ожидала, что в любую секунду вы упадете возле меня мертвым.

Жак вздрогнул.

— Я хочу, чтобы вы сменили тему, — со страхом сказал он.

— Поторопитесь, — ответила девушка. — Каюта 49. Теперь вы Джордж Стил. А я — Нэнси Тремэйн. Мы не знаем друг друга, но все равно вы должны оставаться в моей каюте, потому что вы все еще в опасности.

— Почему бы вам не говорить последовательно, — печально спросил Жак. — Я Джордж Стил, мы в опасности, мы не знаем друг друга, но я должен пойти с вами в каюту… У меня голова идет кругом.

— Тихо, — сказала Нэнси, открывая дверь каюты номер 49.

Проверив, что там никто не прячется, она заперла дверь и начала тщательно осматривать помещение. Поняв, что она, в лучших шпионских традициях, ищет скрытые микрофоны, Жак принялся помогать. По крайней мере, попытался, но Нэнси, ползая на коленях по полу, лишь рассмеялась.

— А вы узнали бы микрофон, если бы увидели его? — спросила она.

Жак был уязвлен.

— Конечно, — ответил он. — Это маленькая плоская штучка, на которой написано NBC.

Нэнси пришлось на время прекратить поиски, потому что она не могла искать и хохотать одновременно.

И настал момент, когда она заявила, что удовлетворена.

— Наконец-то можно расслабиться, — бодро заявила она. — На какое-то время. Вероятно, они не знали обо мне, пока я не утащила вас у них из-под носа. — Она со стоном растянулась на противо-перегрузочной кушетке, отдыхая от земной силы тяжести. — Ну, Джордж, вы знаете, из-за чего все это? — спросила она.

— Нет.

— Наверное, вы решили, что раз вас хотят убить коуты, то я — хауфтианка?

— Вы не хауфтианка, — покачал головой Жак. — Хауфтиане — привлекательные существа, но совершенно безликие, а вы…

— Вы думаете, что я симпатична? — наивно спросила Нэнси.

— Нет, вы уродливы, но не безлики. Так что вы явно не с Хауфта.

— Но я могу быть на стороне Хауфта. Это ни на что не намекает? Жак покачал головой.

— Должно намекать, — нахмурилась девушка. — Ваш отец знал что-то, что Хауфт может использовать против Коута. И нам это нужно. Вы понимаете это? Вижу, что нет. Ну, колонии всегда отдаляются от родительских стран или планет. Это неизбежный процесс. Особенно, как в случае с Хауфтом и Коутом, колонисты через несколько поколений начинают физически и психически отличаться от людей из родительского мира.

Корабль встряхнуло, послушался приглушенный звук, нечто среднее между шипением и отдаленным ревом. Начался взлет. Жак с облегчением вздохнул. На космическом корабле никто не сможет толкнуть его под поезд или сбить машиной.

Нэнси поудобнее легла на кушетку, дыша с некоторым трудом. Жак, который остался стоять, поскольку у него не было противо-перегрузочной кушетки, легко переносил ускорение на ногах.

— Земля поступила мудро, — прошептала Нэнси, с трудом перенося ускорение. — Она все устроила так, чтобы никакой колонии не было выгодно ссориться с Землей. А между тем, Хауфт и Коут — не просто конкуренты. Они отличаются друг от друга больше, чем от землян, и расположены близко друг к другу. Они ревнуют и боятся друг друга. Вот важная точка отсчета — страх. Земля не боится колоний, колонии не боятся Земли. Но Хауфт и Коут…

— Это длинная, нудная история, — вздохнул Жак.

— Вы хотите, чтобы я замолчала? — спросила Нэнси.

— Нет, просто расскажите мне коротко, без экскурсов в историю, экономику и антропологию.

— Ваш отец изучал и Хауфт, и Коут. И хотя со времени его смерти прошло уже десять лет, всего лишь несколько недель назад разведка Коута узнала…

— Разведка Коута? Но мне казалось, что вы представляете Хауфт.

— Если вы будете прерывать меня, Джордж, — нетерпеливо сказала Нэнси, — то мы никогда не доберемся до конца. Да, я представляю Хауфт. У Хауфта тоже есть Разведывательное Управление, главной функцией которого является узнавать, что известно Разведке Коута, и даже больше. Так что эти сведения попали и к Коуту, и к Хауфту. Двенадцать лет назад, в письме к одному политическому деятелю Коута ваш отец советовал своему другу ради всеобщей пользы сделать так, чтобы между Коутом и Хауфтом никогда не вспыхнула война, потому что ему известно кое-что, из-за чего войну выиграет Хауфт. Ваш отец не писал, что это такое, но по его последующему намеку на вас было ясно, что вам это тоже известно.

— Бессмыслица какая-то! — воскликнул Жак. — Я никогда даже близко не был к Хауфту или Коуту!

— Однако, вы знаете это, чем бы оно ни являлось. Разведки обеих планет все тщательно проверили. Ваш отец был абсолютно убежден, что в случае войны победит Хауфт. Когда было написано это письмо, этот политический деятель Коута умер, но нашлись другие подтверждения, что Анри Делавонн не хотел такой войны, он знал что-то, что означало бы поражение для Коута. Так или иначе, но Коут был настолько впечатлен, что заказал ваше убийство, а Хауфт послал меня, чтобы спасти вас.

Жак в ужасе уставился на нее.

— Нет…

— Но вы же знаете, что имел в виду ваш отец? — спросила Нэнси.

— Конечно, знаю. Вот только это…

— Не говорите мне! — резко прервала его Нэнси.

— Но вы же хотите…

— Я не хочу знать это. По крайней мере, не сейчас. Мы пока еще не на Хауфте. Если я не знаю тайны, то не смогу выдать ее.

— Да нет там никакой тайны! — завопил Жак. — Мой le vieillard[5] просто хотел…

— Пожалуйста, — сказала Нэнси с измученным видом. — Что бы там ни было, Коут пытается убить вас из-за него. А Хауфту это нужно. Возможно, все это очевидно, но мы не сумели разгадать, в чем тут дело — ни Коут, ни Хауфт. И коутам бесполезно объяснять, что здесь нет никакого секрета.

Досада, страх и нелепость всей ситуации придали Жаку силу безумца. Наплевав на возросшее тяготение, он принялся расхаживать по каюте взад-вперед, потрясая руками.

Возможно, она права! Наверное, коуты откажутся верить, что здесь нет никакого секрета. Так что положение стало лишь хуже, чем прежде, в начале, когда он думал, что стоит лишь понять, что надо убийцам, и дать им это.

