НАСТОЯЩИЕ ЛЮДИ

КОГДА ЧУЖАКИ ВСТРЕЧАЮТСЯ

МОЕГО ОТЦА расстреляли, как предателя. Конечно, он был убийцей, но посчитали, что предательство хуже, чем просто убийство, об убийстве едва упомянули на коротком, но справедливом суде.

Мне было тогда пятнадцать, но выглядела я на все двадцать пять. На дюйм ниже пяти футов, дочь предателя, молчаливая, бесстрастная, и одновременно — генерал армии. Да, генерал Прайс — генерал Филлис Прайс, генерал, равного которому по званию не было в армии. Я была также невероятно красива, но все знали, почему. Однако, никто, кроме меня, не знал всех подробностей и вряд ли когда-нибудь узнает, но в общих чертах эту историю знали все на Земле.

Я была генералом, а потому должна была сидеть на всех заседаниях, и знать все, что происходит, и говорить, одобряю я это или нет. Но не могла обычная гражданская женщина противоречить премьер-министру, военному министру, министру авиации, фельдмаршалам и адмиралам. И мне временно дали звание генерала, потому что Земля стояла лицом к лицу с двумя великими врагами, и я была единственным человеком, который хоть что-либо знал о них, не считая моего отца. Когда он умер, никто не упомянул о том, что я его дочь. По молчаливому признанию, я ничем не могла помочь ему.

Два года назад двадцать тысяч человек собрались за пределами Лондона, чтобы прокричать приветствия Джиму Прайсу, улетающему на Марс, и отвернуться с полными слез глазами, когда его корабль исчез из виду. Я и не предполагала тогда, как хорошо, что я знала этот корабль. Тогда Джим Прайс был героем, человеком, покорившим Луну и открывшим всему человечеству путь к звездам. Я тоже была там, но тогда у меня было лишь слабое сходство с Филлис Прайс два года спустя. Я была бледным мальком в синем хлопчатобумажном платье, как и большинство тринадцатилетних девочек, когда камеры корреспондентов запечатлели Первого Человека на Луне Прайса, нежно прощавшегося с любящей дочерью перед тем, как раздвинуть на несколько миллионов миль границы Человечества. Он не стал много говорить мне, а просто сказал: «Я все расскажу тебе, Фил, когда вернусь».

Целый год я была одна, думая о том, могу я считаться сиротой или нет. Жила я со старшей сестрой матери, тетей Маргарет. Я была обычной девчонкой, больше интересовавшейся качелями, звездами экрана, модами и мальчишками (которые не очень-то интересовались мной), чем отцом где-то там, в космосе. У меня никогда не было возможности полюбить его по-настоящему. Я послушно пыталась, но не могла не думать о том, что если он не вернется, то это не будет иметь для меня почти никакого значения.

Однажды ночью я сидела в постели, подхваченная водоворотом эмоций юности, когда тихо открылась дверь и кто-то вошел и остановился возле круга света, отбрасываемого моим ночником. Я стиснула руками простыню, испуганная и одновременно охваченная любопытством, думая о том, не произойдет ли со мной впервые в жизни что-то достойное газетных заголовков. На дочь героя космоса напали в спальне…

— Ты не помнишь меня, дитя? — тихо сказал он.

Он был точно таким же, как раньше, одетым в тот же комбинезон. Я вскочила с кровати и бросилась к нему. Его смерть имела бы для меня слишком маленькое значение, но бывают моменты, такие, как этот, когда вы оказываетесь в паутине эмоций, радости и слез, пораженные чем-то внезапным. Я обняла и поцеловала его. В этот момент ничего в мире не имело значение, ведь он вернулся.

— Корабль стоит на аллее, — внезапно сказал он, нарушив молчание. — Одевайся.

Я перестала рыдать и с любопытством уставилась на него.

— Я вынужден сделать это, Фил, — сказал он.

Лицо его было в тени, так что глаза казались лишь черными провалами.

— Что сделать? — спросила я.

— Я не могу пойти сам, — продолжал он, словно говоря сам с собой, — но кто-то ведь должен. Это — единственная надежда. Если бы у меня был сын, это должен был бы сделать он. Но…

Я потащила его на свет, со страхом ожидая увидеть изуродованное, страшное лицо. Но он не изменился, не считая того, что глаза его избегали встречаться с моими.

— Ты хочешь забрать меня на Марс! — испуганно прошептала я.

— Нет. Никуда я не собираюсь тебя забирать. Ты летишь одна. И не на Марс, а на Венеру.

Мир завертелся вокруг меня, но тут же замер, выглядя куда более многообещающим.

— А ты не был на Венере? — с упреком спросила я его.

Он покачал головой. Тут же я представила себе то, что мне очень понравилось. Девочка покоряет космос. Филлис Прайс — первый человек, приземлившийся на Венере. Это было бы в учебниках истории и через тысячу лет. И через двадцать тысяч лет меня бы по-прежнему помнили. Дети в школе учили бы дату высадки Филлис Прайс на Венеру. В венерианских городах были бы площади имени Филлис Прайс…

— Почему ты раньше не говорил мне это? — задумчиво пробормотала я.

Он холодно улыбнулся, возможно, запоздало поняв, как должен общаться со мной. Я забыла про опасности. Точнее, поскольку я не полная дура, я решила просто не думать о ней, пока нет необходимости. Меня ослепил блеск будущей славы.

— О… Ну, в общем… Если это необходимо… — пролепетала я.

— Хотел бы я сам знать. Это было ужасной ошибкой.

Но меня не интересовало то, что он там говорил. Он выпустил меня из объятий, чтобы я оделась.

