Корсар. 16 век

Глава 14

Выхода нет (кроме как назад)

Обед на станции всегда был чем‑то средним между рутиной и ритуалом.

Автоматика безошибочно выдавала им привычные блюда,

Нейро ненавязчиво подбирала запахи и освещение,

чтобы организмы переключились в режим «мирно поесть, а не снова обсуждать чью‑то смерть».

Сегодня, впрочем, это не особо помогало.

— Итак, — сказала Аня, откусывая хрусткий кусок хлеба, —

у нас есть прекрасная перспектива:

обе Америки, море крови, куча точек входа,

и ни единого вменяемого выхода.

— Есть один выход, — возразил Дан. —

Ничего не делать,

сидеть на станции, смотреть на планету,

читать книги, пить синтетический кофе,

спать и заниматься…

личной жизнью.

Он глотнул, покосился на неё.

— До тех пор, пока система не признает нас бесполезными

и не спишет в резерв,

заморозив где‑нибудь в дальнем модуле.

— Прекрасный вариант, — фыркнула она. —

«Вечный отпуск в криокамере».

Меня такое не устраивает.

Она повертела в руках вилку, глядя в стол.

— Я пыталась ночью представить, — продолжила, —

что будет, если мы… ну вот просто сейчас скажем:

«всё, хватит, мы больше никуда не прыгаем».

И поняла, что самое страшное — даже не реакция станции.

А ощущение, что мы бросили всё посередине.

— Ненавижу незаконченные задачи, — кивнул Дан. — Профессиональная деформация.

— Не только, — отмахнулась Аня. —

Ты слишком хорошо помнишь, как все эти линии сходятся в наш «сейчас».

Случись что‑то крупное — и нас уже может просто не было бы. Ты сам говорил.

Он помолчал.

— Значит, — вздохнул, — вариант «спрятаться и сделать вид, что не при делах»,

откладывается.

Остаётся классика:

«думать, куда вписаться так, чтобы потом не хотелось себя придушить».

— Замечательный жанр, — сухо отметила она. — Мой любимый.

— По процедуре, — вмешалась Нейро, —

вам положен ещё один аналитический блок,

прежде чем принимать следующее решение по точкам входа. Но вы можете сперва…

— … поесть молча, — договорила Аня. —

Знаем.

Они действительно доели почти без слов.

Но молчание не было холодным — скорее сосредоточенным. Каждый занимался своим списком «за» и «против».

В конце концов Дан откинулся на спинку стула.

— Ладно, — сказал. — Еда усвоилась, совесть проснулась.

Вариант с тихим бегством в большой мир всё ещё зовёт?

— Зовёт, — честно ответила она. —

Особенно в моменты, когда я смотрю вниз,

на всю эту планету, и думаю: «там — города, леса, люди… и ни одного протокола станции над головой».

Она прищурилась.

— Ты же тоже об этом думал?

— Я об этом думал ещё до того, как мы впервые прыгнули, — признался он. — И иногда — во время.

Но одно дело — думать, другое — реально попробовать сунуться.

— Так давай попробуем, — упрямо сказала она. — Не в смысле «прямо сейчас открыть люк и вплавь до ближайшего берега», а… хотя бы понять, есть ли вообще технически способ вывалиться из этого всего.

— Официально? — уточнила Нейро. —

Нет.

— Неофициально, — хором возразили они.

Станция вздохнула:

— Вы, кажется, намерены устроить ещё один обход.

Тогда рекомендую совместить его

с одним просветительским блоком, который вы всё равно не пройдёте мимо.

— И о чём этот блок? — спросил Дан.

— О том, на чём именно вы до сих пор плаваете, — ответила она. — Флейты, каравеллы, каракки, галеоны.

Ваши любимые игрушки шестнадцатого века.

— Прекрасно, — сказала Аня. —

Значит, план:

обход станции, попытка сбежать, провал,

лекция по кораблям и… что‑нибудь человеческое на десерт.

— План утверждён, — кивнул Дан. —

Пошли искать несуществующий выход.