— Дикари! Убийцы! Безумцы! Это же немыслимо! — бушевал он. — Выходит, я, Жак Делавонн, должен быть убит из-за тайны, которая даже не существует!

— Но вы же знаете ее? — с тревогой спросила Нэнси.

— Знаю! Но знаю что? Что это за ужасно секретная штука? Просто ничто! Конечно же, Хауфт выиграл бы эту смехотворную, глупую гипотетическую войну, если бы она началась, потому что… Нет, я ничего не скажу вам, можете не настораживать ушки. Пусть мне одному будет известна вся нелепость…

Ускорение постепенно уменьшалось. Нэнси села на кушетке и подпрыгнула на ней для проверки. Когда же ускорение совсем прекратилось, она стала оживленной, как прежде.

— Оставим это на время, — сказала она. — Нам нужно сделать еще кое-что. По крайней мере, я так думаю.

— Что именно? — с подозрением спросил Жак.

— Неважно. Ждите. Садитесь, почитайте книгу или сделайте что-нибудь еще. Можете думать, как все это несправедливо. Или поспать. Только молчите и ждите.

Жак открыл было рот, но тут же закрыл его. Все это может происходить только с героями, подумал он. Но он-то не герой. Он никогда не представлял себя героем. И вот он здесь, в корабле, летящем из Солнечной системы. В любой момент корабль уйдет в «глубину», и он окажется вообще нигде. Раньше это называли гиперкосмосом или многомерным пространством, но людям не нравятся слова, которых они не понимают, так что прижилось просто «глубина».

Жак никогда в жизни не был в «глубине», и теперь пожалел об этом. Само по себе это было опасно, без смертельно опасного Коута и лишь чуть менее опасного Хауфта. Если с кораблем что-то произойдет в «глубине», он никогда не сможет вынырнуть на «поверхность». Он так и останется в «глубине». И совершенно неизвестно, где находится эта «глубина», в далекой Галактике или размазана по всему космосу.

Затем Жак вернулся к мыслям о нелепости всего происходящего. Старик Анри мрачно вещал о чем-то, что означает победу для Хауфта в любой войне против Коута-и вот теперь, спустя двенадцать лет, жизнь Жака в опасности из-за так называемой тайны, которая проста, как носик Нэнси… И даже проще, подумал Жак, еще раз взглянув на носик Нэнси. Она была восхитительна, но он не собирался отпускать ей комплименты. Красавицы становятся гораздо более интересными компаньонами, если вы не признаетесь, что они красивы.

Нэнси опустилась на корточки перед чемоданом, лежащим посреди каюты.

— У меня есть кое-какие вещи для вас, — сказала она, — правда, мне едва хватило времени послать в магазин человека за кое-какой одеждой…

— Мы все еще ждем? — спросил Жак.

— О, да, поэтому вам лучше молчать. Но я могу говорить. Я не хочу, чтобы меня отвлекали, но сама-то я не отвлеку себя, понятно?

— Да…

— Молчите же. Вас шокирует, если я сейчас сниму платье?

— Н-ну…

— Повторяю, молчите.

Внезапно тяготение почти совсем исчезло, осталась лишь центробежная сила, образованная вращением корпуса корабля. Едва ли она могла заменить тяготение, хотя и давала чувство опоры. И она не помешала подолу платья Нэнси подняться до талии, хотя это уже не имело значения, потому что девушка тут же скинула его вовсе. Жак с облегчением и одновременно с разочарованием увидел, что под платьем на ней было нижнее белье.

— Вот видите, — пробормотала она, — что самое любопытное в мужчинах. Они всегда пялятся на полуобнаженную девушку, даже если от этого зависит их жизнь и смерть.

— Жизнь и смерть! — воскликнул Жак и поспешно отвел глаза.

— О, я не имела в виду вас!

И вдруг накатила боль. Это походило на вспышку слепящего света, удар грома, внезапный шок, жгучая обжигающая волна и дюжину других вещей одновременно. Корабль ушел в «глубину».

И тут же постучали в дверь каюты.

— Входите, — крикнула Нэнси, в то время как Жак молча переживал свой первый опыт «глубины».

В течение следующих секунд Жаку показалось, что все вокруг сошло с ума. В каюту вошел человек, взглянул на Нэнси, повернулся в поисках Жака, затем снова оглянулся на Нэнси. Внезапно он направил на нее что-то, что держал в руке, затем наклонился вперед и стал падать, медленно и нелепо, пока не ткнулся лицом в ковер.

— О чем я вам и говорила, — с удовлетворением сказала Нэнси. — Джордж, закройте дверь, а то еще кто-нибудь войдет.

Жак, словно в тумане, сделал то, что ему велели, не отрывая глаз от человека на полу. Нэнси спрятала что-то в чемодан.

— Вы вырубили его, — со скрытой надеждой сказал Жак.

— Вот еще! — с негодованием парировала Нэнси. — Я его убила!

Она оказалась права. Жак прощупал запястье лежащего, но не обнаружил никакого пульса. Дрожа, он поднялся на ноги.

— Ах, вы, маленькая убийца, — задыхаясь, проговорил он. — Наверное, вы могли бы убивать по три человека в день и ухом не вести.

— Конечно, могла бы, — мрачно ответила девушка, — если бы все они пытались сначала стрелять в меня. Будьте хоть немного реалистом, Джордж.

Жак попытался быть реалистом. Конечно, верно, что злоумышленник попытался застрелить Нэнси, и Жак не без оснований полагал, что сам он был следующим в его списке. И если бы девушка была хотя бы немного потрясена… Но она принялась спокойно обшаривать карманы мертвеца.

— Вы точно знали, что произойдет, — обвиняющим тоном сказал Жак.

— И что я сделала не так? Конечно, он чуть промедлил, но могу вас заверить, что не стал бы церемониться.

Она поднялась на ноги. На ней почти ничего не было, а то, что было, почти при полном отсутствии силы тяжести выглядело весьма пикантно.

— Расслабьтесь, Джордж, — сказала она. — Все идет по плану. Теперь, как только мы выкинем его в гиперпространство…

Жак едва успел добежать до ванной, и там его вытошнило. Никогда прежде он не видел смерть человека. Но теперь он подумал, что если будет якшаться с Нэнси подольше, то ему придется привыкнуть.

НЭНСИ ИСЧЕЗЛА вместе с трупом, заперев за собой дверь. Почти при полной невесомости с телом было справиться не труднее, чем с перышком. Она даже не потрудилась одеться, потому что после ухода в «глубину» в коридорах никого не было. И тот, кого Нэнси убила, наверняка знал это. Наверное, он ждал у каюты № 49, когда корабль начнет погружение, зная, что может избавиться от Жака и Нэнси и покинуть каюту, никем незамеченный.