— Не трать напрасно время, надевая много одежды, — сказал он. — Там жарко.

— Жарко — в космосе?..

— Ты не поймешь, если я начну подробно объяснять. Атомные двигатели создают тепла больше, чем корабль успевает отдавать в пространство. Но я записал все, что ты должна знать.

Так что пять минут спустя я вышла, дрожа от прохлады осенней ночи, одетая для теплой погоды. И снова отец подгонял меня, не давая времени подумать. Мой энтузиазм быстро испарялся. Если я должна одна лететь на Венеру, то мне бы хотелось, чтобы меня провожали толпы людей под звуки духового оркестра, как провожали Джима Прайса. И я, наверное, что-то сказала об этом.

— Если бы люди узнали то, что знаю я, — сказал он, — то они вообще не позволили бы тебе никуда лететь. Именно поэтому я так поспешно отправляю тебя одну.

— Они бы остановили меня? Потому что для меня это опасно?

Отец усмехнулся во мраке ночи.

— Никто бы не стал останавливать тебя только потому, что это опасно, — сказал он. — Они бы просто пожелали тебе удачи.

Мы дошли до небольшого корабля, посаженного аккуратно на аллею, точно автомобиль. Корабль бы одноместный, но все равно раз в пять больше любого автомобиля.

Отец открыл люк. Я невольно отступила на шаг.

— Но это просто смешно, — сказала я. — Я не умею управлять им. Я…

— Я позаботился обо всем. На столе ты найдешь записи, где сказано все, что тебе нужно сделать.

Он тихонько втолкнул меня в люк и запер дверь.

Возможно, мне нужно было колотить в нее, пока он не выпустил бы меня, но у меня перед глазами все еще было розовое видение героического полета, и под его влиянием я прочитала записи отца и запустила двигатели. Курс был задан заранее. Прежде чем я успела все понять и обдумать, я уже вылетела за пределы земной атмосферы.

Разумеется, стало жарко. Я начала читать подробные инструкции, и пот градом катился у меня по лбу.

Все было не так просто, как он считал. Мне нужно было научиться управлять кораблем, и много чему еще. Потянулись бесконечные дни, потерянные дни, потому что в памяти у меня не осталось ничего, чем бы они отличались от других. Мне нужно было привыкнуть к постоянной жаре — это было похоже на привычку жить в турецкой бане. Мне нужно было развить у себя чувство времени, которое было бы независимым от смены дня и ночи. Весь мой маленький ум был напряжен до предела просто для того, чтобы оставаться нормальным. Но все же я не была недовольной. Я чувствовала себя героиней космоса.

Я долетела до Венеры. Наверное, это глупо, но перед приземлением я надела одежду, которую сбросила уже после того, как пролетела от Земли лишь несколько тысяч миль. Нельзя сказать, что без одежды было прохладнее, но, по крайней мере, ничто не пропитывалось потом. Поверх одежды я натянула эластичный спецкостюм, который позволял мне выжить в ядовитой венерианской атмосфере. Я не физик, но читала записи лекций о Венере. Здесь было мало кислорода и гораздо больше углекислого газа. Без спецкостюма я не прожила бы и тридцати секунд в этой горячей, влажной атмосфере.

Я никому не рассказывала подробно, что произошло на Венере — и никогда не расскажу. Я не боюсь за свой здравый ум — он достаточно крепкий. Я боюсь за здравый ум других… ну, все зависит от того, как у них развито воображение. Так или иначе, все это не касается землян. Все это останется между мной и венерианами.

Да, венериане существуют. Они мало чем отличаются от людей в том смысле, что у них есть две ноги, туловище, голова и две руки. Но когда они стоят, то больше походят на стоящий на хвосте самолет, с короткими ногами и маленьким хвостом, наклоненным вперед телом и раскинутыми в стороны, точно крылья, руками. Вот только они не летают. И тела их не были ни на что пригодны.

Они вдыхают углекислый газ и выдыхают кислород. Их легкие — а легких у них два, как и у нас — разлагают атмосферу Венеры на сотню компонентов и дистиллируют чистый углекислый газ.

Они мыслят, но не так, как мы. Мыслят они подобно двигателю внутреннего сгорания, серией крошечных взрывов, и проявляют в этом потрясающую мощь. Если вы встретите венерианина, то вскоре сможете разговаривать с ним, даже если вы окажетесь первым встреченным им человеком. Он вынудит вас сказать что-нибудь — для него не имеет значения, что именно, — и он проанализирует это, а через час-другой уже будет разговаривать по-английски так же, как вы, или даже лучше. И голос его будет точной копией вашего голоса.

Когда я рассказала им обстоятельства своего появления на Венере, как мой отец вернулся с Марса и тут же послал меня на Венеру на своем корабле, они вдруг проявили неожиданный интерес к моей истории.

Они обсудили ее тут же, в моем присутствии, на моем языке.

— Мог он надеяться на нашу помощь в борьбе против марсиан? — спросил один венерианин, излагая мысли вслух. — Очевидно, марсиане нападут и захватят Землю, если не вмешаемся мы. Так всегда случается, когда две неравные расы вступают в контакт. Земляне ведут себя так, словно не знают об этом. Но раз он знал о нашем существовании и послал девушку сюда, то у него должны быть какие-то источники информации о нас. И это можно вычислить методом дедукции.

— Земляне не могли сделать такие выводы, — ответил другой. — Должно быть, это были марсиане.

— Погоди, — сказал первый венерианин. — Земляне ведь могут измениться. Наверное, у них есть большие потенциальные возможности, чем у тех, что они уже проявили. Джим Прайс может быть один из великих мыслителей Земли. Суперчеловеком.