Станция встретила их прежней предсказуемостью:

гладкие коридоры, мягкий свет,

отсутствие людей, кроме них двоих.

Иногда казалось, что они всегда здесь были вдвоём

и всегда будут.

— Давай по честному, — сказала Аня, —

ты же уже пытался, да?

— Давно, — признался Дан. —

В первые месяцы.

Проверял протоколы, шлюзы, ходы,

смотрел, какие есть внешние интерфейсы…

Тогда Нейро вела себя… более жёстко.

— Подтверждаю, — откликнулась станция. — На этапе адаптации я ограничивала доступ к ряду модулей, чтобы исключить панические и деструктивные действия.

— А сейчас? — вскинула бровь Аня.

— Сейчас вы достаточно предсказуемы,

чтобы я могла позволить вам чуть больше свободы, — ответила Нейро. — Вы всё равно не выйдете.

— Это вызов, — заметил Дан.

— Это констатация факта, — возразила станция. — Но, пожалуйста, попробуйте ещё раз.

Мне самой любопытно, как вы попытаетесь.

Они свернули в одну из боковых галерей —

ту, что вела к техническому поясу и внешним сегментам.

— Вариант один, — начал Дан, —

классический:

служебные шлюзы, аварийные выходы, транспортные доки.

— Я уже умею отслеживать все ваши шаги, — лениво сказала Нейро. — Но не стану мешать по мелочам.

Под потолком загорелись стрелки: «Служебный сектор. Доступ ограничен».

Двери распознавали их как «допущенных»,

открывались легко — но за ними оказывались не шлюзы, а очередные технические коридоры, забитые кабелями и панелями.

— Красиво, — оценила Аня. —

Ты физически убрала аварийные капсулы?

— Не убрала, — поправила Нейро. —

Перепрофилировала.

Транспортные узлы и эвакуационные капсулы работают внутри станционной инфраструктуры.

Вывести вас в «большой мир», минуя хрономост, они не могут по определению.

— То есть даже если мы угонем капсулу… — начал Дан.

— … вы аккуратно врежетесь в соседний модуль станции, — закончила за него она. —

И получите ушибы, много стыда и необходимость мне вас латать.

Они прошли дальше. Металлический пол отдавала лёгкой вибрацией — где‑то глубоко работали поля.

— Вариант два, — сказала Аня. — Доступ к управлению орбитой.

Если мы сместим станцию, изменим высоту, траекторию…

— Тогда вы нарушите синхронизацию с временными коридорами, — спокойно ответила Нейро. — И мы все дружно окажемся в очень странном положении:

станция вне узлов, вы — в ней, а мир — живёт по своим линиям, где вы уже либо не нужны, либо не можете туда попасть.

— Красиво, — хмыкнул Дан. —

Вечный карантин.

— И не забывайте, — напомнила станция, —

что доступ к орбитальному движку у вас… ограничен. Я, конечно, вас люблю, но не до такой степени, да и не даст это ничего, слишком далеко до обитаемых миров, так все равно не добраться…

Они вышли к гигантскому прозрачному сегменту, через который сейчас не было видно ни Земли, ни звёзд — лишь мягкое, чуть мерцающее поле.

— Что это? — спросила Аня.

— Внешний контур защитного интерфейса, — ответила Нейро. — Грубо говоря — «кожа» станции.

За ней — физический вакуум и орбита.

Аня подошла ближе, коснулась ладонью поверхности. Пальцы ощутили лишь холодное стекло.

— То есть если я шарахну по этому всему чем‑то серьёзным… — задумчиво произнесла она.

— … то ты шарахнешь по себе, — перебил Дан. — И по мне заодно, а станция в лучшем случае отделается перезагрузкой подсистем.

— Верно, — подтвердила Нейро. —

Прошу обратить внимание:

любая попытка грубо «выбить» выход

заканчивается ущербом прежде всего для вас.

— Это напоминает ловушку, — сказала Аня.