Но Нэнси на шаг опередила его. Жак содрогнулся. Она была отвратительно компетентна, и Жак понял, почему послали именно ее. У нее была компетентность землянки, полностью отсутствующая в хауфтианах.

И он снова подумал о нелепом деле, так называемой тайне Анри Делавонна. Возможно, Анри действительно притворился, что здесь скрыта тайна, чтобы напугать коутов неизвестностью. Вероятно, это был один из его глубоких замыслов…

А я попал из-за этого в ловушку, — уныло подумал Жак.

Хауфтиане были маленькими существами. У них были осиные талии и длинные волосы, более прекрасные, чем у землян, и прекрасные волшебные личики. Характер у них тоже был мягкий. Мир, который изменил их физически, почти совершенно уничтожил в них гнев. С ними, вероятно, были способны поссориться только коуты. Только коуты.

Хауфт был первой и самой любимой земной колонией за пределами Солнечной системы. Он был любимым ребенком.

— И вот теперь, — сказал Жак, злобно пиная попавшуюся на пути кушетку, — все хотят эту тайну. Тайну, которой не существует. А что прикажете делать мне? Что я могу с этим поделать?

Помимо всего прочего, Анри Делавонн был дипломатом. Он умел рассчитывать реакцию отдельных людей, группировок, стран, миров. Не существовало никакого союза между Землей и Хауфтом, никаких соглашений, никаких крепких торговых связей или взаимной зависимости, или хотя бы взаимного уважения. Но если бы началась война, то на стороне Хауфта была бы тайна Анри Делавонна. Общественное мнение. Сочувствие к побежденным. Пристрастие. Гнев на напавших на маленьких, симпатичных хауфтиан.

Только и всего. Ничего больше и не было — никаких обещаний, никаких соглашений, никакой реальной причины, почему Земля должна вмешиваться в борьбу между двумя далекими, независимыми народами. Но Анри знал, что это произойдет. Он рассказал об этом Жаку, тогда еще школьнику, во время своих не частых посещений Земли. Жаку было все это неинтересно. Но даже ему было понятно, что то, что говорит старик, верно. Нельзя позволить таким грубым, уродливым скотам, как коуты, убивать маленьких, очаровательных хауфтиан.

Этот было чувство, понятное всем, и не было никакой тайны в том, что подобное никогда не произойдет с Коутом. Фактически, Земля не стала бы вмешиваться, она бы просто заморозила все поставки Коуту. Купцы, которые торговали с ним, были бы вынуждены считаться с общественным мнением. А отношение Земли имело значение для всех других колоний. Земля имела для них большое значение. Никто не мог бы позволить себе оскорбить Землю.

Таким образом, все колонии в Галактике отказались бы торговать с Коутом. А Хауфт, между тем, получал бы все, что хотел. Подарки, советы, сотрудничество — разумеется, строго нейтральными способами.

— Жалко мне коутов, — сказал как-то Анри Делавонн. — Они мрачны, потому что мрачна их планета, подозрительны, потому что на Коуте нет ничего однозначного, сердиты, потому что Коут — самый выводящий из себя мир во всей Галактике. Вероятно, они никогда не смогут стать другими. Я понимаю все это, но больше этого никто не поймет. С ними наверняка что-нибудь случится. Мне жаль, что Коут вообще колонизировали.

Жак думал так же. Но не разделял чувств своего отца к коутам.

— Папа Делавонн, — пробормотал он, — тебе за многое надо было бы ответить. Ты придумал тайну и умер, а твой бедный Жак, простой, невинный художник, занимающийся своими делами, теперь в смертельной опасности. Возможно, папа Делавонн, ты сумел бы справиться с этим, но я-то не дипломат и тем более, не герой. Меня стошнило, когда кого-то, кто пытался меня убить, застрелили. И когда я думаю об этом, меня снова тошнит. Ну, почему я не родился сыном живописца?

Голос Нэнси прервал его мысли.

— Это я, Джордж. Впусти меня, быстро.

Жак открыл дверь, девушка проскользнула внутрь и заперла дверь за собой. Трупа при ней уже не было.

— Может, вы бы, по крайней мере, надели платье, — сказал Жак.

Нэнси мрачно улыбнулась.

— Если бы кто-нибудь увидел, как я тащила труп, то не имело бы никакого значения, надето на мне что-то или нет. Но если вы настаиваете, я надену что-нибудь.

— И вовсе я не настаиваю, — с жаром сказал Жак. — Мне это ничуть не интересно.

— Ну-ну, не переусердствуйте. Трупа уже нет. Теперь вы чувствуете себя лучше?

Узнав, что труп остался уже на миллионы миль или, возможно, на парочку измерений позади, он действительно обнаружил, что чувствует себя лучше. Он достиг той стадии, когда мог уже быть довольным, что Нэнси удалось выстрелить быстрее незнакомца, и был уже почти согласен, что поделом ему, нечего толкать людей под поезд. Он не знал, как именно Нэнси избавилась от трупа, и знать не хотел.

Нэнси надела легкую синюю пижамку, которая, что удивительно, скрыла не больше, чем ее предыдущий наряд.

— Оставайтесь здесь, — сказала она. — Я хочу посмотреть, нет ли кого-нибудь еще в коридоре. Не открывайте дверь, пока не услышите мой голос.

Она ушла, двигаясь плавно, словно при замедленной съемке или скользя на коньках. Очевидно, она привыкла к условиям космического корабля. А Жак — нет. Он делал слишком резкие движения и то и дело врезался в стены и потолок. Было больно, и он уже исчерпал свой двуязычный словарь ругательств.

Ему не нравилось, что он не мог услышать всю эту историю ни от кого, кроме Нэнси. Нэнси красива и компетентна, но Жак не знал ни одной причины, почему должен ей доверять, за исключением того, что она убила тех, кто пытался убить его самого. Конечно, это было уже кое-что. Но Жак всегда был осторожен, и сейчас думал, что существует не меньше дюжины объяснений этих событий, кроме того, что озвучила Нэнси. Две явные попытки покушения на его жизнь, произошедшие до полета на Хауфт, могли быть организованы самой Нэнси или ее сообщниками. Человек, которого она застрелила, мог быть землянином или хауфтианцем, а вовсе не коутом, и, возможно, его застрелили только для того, чтобы помешать рассказать Жаку правду. Так называемая тайна могла быть всего лишь уловкой, чтобы он полетел на Хауфт совсем по другим причинам. Нэнси могла быть агентом Коута — сама она явно не была коутом, — чтобы выведать у него эту тайну, а затем убить.