— Нет. Насколько мы узнали от девушки, они мало меняются. Они до сих пор думают, что прогрессируют из низших существ, в то время, как они явно регрессируют из высших.

Запомнить можно лишь то, что понятно. И когда венериане были озадачены и пытались сделать выводы, я получила возможность понять их мыслительные процессы.

— Из того, что мы знаем о Прайсе от его дочери, — сказал первый венерианин, — он, должно быть, надеялся, что она вернется. Так же, как марсиане позволили вернуться ему. А зачем они это сделали?

— Наверное, только для того, чтобы потребовать от землян сдаться, — ответил кто-то еще. — Разумеется, наша цель будет чисто этичной. Но теперь, когда все три расы могут начать летать друг к другу, назревает вопрос: которая раса самая развитая — мы или марсиане?

Что касается меня, то я не могла бы представить расу, которой они могли бы испугаться. Но я вообще не могла их представить, пока не встретилась с ними.

Разум венериан так устроен, что ему не нужно ничего — ни математика, ни техника, ни общество. У них был разум, который брал начало в некоей общей схеме Вселенной, разум, который не могли уничтожить никакие физические силы, ничего, кроме расстояния. Единственное, что ограничивало венериан, это их медлительные, плохо приспосабливающиеся тела, в которых, как в плену, был заключен их разум.

Даже тогда, перепуганная, полубезумная, испытывавшая постоянные физические и душевные муки, я поняла, что у венериан есть своя слабость, и если когда-нибудь какая-либо раса узнает о ней…

Одно было мне ясно. Космические полеты могла открыть лишь земная наука. Марсиане, если верить венерианам, были чисто логической расой без всякого воображения. Они не смогли бы использовать метод проб и ошибок, единственный метод, годный для открытия космических полетов. Венериане поклонялись красоте, справедливости и гениальности. Они не были учеными в точном смысле этого слова. У них не было технических способностей. Они не создавали машин. Получив космический корабль, они могли продублировать его, увеличить в размерах, понять, как действуют все его механизмы, но никогда не сумели бы развить и модернизировать его.

Но и без машин они могли оказаться ужасным врагом. Почему отец отправил меня на Венеру, чтобы передать венерианам тайну космических полетов? Этого не знали даже сами венериане. В качестве рабочей гипотезы они использовали предположение, что он хотел получить от них помощь против марсиан. Но они понимали, что этой гипотезе совершенно не соответствует то, что отец выбрал в качестве эмиссара меня, а не себя самого.

Я не подвергала сомнению выводы венериан. Любой из них мог бы, ничего не зная об автомобилях, запросто сделать выводы о том, какое для них более пригодно топливо.

Когда они закончили со мной, то, возможно, они бы отпустили меня обратно на Землю. Но даже если бы у венериан были бездомные собаки, то и они бы с жалостью глядели на меня. Венериане не были садистами и не собирались сознательно калечить меня. Но наверняка какой-нибудь венерианский философ тоже когда-то высказал изречение, что нельзя приготовить омлет, не разбив яиц.

Так что они любезно реконструировали меня. Разумеется, силой разума, у них ведь не было техники. Я принадлежала к чужой расе, но это для них не имело никакого значения. Единственное сходство между венерианами и землянами кроется в одинаковых стандартах красоты. Зная секреты абсолютной красоты, они сделали меня такой, какой еще не была ни единая женщина. Представьте, что в мире, где вообще не знают радио, появился супергетеродинный приемник с восьмью каналами. Я стала чем-то вроде этого.

Когда я вернулась на Землю, то и без всяких зеркал знала, что я самая красивая женщина на планете. Рядом со мной были бы одинаково отталкивающими и звезда экрана, и отвратительная старуха. Кроме того, срок моей жизни увеличился лет до пятисот. Мой разум был очищен, перестроен и обострен так, что стал гениален даже по сравнению с самими венерианами. Я могла получить от жизни больше, чем любой другой человек на Земле. Это было частью решения этической проблемы венериан, что со мной делать. Но тут крылось и еще кое-что. Когда они захватили власть на Земле, я все еще была в фаворе. Возможно, для того они меня и создали.

Как можно объяснить необъяснимое? Это риторический вопрос. Этого сделать нельзя. Можно лишь понять, что произошло. Хотя иногда и это достаточно непостижимо. Я не понимаю венериан. И не пытаюсь понять их. И, по крайней мере, я не ошибаюсь настолько, как те, кто знает о них гораздо меньше меня.

Во время полета я узнала о себе много такого, чего не знали даже венериане. Они не учли способностей человека к развитию. Или, по крайней мере, не обратили на это внимания. Они показали мне то, что, по их мнению, я никогда не смогла бы сделать сама. Но у человека есть действительно удивительные способности.

Я вполне открыто совершила посадку на Земле возле Лондона. Я предполагала, что мне придется вступить в переговоры с отцом, премьер-министром, армией и передовыми учеными Земли. И оказалась права.

Я обнаружила, что вся Земля уже подчинена военному режиму.

Я отсутствовала семь месяцев. И лишь спустя это время я узнала, что мой отец привез с Марса.

Естественно, венериане оказались правы. Марсиане были сугубо логической расой. Сами они никогда бы не открыли тайну космических полетов. Это совершила Земля, презираемая как марсианами, так и венерианами, и распахнула тем самым двери двум самым страшным врагам.

Сразу после приземления меня окружили солдаты. Это не были грубоватые, но добродушные томми[2] из романов и относительно галантных местных войн. Это были суровые бойцы, которым уже доводилось стрелять из автоматов по охваченным истерикой толпам и видеть друзей и родственников в концлагерях. Земля не могла позволить себе паники. Демократия и права человека были заморожены до соответствующего приказа.

— Вперед, куколка, — сказали они и попытались подтолкнуть меня, только чтобы показать, что не считают меня кем-то лишь потому, что я прилетела с Венеры.

Они были грубы со мной, потому что научились быть грубыми со всеми. Они научились этому, обыкновенные, приличные люди, имеющие семьи, как учатся прислужники любых диктатур.

Однако, со мной это не прошло. Я достаточно научилась у венериан, чтобы показать им, что, даже безоружная, я вовсе не беззащитна, и что хотя их двадцать человек, я могу пойти с ними, а могу и отказаться. Как мне захочется.

Этой же ночью состоялось совещание. Я не видела своего отца, пока нас не посадили друг против друга перед Советом из пятидесяти государственных мужей, военных, ученых и пропагандистов.

Маленький инцидент сказал о многом. Прежде, чем началось совещание, отец поднялся и хотел подойти ко мне, но его с силой посадили обратно на стул. Он снова попытался встать, но его буквально швырнули на место. Если подумать, это прекрасно продемонстрировало характер всего мира.

Я по-прежнему не отличалась радикально по характеру от ребенка, которого отправили на Венеру. Выглядела я по-другому и мыслила иначе, но была той же самой девчонкой. С порывистостью подростка я вскочила и прошла к отцу сквозь охрану. Они шлепнули бы меня, если бы смогли.

Но когда человек решает что-то сделать, его мысли находятся не только в голове, но и вокруг него. Я не была телепатом — строго говоря, венериане тоже не были телепатами. Я не умела читать чужие мысли по своему желанию, но могла перемешать их со своими. Никто не сумел бы убить меня, даже когда я спала. Я всегда могла потянуться и так исказить любую направленную против меня мысль, что убийца застрелился бы или упал и стал корчиться в муках. Я не умею управлять людьми. Я только могу помешать им управлять самими собой.

— Зачем ты послал меня на Венеру? — тихо спросила я отца.

— Потому что, если существует выход, то он именно в этом.

— Ты знал, что они сделают со мной?

— Марсиане при помощи логики вычислили характер вене-риан так же, как и землян. Я примерно знал, что должно произойти. Фил, скажи мне, это помогло? У тебя есть идея, как спасти Землю?

— Почему ты не полетел сам? — спросила я, игнорируя его вопрос.

— Потому что тогда венериане узнали бы все, что я знаю о Марсе. А также о большей части земной науки. От тебя же они могли мало что узнать.

— Значит, ты знал, что они вытащат из меня все, что я знаю?

Он устало пожал плечами.

— Так было и со мной. Марсиане узнали то, что хотели, с помощью сыворотки правды и их собственного варианта детектора лжи — а иногда они использовали вычисления и анализ. Когда же ничего не помогало, они так воздействовали на мои нервы, что я криком кричал от боли и выкладывал им все, что знаю. Как и ты, я ничего не мог скрыть от них.

Совет загудел, готовый начать совещание и прекратить эту фантастическую беседу между отцом и дочерью, которую никто больше не слышал… но любой, кто пытался вмешаться, падал на пол и начинал корчиться, как раздавленное насекомое.

— Почему ты думаешь, — тихо спросила я, — что я ничего не могла скрыть?

Глаза его вспыхнули.

— Но, Фил… Как ты могла…

— Они пытали тебя, — холодно заявила я, — и ты сломался.

Он молча кивнул.

— Но на тебе не видно никаких следов, — бросила я, небрежно осмотрев его.

— Да, следов не осталось. У них слишком хорошо развита медицина, как и другие науки, чтобы калечить меня. Простое прикосновение к кнопкам… — Он задрожал.

— На Земле мы не так извлекаем из людей информацию, — продолжал отец после паузы. — Мы не такие равнодушные. Мы заставляем людей говорить под воздействием сыворотки правды, но они постепенно сходят с ума. Мы садистки пытаем их, и люди умирают на допросах. Марсиане же знают, что могут продолжать свои опыты сколь угодно долго. Я знал, что не умру. И что это будет продолжаться вечность… Когда марсиане узнали все, что хотели, они стали перепроверять. Мне пришлось самому обыскивать свою память, чтобы сказать им хоть что-то, что могло бы их заинтересовать. И когда, наконец, я не сумел ничего найти, только тогда они остановились. Что же тут можно скрыть, Фил?

Я отвернулась от него и вернулась на свое место. Я знала, что будет дальше. Это было жестоко, почти так же жестоко, как и посылать меня на Венеру.

Совещание длилось двенадцать часов. Мой отец, очевидно, в сотый раз повторил то, что мог рассказать о Марсе. Марсиане были двуногой, холоднокровной, многофункциональной формой жизни. Они могли жить на своей планете, на Земле и, вероятно, на Венере. Они могли ограничивать свою численность или быстро размножаться. Они намеревались через несколько недель прилететь на Землю и захватить ее. Именно так.

Их наука прошла мимо космических полетов, но не упустила многое другое. В отличие от венериан, они бы прилетели не на кораблях, скопированных с земного. Они прибыли бы на громадных кораблях, способных летать быстрее в десятки раз.

— А зачем, — спросил кто-то, — вы послали свою дочь на Венеру? Чтобы мы получили второго врага, хотя и с первым не могли справиться?

Интерес, с которым все ждали ответа, показал, что на этот вопрос отец ранее отказывался отвечать.

Но сейчас он был готов ответить на него.