Но если так, почему она не захотела слушать, когда он готов был все ей рассказать.

Я уже почти хочу, — уныло подумал Жак, — чтобы у меня вообще не было отца. Меня бы дразнили в школе, но, по крайней мере, я бы не был духовным наследником Анри Делавонна. Я всего лишь бедный художник и совершенно не подхожу на эту роль. Да у таких людей, как папа Анри, вообще не должно быть детей!

Его размышления были прерваны возвращением Нэнси.

— Он назвал себя Смитом, — сказала она. — Капитан сам рассказал это, и вообще он не был уверен, что у мистера Смита был билет. Это хорошо. Значит, когда его не найдут, то могут просто подумать, что он не успел или сбежал в последнюю секунду. А корабль этот земной, Джордж. И это тоже хорошо.

— Почему? — смущенно спросил Жак.

— Потому что Коуту придется быть с ним осторожным.

Жак опустился на кушетку.

— А разве мы не разобрались с ними?

— Может быть. Но я говорю это на всякий случай.

— На какой случай?

— На тот случай, если нас возьмут на абордаж, идиот!

Жак пожалел, что он не женщина, потому что тогда бы мог разрыдаться. Было у него такое желание. Но после последних слов Нэнси в нем вспыхнула злость.

— Коуты не могут взять корабль на абордаж, как… как пираты! — воскликнул он.

Нэнси с жалостью посмотрела на него.

— Послушайте, Джордж, — сказала она, — вы что совсем не умеете думать? Хауфт и Коут, как всегда, находятся на грани войны. Вы знаете что-то — неважно, что именно, — что поможет Хауфту выиграть войну. Естественно, Коут не остановится ни перед чем, чтобы убить вас. Как, вероятно, и Хауфт, чтобы заполучить вашу тайну.

— Вот теперь мне все понятно, — язвительно ответил Жак.

— Пока еще нет, — не менее язвительно парировала Нэнси. — Мы не собираемся угрожать вам или…

— А что, если я ничего вам не расскажу?

— Но коуты все равно будут стремиться убить вас. Так что вашим единственным спасением будет как раз все рассказать. Тогда станет бессмысленно пытаться заткнуть вам рот.

— Это имело бы смысл, если бы мне было что рассказать. А даже если это и так, то почему вы не позволили мне сделать это еще на Земле? Результат был бы одним и тем же.

— Потому что не было времени. В третий раз коуты — не знаю, сколько их там было — наверняка преуспели бы. Они все время наблюдали за вами. Если бы они заметили, что вы пишите письмо или кому-то звоните, или разговариваете с кем-то на улице, они бы застрелили вас. Можно было сделать только то, что я и сделала. Держать вас на виду, чтобы они ждали лучшей возможности, а потом внезапно сунуть в корабль, летящий на Хауфт, прежде чем они бы догадались, что я не обычная земная девушка.

— Вы очень убедительны, — признал Жак. — Как Фрейд. Или как Маркс — я когда-то читал и его. Но хотя Маркс и Фрейд были убедительными, они все же не убедили меня в своей правоте. А теперь скажите мне, почему вы не дали мне рассказать вам, что имел в виду старик Анри?

— Легко, — усмехнулась Нэнси. — Потому что, хотя я думаю, что вы будете на Хауфте в безопасности, но не до конца уверена в этом.

Она отвернулась и раскрыла чемодан.

— Кто вы, Нэнси? — спокойно спросил Жак.

— Простая девушка, — ответила она, не оборачиваясь. — Доброволец. Вероятно, вы уже поняли, что я не сотрудник Разведки Хауфта. Настоящие шпионы совсем не похожи на меня. И я предполагаю, что именно поэтому мне удалось увезти вас из Нарка из-под носа коутов. — Наконец, она повернулась к нему, лицо ее было бесстрастным. — Я, в общем-то, ничего не знаю о Хауфте, Коуте и их народах. Да и знать не хочу. Так что бесполезно убеждать меня, что Коут является угрозой для Земли, а Хауфт- ее потенциальный союзник… — Она резко сменила тему. — Нет, из меня плохой оратор. Давайте лучше ближе к делу. Легенда такова, — оживленно продолжала она. — Мы незнакомы друг с другом. Вы Джордж Стил, и не француз, а американец. Если коуты действительно возьмут корабль на абордаж, говорите, что хотите, можете придумать себе биографию, а если среди них окажется кто-нибудь, кто знал вашего отца — тем лучше, потому что вы ничуть не похожи на него. Забудьте о моем существовании. Что-нибудь еще хотите спросить?

— Да. Почему они могут опознать не меня, а вас?

— Они могут знать обо мне, — просто ответила она. — Так что маскировка была бы пустой тратой времени. У них могут быть мои отпечатки пальцев, энцефалограмма, рисунок сетчатки глаза — словом, все. Но на вас у них всего этого нет. Вас всего лишь велели убить.

— Но… — В версии Нэнси зияли большие прорехи. — Предположим, вас просто накачают сывороткой правды и допросят…

— Если меня накачают сывороткой правды, — спокойно ответила Нэнси, — то ничего не добьются. Сыворотка на меня не действует. Меня и выбрали-то по этому свойству. А другие наркотики меня просто убьют. Так что они ничего от меня не добьются.

Жаку не хотелось думать об этом — очень уж этот было неприятно. И он перешел к последнему вопросу.

— Если они знают, что я на борту корабля, то почему же начнут вдруг думать, что меня здесь нет?

— Все очень просто, Джордж, — рассмеялась Нэнси. — Я начинаю думать, что вы все же умны. Вы задаете умные вопросы. Но все действительно очень просто! Естественно, они решат, что я узнала от Жака Делавонна все, что хотела, а затем выкинула его в гиперпространство. Они обыщут корабль и узнают, что кое-кого здесь нет, кого-то, кто взошел на борт в Нарке. Смита! — И она опять рассмеялась, глядя на его ошеломленное лицо. — Все просто, не так ли? — спросила она.

СЛЕДУЮЩИЕ сорок часов Жак много размышлял. Он в жизни не думал так много, потому что раньше в этом не было необходимости. У него рано проявилась склонность к карандашу, ручке или кисти. Если ему говорили «лощадь», или, скорее, «cheval», он тут же начинал уверенно рисовать эскиз. И хотя результат не больно-то походил на настоящую лошадь, любой, кто видел его, начинал думать о лошади. А именно это имело значение.