— Потому что марсиане боятся венериан, — сказал он. — Они не держали это в тайне от меня, потому что собирались отправить меня обратно, чтобы я вернулся на Землю, рассказал о марсианах, и мы сдались бы им без сопротивления. Но вспомните, как теоретики, они куда лучше нас. Они точно знали, на что похожи земляне, задолго до того, как получили то, что мы называем доказательствами. Им также была известна природа венериан, хотя они никогда не имели с ними связи. Но в то время, как мы не представляли для них проблемы, они боялись того, что могло произойти при их столкновении с Венерой. Они боялись ментальных сил и гипноза венериан. И чтобы попробовать хоть как-то спасти Землю, я послал свою дочь на Венеру, чтобы раскрыть венерианам тайну космических полетов, хотя она и не знала, с какой целью летит.

— И что вы предлагаете нам сделать теперь?

— Сдайтесь марсианам.

Первое слово было произнесено в тишине, но второе заглушили гневные крики. Отец вскочил на ноги.

— Выслушайте меня! — закричал он. — Если мы сдадимся марсианам, то окажемся вне конфликта, который начнется достаточно скоро. Когда чужие расы встречаются, между ними не может быть никакого сотрудничества, а только борьба за выживание. Я понял это. Если мы сдадимся, марсиане будут вынуждены защищать нас, иначе потеряют все выгоды от нашей сдачи. Их борьба с венерианами может продлиться много лет, даже столетий. А мы за эти столетия можем достигнуть чего-то такого, чего не сумеем достичь за несколько недель.

После этого наступила тишина, пока члены Совета обдумывали предложение Джима Прайса. В его плане была нехорошая подоплека, но он, без сомнения, был достоин обсуждения, даже если потом его отклонят. По крайней мере, никто до сих пор не предложил ничего другого.

— Мы еще не выслушали Филлис Прайс, — сказал полковник Термер.

Он был одним из тех, кто корчился на полу в неразумной попытки добраться до меня. Возможно, потому, что он был молод и полон сил, он пришел в себя быстрее остальных. Он наблюдал за мной, а я наблюдала за ним с естественным интересом, который не был чисто безличным.

Я встала. Венериане не сделали меня слишком высокой, так что нельзя сказать, что я посмотрела на всех собравшихся свысока.

— Мой отец прав, — сказала я. — Я могу даже расширить его предложение. Несколько минут назад вы видели один из эффектов той силы, которую венериане передали мне. Возможно, стоит объяснить, что это такое. У человеческого разума есть потенциальные возможности, которыми он не пользуется в обычной жизни. Мы это знали задолго до того, как мне рассказали венериане. Один из любопытных аспектов этого — то, что люди могут делать почти все, что считают возможным. Например, можно веками думать, что что-то невозможно. Но потом кто-нибудь делает это, и вскоре за ним следует множество других людей. Подобные случаи происходят в легкой атлетике, альпинизме, психологии, технике музыкального исполнения, высшем пилотаже — почти в каждой области, которую мы развиваем. Невозможное часто становится возможным не из-за новых открытий, а потому, что мы видим, что это уже было сделано однажды, а значит, может быть сделано снова. Это та способность, — сказала я, выделяя каждое слово, — которой нет у марсиан и вене-риан. Разве я не права? — обратилась я прямо к отцу.

— Нет, не думаю, но я…

— Именно из-за этого обычный ребенок, которого отправили на Венеру — уж простите мою нескромность, — стал кем-то особенным. Я думаю, мне удалось скрыть от венериан две вещи. Во-первых, это фантастическая быстрота моего ментального развития, как только я узнала, что можно сделать одним лишь разумом. Признаю, я лишь начала развиваться, но не вижу, что могло бы меня остановить. Думаю, что через несколько недель мне лично нечего будет бояться на Земле, на Марсе и даже на самой Венере.

Я не думаю, что венериане учли это. Они знали, что у нас большие потенциальные способности, но не понимали, как легко и быстро мы сумеем их развивать. Через несколько лет я сравняюсь с венерианами по силе мысли. И к тому времени я смогу передавать свои способности другим, как венериане передали их мне. Это будет медленный процесс, я смогу обучать лишь несколько человек за один прием. Но лет через пятьдесят, а может, и меньше, Земля уже не будет беззащитной. Она станет равной, а может, и превзойдет Венеру — и уже будет способна к контактам с такой чисто материалистической расой, как марсиане.

— А вторая вещь? — спросил мой отец.

Я улыбнулась.

— Не думаешь же ты, что я скрыла ее от венериан лишь затем, чтобы выболтать всем присутствующим здесь? — насмешливо сказала я. — Марсиане выбили бы ее из тебя за пять минут.

Снова понялся шум. Но я видела, как полковник Термер слегка кивнул, а отец чуть улыбнулся. Я подождала, когда шум стихнет, а затем продолжала:

— Это очень простая вещь, которую вы все можете понять сами, но которую никогда не поймут венериане, и о которой не будут в состоянии и подумать марсиане. Она могла бы иметь для нас большую ценность, а могла бы и принести полное разочарование. Если кто-то из вас понял, о чем я говорю, то мне кажется, ему было бы лучше держать это при себе.

Обсуждение моих слов длилось гораздо дольше предыдущего. Когда отец повторил свою просьбу о сдаче, доктор Линдрум, ученый-атомщик, огрызнулся на него:

— Мы знаем, что вы — предатель, купивший себе жизнь тем, что вернетесь и потребуете от нас сдаться. Это ставит под сомнения высказанный вами план. Вероятно, каждое слово, что вы тут нам сказали, было инструкцией от марсиан.

В течение следующих недель они повторяли друг другу одно и то же, Линдрум и Прайс.

— Откуда нам известно, что вообще существуют какие-то марсиане и венериане? — спросил кто-то-то еще. — У нас есть лишь слова этого человека и его дочери.