Живопись не была только его работой. Она была всей его жизнью. Он рисовал бы, даже если бы никто не платил ему ни цента.

И вот теперь, чтобы размышлять о Нэнси, Хауфте, Коуте и Анри Делавонне, ему было необходимо рисовать, и он, естественно, начал делать по памяти набросок Нэнси.

Если верить детективной литературе, — сказал он себе, начиная в общих чертах рисовать ноги Нэнси, — факты существуют независимо от того, насколько очевидными они выглядят…

Он слегка запутался в этой сложной мысли, но рисунок Нэнси помогал не терять общее направление.

Итак, предприняты две поспешные, плохо подготовленные попытки убить меня. Они могут быть розыгрышем? Нет. Если бы я действовал чуть медленнее, то был бы уже мертв. Значит, кто-то приказал: немедленно убейте Жака Делавонна. И тут появляется Нэнси и говорит, что боялась опоздать. Наверное, она только что прилетела с Хауфта. Она уводит меня из-под самого носа коутов, которые пытаются меня убить… по крайней мере, я думаю, что это коуты, потому что так сказала Нэнси.

Он остановился, потому что надо было решить, рисовать Нэнси в одежде или без. Немного поколебавшись, он стал рисовать длинную черную юбку, облегающую стройные, но отнюдь не тонкие белые ноги.

Пока что неплохо, — подумал Жак, имея в виду и эскиз, и свои рассуждения. — История Нэнси вполне правдоподобна. Мы находимся на корабле на полпути к Хауфту. Мы убиваем Смита, которого коуты послали убить нас. И теперь коуты в системе Виры не могут знать, что мы на борту этого корабля, потому что не может быть радиосвязи на таком расстоянии, да и сам корабль движется гораздо быстрее радиоволн. И все же Нэнси думает, что нас могут взять на абордаж!

Он нарисовал пару красивых рук. Руки у Нэнси были не лучшей ее чертой — слишком тонкие, — но кто требует от эскиза абсолютной точности?

Да, они могут решиться на абордаж, — решил он. — Возникла бы дипломатическая проблема, но это ничто по сравнению с такой тайной! Нэнси думает, что они схватят ее и упустят меня. Что ж, это вполне возможно.

Рука его чуть дрогнула, и Жаку пришлось оторвать карандаш от бумаги.

Ну, и как я могу спасти себя и Нэнси, если никто не поверит, что никакой тайны вообще не существует? — мысленно спросил он себя. — Может, тогда ее просто придумать? Я готов попытаться. Жаль только, что я ничего не знаю о Хауфте и Коуте…

Он решил, что юбка и ноги Нэнси закончены, и принялся за лицо. Лицо он пытался рисовать как можно точнее, потому что с лицом настоящей Нэнси было все в порядке. Сначала он сделал ее серьезной, но это показалось ему неправильным. Тогда Жак вспомнил, как она смеялась, когда он рассказывал, как должен выглядеть потайной микрофон.

Нет, — думал при этом он. — Я не сумею придумать правдоподобную тайну. Но у меня американский паспорт, а даже если коуты возьмут судно на абордаж, то, возможно, на меня не обратят внимания. Однако…

Нахмурившись, он посмотрел на почти что законченный эскиз.

— Конечно, никто ведь не станет разрушать такое произведение искусства, как ты, милая? — спросил он у Нэнси на рисунке. Только пойми меня правильно. Ничего личного. Я говорю как художник…

Дверь открылась без стука, и Нэнси мгновенно заперла ее за собой. Потом быстро пересекла каюту.

— Корабль готов всплыть на «поверхность»… — начала было она, но тут увидела рисунок и издала крик восхищения. — Это я?

— Откровенно говоря, не совсем, — признался Жак, — Но некоторые черты я взял у вас.

— О, разве я не прекрасна?! — восторженно воскликнула она.

— Рисунок тоже неплох, — мрачно сказал Жак.

Нехотя она положила рисунок на стол.

— Вы не должны больше так делать, Джордж, — сказала она. — Это же сразу выдаст вас.

— Знаю. Я нарисовал его просто потому, что хотел посидеть и подумать.

Нэнси, как и большинство женщин, осталась довольна портретом, который делал ее вдвое красивее настоящей.

— Я действительно так выгляжу? — спросила она.

— Насколько я могу судить, — смягчился Жак. — Оденьтесь так же, сядьте, и я скажу вам точно.

Нэнси рассмеялась. Жак взял рисунок и поднес к нему зажигалку. Нэнси сморщилась, словно собиралась заплакать, и Жак пообещал:

— Когда все закончится, я нарисую другой, еще лучше. Только тогда вы мне будете позировать.

Нэнси с усилием снова вошла в роль агента Хауфта.

— Я не собиралась идти к вам, но мне тут пришло в голову, что вы могли бы написать письмо и бросить его в почтовый ящик.

— Написать кому-то на Хауфте о тайне моего отца? Я сделал это несколько часов назад.

Глаза Нэнси расширились.

— Вы продолжаете удивлять меня, Джордж, — призналась она. — Ну, а теперь на всякий случай проверьте карманы, чтобы убедиться…

— Что у меня нет ничего, что может выдать во мне Жака Дела-вонна? Это я уже сделал.

— И вы готовы, если понадобиться…

— Изложить биографию Джорджа Стила? Можете не сомневаться, милая. Может, я где-нибудь и переборщу, но коуты все равно не поймут разницы.

— Ну, тогда я не знаю, — сказала Нэнси, — чем мы еще можем заняться до того, как корабль выйдет на «поверхность»?

— Еще я могу подумать много о чем, детка. Что касается того, чем мы можем заняться…

Нэнси уклонилась от его объятия и шагнула к двери.

— Как Жак, вы мне нравились больше, — сказала она. — Но…

И в этот момент корабль вышел на «поверхность». Жак заметил, что на сей раз ему было не так плохо. Может быть, потому, что во второй раз он уже знал, что это продлится лишь долю секунды, а не вечность, как ему показалось в первый раз.

— Можете теперь думать, о чем хотели, — с кривой усмешкой сказала Нэнси. — А мне нужно вернуться к себе в каюту. Помните, вы не знаете меня.

Дверь захлопнулась за ней.

Обычно корабль выходит на «поверхность» в радиусе нескольких миллионов миль от пункта назначения и посылает по радио сигнал о своем выходе. Так что на Хауфте скоро узнают, что корабль благополучно вышел из «глубины». И коуты наверняка не посмеют остановить его теперь.

Так или иначе, — подумал Жак, — они не ожидают, что я буду на этом корабле. Возможно, они будут ждать меня на следующем, если к тому времени узнают, что их агенты не убили меня на Земле, а какой-то агент Хауфта меня умыкнул. Нет, этот корабль они не станут проверять. — Он слегка расслабился. — Нэнси ожидает, что нас остановят, но она просто перестраховывается. Коуты глупы. Они не будут готовы. Они…

По всему кораблю прокатились сигналы тревоги. У Жака упало сердце. Нэнси была права.

Коуты оказались не так уж глупы.

СЮДА пожалуйте, сэр, — сказал коут так вежливо, как только сумел.

До сих пор все проделывалось очень аккуратно. Жак не знал, что коуты сказали капитану и офицерам корабля, но в результате по всему кораблю шел обыск под видом официального таможенного осмотра. «Дамы и господа, нет никаких причин для тревоги». Вполне возможно, коутам вообще не пришлось прибегать к угрозам. Корабль не был вооружен, а судно коутов, которого Жак вообще не видел, наверняка было каким-то линкором.

Когда Жака провели в каюту капитана, он предположил, что коуты собрали вместе всех, кто мог представлять для них интерес, и не тронули тех, кто бы явно безопасен. В каюте были капитан и три его офицера, исполняя роль простых зрителей. И еще там было шесть коутов с одинаковыми бычьими шеями, толстыми ногами, лысыми головами и маленькими острыми глазками, прячущимися в глубоких глазницах. Это были коуты четвертого-пятого поколения.

И здесь же было еще семь пассажиров, включая Жака. Четверо мужчин от двадцати до сорока лет, и три женщины: две молодые хауфтианки и Нэнси. Интересно, это просто догадки коутов или они имеют точную информацию, встревоженно подумал Жак. Что бы там ни было, они явно искали Жака Делавонна и женщину-агента с Хауфта.

— Дамы и господа, позвольте мне сразу сообщить вам, — сказал главный коут, явно прилагая все усилия, чтобы его трубный, со странным акцентом голос звучал вежливо, — что мы ищем двух преступников, и никому больше не грозит ни малейшая опасность. Наша проверка может причинить вам неудобства, за что я приношу вам извинения. Но чем скорее вы начнете с нами сотрудничать, тем скорее мы поймем, что вы не те, кого мы ищем, и корабль может продолжить свой полет.

— Могу я спросить, — потребовал высокий, несдержанный на вид землянин, — кто дал вам право…

Коут взял его за руку.

— Не стоит продолжать, сэр, — тихо сказал он, — и я притворюсь, что не слышал вашего вопроса.

Несдержанный тут же сник. В голосе и жесте коута просматривалась угроза, которая никак не могла быть доказана впоследствии.

Жак вздрогнул, но тут же взял себя в руки и посмотрел на капитана. Поскольку Жак, соблюдая инструкции Нэнси, все время сидел в каюте, то капитана он еще не видел.

Капитан Фуллертон, как и большинство офицеров кораблей, летавших на гражданских линиях, очевидно, в молодости служил в военном флоте Земли. Жак заметил, что Фуллертон сердится и прекрасно понимает, что действия коутов, фактически, могли привести к началу войны. Он подчинялся лишь потому, что был ответственен за безопасность корабля и пассажиров. Но если представится возможность, на капитана можно рассчитывать.

Пристальный взгляд Жака перешел на других офицеров, и снова Жак остался доволен тем, что увидел. Первый помощник был в ярости. Это было заметно, если внимательно поглядеть на него. Он сжимал и разжимал руки, словно стискивал глотки коутов. Двое остальных офицеров лучше владели собой, но было все равно не похоже, будто они наслаждались своим положением или любили коутов.

Замечая и обдумывая все это, Жак не сознавал, что исследует ситуацию точно так же, как сделал бы на его месте отец.

Семь пассажиров были более-менее осмотрены. Коуты обыскали их, несмотря на протесты, взяли отпечатки пальцев, измерили рост, взяли образцы крови и сделали еще дюжину вещей, которые могли помочь в их поисках. Одна из хауфтианок робко возразила против обыска и немедленно была обшарена еще тщательнее. Коуты воспользовались возможностью продемонстрировать, что протесты сделают только хуже, а отказ будет считаться признанием вины. И после этого у них больше не было затруднений. Вот только капитан и его офицеры выглядели еще более сердитыми.

Жаку дали бумагу и ручку и попросили расписаться. Он не поддался импульсу сделать подпись Джорджа Стила стопроцентно отличающейся от подписи Жака Делавонна и удовольствовался тем, что его почерк был явно не похож на почерк Жака.

При этом он краем глаза увидел, что Нэнси играет роль обычной девушки-землянки в таких обстоятельствах: немного любопытной, слегка встревоженной и нехотя повинующейся. Еще Жак с удивлением подумал, что сам он почти не боится, что они с Нэнси хорошо играют свои роли, и скоро коуты будут удовлетворены.

Кто-то внезапно прокричал ему прямо в ухо по-французски. Но он так плохо говорил по-французски, что Жак с трудом понял, о чем его вообще спросили, и его реакция ничего не показала. Затем ему снова дали бумагу и ручку и попросили нарисовать кошку. Выходит, они все же что-то знали о Жаке Делавонне. Сердце Жака преисполнилось гордости. Ну, сейчас я покажу вам кошку! — подумал он, но опомнился прежде, чем ручка коснулась бумаги, и он, думая одновременно о кошках, собаках, тиграх и коровах, нацарапал нечто среднее.

И все же, несмотря на все это, Жак заметил, что коуты уводят из каюты людей, одного за другим. Два мужчины были отпущены с извинениями, одна женщина без извинений. Наверное, потому, что мужчины были землянами, а женщина — хауфтианкой.

Теперь в каюте остались лишь Жак и Нэнси.

— Я был бы вам обязан, — сказал главный коут по имени Венкель капитану и его офицерам, — если бы вы оставили нас на несколько минут.

Фуллертон без слов отрицательно мотнул головой.

— Ладно, — сказал коут и повернулся к Жаку. — Мы опознали тебя, Жак Делавонн, — резко сказал он. — Мы сразу узнали тебя, но хотели убедиться.

Один из коутов прижал какой-то аппаратик к основанию черепа Жака.

— Он боится, — сообщил коут. — Страх растет. Переходит в ужас.

— А кто бы не испугался? — пронзительно воскликнул Жак. — Вы не представители власти. Вы просто пираты. Вы захватываете мирный корабль. Вы утверждаете, что я человек, о котором я в жизни не слышал. Вы…

— Как вы думаете, — вежливо спросил Венкель капитана, — у него французский акцент?