Отец мрачно улыбнулся.

— Скоро вы это узнаете, — сказал он.

Я отказалась демонстрировать новые способности, которые развивала, и даже рассказать о них.

— Самое большее, через несколько месяцев, — заявила я, — марсиане узнают все, что знаете вы. В мои планы не входит, чтобы они поняли, что должны уничтожить меня, чтобы устранить источник потенциальной опасности.

— Но они все равно это узнают, — сказал мне отец. — Все, что ты тут сказала, станет им известно вскоре после их прибытия — независимо от того, что думают присутствующие здесь.

Снова поднялся шум и крики.

— Правильно, — кивнула я. — Но меня здесь не будет. И никто не будет знать, где я нахожусь. Я просто не хочу, чтобы марсиане узнали обо мне еще больше.

Все продолжалось и повторялось на последующих совещаниях. Отец твердил одно и тоже, я вообще говорила мало. Но в перерывах между совещаниями я беседовала с ним и узнала все, что он знал о марсианах, включая мельчайшие подробности, которые завершили картину. Взамен я ничего не рассказывала ему.

— Ты мне совсем не доверяешь, — как-то сказал он мне, вымученно улыбаясь. — Ты права, конечно. Как тебе удалось удержать что-то в тайне от венериан? Я думаю, они были ужасны?

— Это произошло не специально, — ответила я, — а просто случайно. Может, я на время сошла с ума? Естественно, их интересовало все. Как я сумела что-то скрыть? Иногда мне кажется, что женщины вообще сильнее мужчин. Вначале я просто заперла эти две вещи в глубине памяти, а потом, когда рассказывала все, что знала, они не всплыли наружу. И я поняла, что, рассказав о них, мне не станет легче. Так что я не стала их открывать.

— Но разве венериане не сумели исследовать твой разум?

— Нет. Это походит на удобную ложь о гипнозе — ты знаешь ее, — будто никто никогда не может заставить другого под гипнозом сделать то, что тот считает нравственно неправильным. Только это не ложь. Никто никогда не сможет прочесть мысли другого человека, если тот сам подсознательно этого не желает. Тут не имеют значения ни особенности расового развития, ни сила разума. Венерианам было не легче и не труднее исследовать мой разум, чем разум другого венерианина. Я могу прочесть твои мысли, если ты позволишь мне это. Когда ты беседуешь со мной, я принимаю случайные мысли. Единственным исключением являются сильные намерения. Я бы узнала, например, если бы ты решил задушить меня. Ты не сумел бы это скрыть.

— Именно тебя? — спросил он. — Я имею в виду, ты узнала бы, если бы я решил задушить кого-то другого?

— Это довольно сильная мысль, — утвердительно кивнула я. — Ты можешь скрыть большинство мыслей, но не такие.

Вот так он это узнал. Несколько недель спустя Совет Обороны выехал, так сказать, на место действия. Мы осматривали атомную оборонную станцию. Экскурсию нам проводил доктор Линдрум. Любопытно, что он и мой отец были двумя главными силами, тянущими Совет в противоположные стороны. Отец твердил о сдаче. Доктор Линдрум — о борьбе с марсианами. Атомные ракеты не сумеют их сокрушить, говорил он, но покажут Марсу, что Земля не сдается.

Обстановка была настолько ясна, что даже странно, почему никто не понял, что произойдет. Доктор Линдрум был единственный, кто мог возглавить оборону Земли. Больше его, никто не знал. И все же, пока мы стояли на станции, несколько долгих секунд никто не шевельнулся, когда мой отец воспользовался шансом и схватил доктора Линдрума за тонкую, желтую шею.

Казалось, прошли минуты, прежде чем кто-либо сумел шевельнуться. Жилы на руках отца, сжимающего шею Линдрума, напряглись. Наконец, все очнулись и попытались оттащить Джима Прайса, затем стали бить его по голове, но он не ослаблял хватку. Он не разжал руки даже после того, как Линдрум был уже мертв.

Когда отца уводили, он смотрел на меня. Он знал, что я знала, что он собирается сделать. Он знал, что я могла бы его остановить. Но я ничего не сделала.

Я встретилась с ним еще раз после суда, за несколько минут до того, как его расстреляли.

— Я ведь был прав? — спросил он.

— Это было необходимо, — кивнула я. — Земля должна сдаться или оказать такое слабое сопротивление, что это не будет отличаться от сдачи. И это даст мне шанс. Линдрум был убежденным в своей правоте, и единственной возможностью остановить его было убийство.

Я поняла, какими холодными и бесчеловечными стали мои мысли. Но в их холодности и жестокости крылась сила. И отец, казалось, ощущал ее.

— Интересно, — сказал он. — Я уверен, что ты победишь. Именно ты, Фил, а не Земля. Каким же ты стала невероятным существом! И ты наверняка права насчет венериан — они сами не знали, что делали, иначе они никогда бы не отпустили тебя.

— Они были вынуждены отпустить меня, — ответила я. — Они следовали своим правилам этики. Я открыла им тайну космических полетов, и они не могли после этого убить меня или держать в заключении. Они чувствовали, что обязаны мне за это, и еще не расплатились.

— Это и есть твоя тайна, Фил? — спросил отец. — Что-то касающееся их странной этики? Ты хочешь, чтобы они были должны Земле, и тогда, по их этическим правилам, для них было бы невозможно Земле навредить?

Я покачала головой.

— Это невозможно. Только не так. Все можно сделать гораздо проще, если получится.

— И ты не можешь рассказать мне об этом даже сейчас? — спросил он.