Вероятно, в этот момент капитан понял, что коуты нашли, кого искали, но выражение его лица не изменилось.

— Ничего подобного, — сказал он. — Это явно американец из восточных штатов. Уж я-то их знаю.

Венкель подошел к Жаку так близко, что Жак почувствовал его дыханием на своем лице.

— Что за тайна у твоего отца, Жак Делавонн? — тихо спросил он.

— У моего отца есть тайны только от моей матери, — ответил Жак.

— Его страх проходит, — сообщил коут позади него.

На лице главного коута промелькнуло сомнение, и Жак понял, что тот блефовал.

— Страх у него стал проходить, когда я упомянул о тайне Де-лавонна, — задумчиво произнес Венкель. — Но он должен был возрасти.

И Венкель резко повернулся к Нэнси.

— Ну, а с тобой другое дело, — сказал он. — Я точно знаю, кто ты.

У Жака появилось дурное предчувствие. Похоже, что Венкель перестал блефовать.

С преднамеренным безразличием к Нэнси как к девушке или вообще человеку, он сильно ткнул ее пальцем в талию. Фуллертон тяжело задышал.

— Она не хауфтианка, сэр, — сообщил один из людей Венкеля, — но часть своей жизни прожила там. Родилась на Марсе, улетела…

— Знаю, — оборвал его Венкель и сделал повелительный жест.

Жак никогда не видел психозондирование, но догадался, что за прибор достают из футляра два коута. Их намерения были ясны. Они собирались применить его на Нэнси, и хотя они ничего не узнали бы от нее, но получили бы косвенные подтверждения об ее личности, когда она умрет. И не было никакого способа остановить все это. Оставался лишь вопрос, применят ли потом психозонд к нему самому?

Жак в этом не сомневался. Он также знал, что психозондирование в любом случае наносило непоправимые повреждения мозга. Коуты вряд ли посмели бы использовать его, если бы не были стопроцентно уверены. Они были уверены в том, что знают, кто такая Нэнси. Но не уверены в нем. Они знали, что одного пассажира не хватает, и этим пассажиром как раз и мог быть Делавонн.

Так что на нем зонд не используют, подумал Жак. С землянами они вынуждены обращаться осторожно. Другое дело Нэнси.

Сама Нэнси только недоуменно глядела на зонд, словно никогда не видела его прежде.

— Если вы используете его, Венкель, — спокойно сказал капитан, — это будет не только военное, но и уголовное преступление, за которое ответите вы лично.

Больше он ничего не сказал, так как знал, что простое предупреждение гораздо эффективнее любых угроз.

— Она про-хауфтианка, — ответил Венкель.

— Это земной корабль. А она — землянка. А если то, что вы сказали, верно, то против вас будут и Земля, и Хауфт.

Венкель заколебался. У Жака появилась надежда. Главный коут явно выбирал что делать: уйти ни с чем или все же попытаться выполнить приказ при помощи психозондирования. Если он уйдет, Жак будет в безопасности, и Нэнси тоже, потому что корабль улетит на Хауфт.

Существуют неизбежные события, когда многочисленные силы собираются вместе и направляют их по одной колее.

Есть же события, развитие которых сводится к решению одно-го-единственного человека.

— Продолжайте, — бесстрастно сказал Венкель.

Решение было принято. Коуты начали подготовку к психозондированию. Венкель перестал колебаться, теперь он уже не передумает. Нэнси все еще притворялась, будто не понимает, что происходит.

— Ее закодировали так, чтобы она умерла, едва вы начнете психозондирование, — сказал Жак.

Все повернулись и уставились на него. На мгновение на лице Нэнси появилось выражение, в котором была смесь досады, сожаления и раздражения — это было лицо человека, который видит, как делают грубую, непоправимую ошибку. Но затем оно смягчилось. В конце концов, она была всего лишь женщиной, а Жак только что совершил донкихотский поступок, чтобы спасти ей жизнь.

— Ага, — тихо сказал Венкель. — Из этого следует, что вы — Делавонн.

— Из этого ничего не следует, — сказал Жак, — но вы правы.

— Он не боится, — озадаченно сказал коут, по-прежнему стоявший позади него.

— Вы впустую тратите время, — вздохнул Жак. — Пожалуйста, отпустите Нэнси. И прежде, чем кто-то из вас выстрелит в меня, позвольте вам сообщить, что этим он причинит огромный вред и мне, и вам. Я убегал от коутов на Земле и скрывал свою личность только потому, что вы были полны решимости убить меня, не давая возможности высказаться. А я с удовольствием расскажу вам все, что знаю.

— У меня есть приказ, — сказал Венкель, — уничтожить вас немедленно, не позволив ни с кем заговорить…

— Даже с вами самими? — криво усмехнулся Жак. — Вы военный. Просто не рассуждающий инструмент. Но заверяю вас, Венкель, что если вы убьете меня, не выслушав, то полетит ваша собственная голова.

— Вы не сможете договориться с ними, Жак, — воскликнула Нэнси. — Они выслушают вас, а затем все равно убьют. Так что…

Один из коутов ударил ее с потрясающей жестокостью. В этом ударе была вся его ненависть к Хауфту. Жак смотрел на это, скорее удивленный, чем шокированный. В его мире садизма практически не существовало. Никто давно уже не восхищался садистами.

И что-то в его пристальном взгляде привлекло Венкеля. В конце концов, он был офицером, со старыми офицерскими традициями, а они очень живучи. Он сделал повелительный жест, и ударивший ее коут помог Нэнси встать. Она не могла ничего говорить, только задыхалась и кашляла, явно испытывая боль.

Анри Делавонн умел манипулировать людьми. Он имел дело с коутами, хауфтианами и дюжиной других новых рас. Он знал, за какие ниточки нужно дергать, и, вероятно, тайком образовывал нужное ему будущее в гораздо большей степени, чем любой другой человек, хотя бы лишь потому, что сфера его влияния была огромной. Он не был ни президентом, ни королем, ни генералом, ни даже исследователем, он был простым странником, которого люди слушали и незаметно для самих себя подчинялись.

Жак никогда не думал, что стоит гордиться отцом. Он предпочел бы быть сыном художника, пусть даже плохого художника. Но он редко видел старого Анри. Тот больше подходил к роли дальнего родственника, чем отца.

Но вот теперь Жак почувствовал в себе присутствие старика Анри и понял, что должен попытаться продолжить работу отца.

Мельком он отметил, что один из коутов вышел. Теперь их оставалось лишь пятеро. И это были мысли, вообще не характерные для Жака.

Он сказал им правду, но Венкель хмурился, не веря его словам. Можно было буквально услышать, как он думает: «Это просто блеф. Делавонн, наверное, думает, что я дурак».

— Общественное мнение, — сказал Жак. — Пристрастие. Пристрастное общественное мнение. Вот и все.

Он не мог понять, как отреагировала на это Нэнси, потому что глаза ее были закрыты. Возможно, коут серьезно ранил ее. Голос Жака стал мрачным, почти угрожающим.

— Никто не любит вас, коутов. Ваш мир жесток, и вы тоже стали жестокими. Не все, конечно, но большинство. Средний коут жесток, сердит и подозрителен. И в любой ссоре, где вы участвуете, все постепенно оказываются против вас. И вы ничего тут не можете изменить.

— Все это бессмыслица, — резко сказал Венкель. — Если нет никакого тайного договора между Землей и Хауфтом…

— Естественно, — яростно прервал его Жак, — вы считаете, что без договора никто не окажет друг другу потенциальной помощи. Но тут вы ошибаетесь, Венкель. Вы что, не знаете, какую силу имеют пристрастия? Не знаете, как влияют они на людей любых рас? Когда-нибудь мы избавимся от этого, но пока что все мы пристрастны. В ссоре между Коутом и Землей — прав всегда землянин. Между коутом и хауфтианином — неправ всегда коут. Между двумя коутами — оба они неправы. Дайте людям хоть малейший повод отлупцевать коутов — и вы знаете, что произойдет? Знаете, Венкель?

Он оглянулся. Венкель машинально потянулся за своим пистолетом.

Но Анри Делавонн был всегда прав. Фуллертон с силой опустил оба кулака на голову Венкеля. Одновременно Жак схватил стоящего за спиной коута и с силой дернул его на себя. Выстрел коута ушел в потолок, а его голова врезалась в пол. Первый помощник, наконец-то, получил возможность добраться до глотки коута. Второй помощник показал четвертому коуту пару приемов дзюдо, а пятый был эффектно сбит с ног неожиданным ударом третьего офицера.

Нэнси стремительно нагнулась и схватила с пола пистолет Венкеля, потом отскочила к стене. Один из коутов, тянущийся за оружием, тут же внезапно потерял всякий интерес к сопротивлению. Другой лежал с вывихнутой ногой. Шестой коут вернулся в каюту, но уже не мог принять участие в схватке, не поймав грудью пулю. Совместное нападение людей дало Нэнси возможность выиграть эту короткую, но жестокую битву. Едва ли у кого из землян была возможность нанести по второму удару.

Коуты и подумать не могли, что земляне сразу, не сговариваясь, так сплоченно выступят против них. И они пожалели об этом.

Разоруженного Венкеля держал один из офицеров-землян, а Нэнси, не опуская пистолет, контролировала ситуацию в целом.

— Видите? — торжествующе сказал Жак. — Вот вам прекрасная иллюстрация к моим словам, Венкель. То же самое произойдет со всем Коутом, если он начнет создавать проблемы. Мне жаль, но это так. Вы сами создали против себя такое пристрастное мнение.

— Мои люди уничтожат этот корабль, — резко сказал Венкель.

— Тогда начнется война, — в тон ему ответил Фуллертон. — Мы послали сигнал о выходе еще час назад. Так что не может быть никаких отговорок, что мы пропали в гиперпространстве.

Жак не привык быть победителем, поэтому не сумел скрыть своих чувств.

— Уничтожьте нас, если хотите, коут, — злорадно воскликнул он. — Но вы не сможете уничтожить тайну старого Анри. Вы отпустите их, капитан Фуллертон? Думаю, их надо отпустить. Тогда мы сможем забыть об этой маленькой неприятности.

Капитан заколебался, затем пожал плечами.

— Как скажете, мистер Делавонн, — произнес он. — Когда-то ваш отец был моим героем. И продолжает им быть.

— В чем нуждается ваш мир, Венкель, — с внезапным вдохновением сказал Жак, — так это в искусстве. Я полечу к вам и создам у вас художественную академию.

Все с удивлением уставились на него.

— Вы сумасшедший, — сказал Венкель.

— Даже если и так, то что вы думаете о моем предложении? — горячо продолжал Жак. — Вы можете…

Больше он ничего не успел сказать.

ФЫРКНУЛ. Раньше он не замечал, что Нэнси пользуется духами. Но это должны быть ее духи, потому что так было правильно. Его затылок покоился на чем-то теплом и мягком.

Он открыл глаза, и увидел, что лежит в каюте Нэнси, а его голова покоится у нее на коленях.

— Я и не знал, что меня ранили, — озадаченно сказал он, но поскольку еще не совсем владел собой, то проговорил это по-французски.

— Вы и не были ранены, — ответила Нэнси. — Вы просто упали в обморок.

Жак с негодованием сел на кушетке.

— Не может быть, — заявил он. — Я наверняка был ранен.

Нэнси рассмеялась.

— Все равно мы дадим вам медаль, — пообещала она. — За храбрость. Вы же спасли мне жизнь.

Жак эмоционально взмахнул рукой.

— Это все ерунда, — заявил он. — Не мог же я позволить им убить… — он на секунду замолчал, -.. лучшую натурщицу, которая у меня когда-то была.

Она сидела почти вплотную к нему, и Жак преодолел это расстояние.

— Выходит, меня спасли, — задыхаясь, сказала она, как только освободились ее губы, — лишь для участи хуже смерти?

— Чепуха, — сказал Жак. — Еще я хочу, чтобы вы стали матерью маленького Анри Делавонна… Скорее всего. Я подумаю и сообщу об этом позже. — И он снова стиснул ее в объятиях.

— А ты не хочешь узнать, что дальше произошло с коутами? — прошептала она ему на ухо.

— Ничуть.

— Почему?

— Я же художник, а не дипломат. Не хотят они художественную академию — и не надо. Да я уже забыл об этом Коуте.

Нэнси рассмеялась.

— Готовься, — сказала она через весьма продолжительное время. — Мы приземляемся наХауфте. Когда все закончиться, я расскажу тебе заключительную часть этой истории. А сейчас покажу тебе прекрасный мирный Хауфт — рай для художника. И познакомлю с хауфтианками. Ты им расскажешь, какой ты был храбрый.

— И ты будешь позировать мне, — блаженно жмурясь, протянул Жак, — в длинной черной юбке.

(Astounding, 1954 № 5)