Я посмотрела на него, на человека, который должен умереть через двадцать минут.

— Прости, — сказала я, — но тебе могут дать отсрочку. Они могут даже понять, что ты не предатель, а лишь делаешь то, во что веришь. Даже если для этого нужно отправить свою дочь к черту на рога или убить одного из величайших ученых Земли. Это… марсиане не должны это узнать. Я отношусь к венерианам, как к друзьям, — задумчиво продолжала я. — С ними можно подружиться. С марсианами может быть только война.

Отец долго смотрел на меня.

— Наверное, я должен благословить тебя, пожелать тебе удачи или что-то подобное, Фил, — сказал он. — Но для тебя это ничего бы не значило. Ты уже отринула все человеческие чувства, не так ли? Ты ведь уже больше не человек?

— Может быть, — ответила я и почему-то вспомнила полковника Термера. — Я могу включать и выключать свои чувства. Но ты прав, сейчас я отринула их. Если бы я их сейчас включила, то разрыдалась бы, а это не помогло бы никому из нас.

— Но ты ведь можешь, я думаю, помешать им расстрелять меня, — небрежно спросил отец.

Я надеялась, что он не скажет это. Да, теоретически, я могла бы остановить их. Ничто не могло бы помешать мне сделать это, кроме знания — почерпнутого из венерианской этики, — что в данном случае я не имею никакого права вмешиваться. Я могла бы направить свои громадные силы и поистине космические возможности на многое: на войну или мир, ради жизни или смерти, но не ради того, чтобы сохранить жизнь Джиму Прайсу. Я ничего не ответила, и больше нами не было ничего сказано.

После того, как я посмотрела расстрел отца — а встретил смерть он так же спокойно, как я и ожидала, — я пошла к своему кораблю и проверила его. Корабль был готов к полету. Я уже собиралась уйти, но тут ко мне подбежал один из охранников и дико заорал мне в самое ухо, хотя был лишь в шаге от меня.

— Я вас слышу, — спокойно ответила я. — Я полечу на корабле. Он быстрее, чем любой самолет.

Это появились марсиане… а может, венериане. Они уничтожили Ливерпуль, по-видимому, чтобы продемонстрировать свою силу. Ливерпуль превратился в облако взметнувшейся в небо пыли. У марсиан погиб один корабль, попавший под удар взрывной волны. В следующий раз они были более осторожны.

Вооруженные силы почему-то решили, что это напали венериане, но я подумала, что это весьма маловероятно. Венериане никогда бы не превратили в облако пыли город Земли. Венериане пользовались лишь силой разума. Так что город, скорее всего, остался бы цел, только на улицах корчились бы в агонии все его жители. Венериане ничего не разрушали. Они только изменяли.

Я оказалась там уже через несколько минут и, из всех людей, встретила прежде всего полковника Термера. Он стоял перед странными красными кучами пыли.

— Нет, — покачала я головой, — это не венериане. Это наверняка марсиане. Я думаю, теперь они будут ждать сообщения по радио о том, что мы сдаемся. Или, возможно, летят, чтобы так же разрушить Париж или Лондон.

— Если бы только доктор Линдрум был жив, — сказал Термер, уставившись в небо.

— И вы думаете, он бы помог? — невесело усмехнулась я.

Впервые мы разговаривали с ним один на один. Вокруг были сотни снующих людей, но мы говорили один на один.

— Значит, вы думаете, что все безнадежно? — спросил Термер.

Он был не тем человеком, которому пришлось бы к лицу бездействие и безнадежность. Он никогда бы не поверил, что все безнадежно.

Я позволила себе на несколько секунд стать просто юной девушкой и посмотрела на него. Похоже, что он почувствовал произошедшую во мне перемену. Мы стояли в метафорической тени мертвого Ливерпуля, коренастый, светловолосый молодой человек в военной форме и маленькая, невероятно красивая девушка в запачканном, но ладно сидевшем на ней комбинезоне, и думали о том, есть ли вообще будущее у нас двоих и у всего нашего мира.

Затем я прервала свой короткий отдых и, как и в первый раз, он сразу это почувствовал.

— Хотите осмотреть остатки рухнувшего корабля? — спросил он.

Для Термера я была чем-то вроде богини. Однажды он уже ощутил силу моего разума, точно удар плетью, и с тех пор испытывал глубокое уважение к моим способностям. Он думал, что я могу просто взглянуть на обломки корабля и тут же мысленно восстановить его.

Я слабо улыбнулась.

— Полковник, я не ученый, — ответила я. — У меня иные таланты. Я почти что венерианка, а они совершенно не разбираются в машинах. Я знаю о технике только то, чему научилась здесь.

— Вы улетаете? — спросил он, когда я повернулась.

— На Венеру, — сказала я.

Глаза его потемнели.

— Но вы же не бросите нас, не так ли?

— Вы думаете, я трусиха и на Венеру улетаю от страха? А я вот прикидываю, не слишком ли я геройствую.

Глаза его вновь осветились неудержимой надеждой, что я могу что-то добиться. Но девушка, которая испытывала удовольствие, глядя в глаза молодых полковников, уже крепко спала во мне.

Долгое время я в нерешительности сидела перед пультом управления моего корабля. Никакой венерианин не может навредить другому венерианину. Но действительно ли я достаточно сильна, чтобы они посчитали меня своей? Я не сомневалась, что в итоге я стану такой. Но Земля была в опасности, и я не могла ждать еще пять лет, год или хотя бы месяц.

Когда я, наконец, решила лететь, это было чисто человеческое решение. Венерианин стал бы ждать, пока не почувствовал бы, что уверен на сто процентов, даже если для этого потребовалось бы сто лет.

Я не стала приземляться возле какого-нибудь венерианского города. Практически, я села как можно дальше от цивилизации и целую неделю оставалась в джунглях Венеры. Затем, чувствуя себя игроком, рискнувшим поставить все на кон, я полетела в тот город, где была в прошлый раз. Его названием была пятая буква венерианского алфавита, поэтому я стала называть его Д.

Венериане были удивлены, что я вернулась. Но немедленно, прежде чем я заговорила, они начали понимать создавшееся положение.

— Мы недооценили тебя, Филлис Прайс, — сказал венерианин — я никогда не различала их, как индивидуальностей.

— Да, — ответила я. — И я хочу показать вам, насколько. Мне кажется, вы сочтете это интересным.

— Конечно.

Разъяснение ошибок всегда было интересным.

— Очевидно, вы уничтожите марсиан. Это станет необходимым для самозащиты, — сказала я.

— Это может случиться, а может — и нет.

— Я немного узнала о них, и уверяю вас, что так будет.

Они изучали мой разум, но я не чувствовала опасности для себя. Они могли бы попытаться опять изменить мой разум и тело. Это было бы реальной проверкой, так как я до сих пор не знала, сумею ли им противостоять.

— Мне кажется, — продолжала я, — было бы лучше, если бы вы занялись Марсом и оставили Землю в покое.

Это было официальным объявлением моей позиции. Мы говорили на земном языке, но пользовались понятиями венериан.

— У вас есть на это причины? — Это было сказано тоже официально.

— Я прилетела показать вам одну из них. Но, пожалуйста, перестаньте исследовать мой разум. Если бы я была слишком слаба, чтобы противостоять ментальному вторжению, то мы все это уже бы поняли.

Их было девять. Они стояли передо мной, как самолеты, поставленные на хвосты. Тот, с которым я вела беседу, слегка кивнул, подражая человеческим жестам.

Произошло невидимое, неслышимое сражение. Никто не шевельнулся, но десять разумов схлестнулись в полную силу. И ничего не случилось. Мое сознание преисполнилось торжеством. Значит, они никогда не смогут навредить мне. Ни один венерианин, ни целая тысяча. Даже если бы они попытались уничтожить меня физически, я и тогда сумела бы их удержать. Их лидер признал этот факт.

— Да, мы недооценили вас, — согласился он. — Интересно, поскольку теперь вы уже не в нашей власти, то, может, ответите, вы уже достигли пределов своего развития?

— Нет. Я думаю, это займет примерно пять земных лет.

— Значит, мы с вами квиты. Вы понимаете, что долг выплачен, и теперь мы бы уничтожили вас, если б смогли?

— Понимаю. — Разумеется, он имел в виду, что мое развитие лишило законной силы получение ими подарка — тайны космических полетов. — Я прилетела, чтобы предложить вам свою помощь взамен вашей. Мне кажется, это может быть хорошая сделка. Я могу оказать вам большую помощь.

— Взамен на что?

— Защиту Земли от марсиан.

— А что дадите вы? Оружие? То, что вы называете скрытым преимуществом?

Я холодно улыбнулась.

— Вы несчастны, — ответила я, — но едва ли осознаете это. Я могу уничтожить вас. Я думала об этом, когда еще была обычным существом, что прилетело к вам. Но тогда это было просто желание. Теперь я знаю это наверняка. — Я достала кое-что из кармана комбинезона.

— Красиво, — сказал венерианин. — Это земной цветок?

— Это маргаритка, — кивнула я. — Это роза. А это тюльпан. Как вы сказали, они красивые, но смертельно опасные. Они быстро растут. И станут прекрасно расти на Венере. Я это проверила. В вашей теплой, влажной атмосфере, в богатой питательными веществами почве, они станут расти раз в двадцать быстрее, по сравнению с Землей. Они вытеснят вашу местную растительность. Стоит мне только уронить тут и там несколько семян, и через год они заполнят всю вашу планету. Вы не сможете удержать их под контролем.

— Едва ли это может быть смертельным оружием.

— Наши цветы, — спокойно сказала я, — поглощают углекислый газ и выделяют кислород.

Наступила тишина, наполненная взбудораженными мыслями.

— У вас нет техники, — продолжала я. — Вы не сумеете с ними бороться. Через год вы уже не сможете жить в родном мире. Через сто лет атмосфера Венеры станет такой же, как у Земли. Мы сможем в ней жить. Но не вы.

Не было никаких уговоров и никаких отговорок. Их и не могло быть, раз имеешь дело с венерианами. Они сразу поняли, что проиграли.

— Вы правы, — сказал венерианин. — Вы победили. Мы не сможем с этим бороться. Мы могли бы разрушить целые поля этой растительности, но если они растут так быстро, как вы сказали, то это не поможет.

— Я бы не стала блефовать в таком деле, — ответила я ему.

— Да, я вам верю. Ладно. Понятно, что мы должны сделать все, что вы скажете.

Это была великая победа. Венериане ничего не драматизировали, они даже не сердились. Я предъявила им хорошие аргументы. Я действительно стала во многом венерианкой, чтобы испытывать к ним сочувствие. Это была победа, основанная на удаче, ведь я не знала заранее, удастся ли мне противостоять ве-нерианам. Теперь у меня будет время, чтобы передать свои способности другим людям. Я очень хотела этого.

Нужно, чтобы у всех стали такие же способности. Мне надоело быть одиночкой. И я подумала о полковнике Термере. Если он получит такие же способности, как у меня, и сможет работать со мной, как равноправный партнер…

Партнер — но у него могло быть и другое название.

(New Worlds, 1951, Winter)