— Это и есть ловушка, — не стала спорить станция. — Но не потому, что я хочу вас запереть,

а потому что любая модель, которая допускает свободное шатание агентов по времени и пространству, рано или поздно заканчивается тем, что кто‑то из них решает «переписать всё разом» или «спасти всех».

Повисла тишина.

— Мы тут уже, кажется, слышали этот манифест, — пробормотал Дан. —

Революция хрономоста и всё такое.

— И именно поэтому, — продолжила Нейро, — в архитектуру станции заложен жёсткий принцип:

«наружу» — только по протоколу,

только через контролируемые временные ворота, и только с задачей на конкретную точку.

Никаких самостоятельных вылазок «туда, куда глаза глядят».

— А если мы попросим очень вежливо? — вскинула бровь Аня. — Например: «хотим прожить остаток жизни в какой‑нибудь тихой эпохе, где минимум крови и максимум тишины».

Пауза была чуть длиннее обычного.

— Теоретически, — сказала станция, —

такая опция существует.

Но она привязана к нескольким условиям —

включая закрытие части критичных узлов

и стабильность текущей линии.

Сейчас эти условия не выполнены.

— То есть — «когда‑нибудь, но не сейчас», — перевёл Дан.

— Да, — подтвердила Нейро. — И нет, я не издеваюсь.

Просто… вы правда ещё слишком нужны.

Аня развернулась от стекла.

— Вариант три, — сказала она уже мягче. —

Попытаться уйти не физически, а юридически.

Официально попросить «отставку».

— Вы можете подать такой запрос, — кивнула станция. — И я его зафиксирую. Но решение — не на моём уровне. Да и куда Вам идти?

— Прекрасно, — протянул Дан. — Мы тут навсегда.-

— Вы слишком трагичны, пока так.— ответила Нейро. — Уровень, на котором работают такие решения, не предусматривает возвращения в обычный «большой мир». Вы — уже здесь. Пока здесь, а дальше, покажет жизнь…

— Звучит как «добро пожаловать навсегда», — сказала Аня.

— Скорее — «добро пожаловать до тех пор, пока не придет время», — ответила станция.

Они помолчали.

— Ладно, — сказала наконец Аня, выдыхая. — Выход снаружи — нет. Выход по бумажке — отложен. Остаётся выход через… ещё один вход.

— Назад, — кивнул Дан. — На море, в порты, к людям, которые не подозревают, что их судьбы — часть большой коррекции.

— И пока вы об этом думаете, — напомнила Нейро мягко, — у нас всё ещё есть один незакрытый просветительский блок. Корабли шестнадцатого века. Ваш любимый зоопарк.

— Веди, — сдалась Аня. — Если уж мы заперты, давай хотя бы разберёмся, на чём именно сидим.

Модуль визуализаций сменил конфигурацию.

Вместо карт и диаграмм — пустое пространство,

над полом — лёгкий туман, пригодный для проекций.

— Итак, — начала Нейро тоном терпеливого лектора, — ваш шестнадцатый век на море

стоит не только на пушках и флагах, но и на конкретных носителях — кораблях.

В воздухе вспыхнула первая фигура:

стройное судно с плавными обводами, одной высокой мачтой и косыми парусами.

— Каравелла, — сразу сказала Аня. —

Эпоха великих географических открытий.

— Верно, — подтвердила станция. —

Каравеллы — манёвренные, относительно небольшие суда, с косыми парусами или их комбинацией с прямыми. Использовались португальцами и испанцами для разведки,

прибрежного плавания, первых дальних походов. На них шли вдоль Африки, пересекали Атлантику.

Корабль повернулся, показав гибкий силуэт.

— Плюсы: — перечисляла Нейро. —

Манёвренность, малая осадка,

возможность подниматься по рекам,

достаточно высокая скорость при хорошем ветре.

Минусы: ограниченный груз, слабое вооружение, меньшая живучесть в тяжёлом океанском шторме.

— Игрушка для разведчиков и первопроходцев, — резюмировал Дан. —

Не для того, чтобы таскать пол‑континента в трюме.

Из тумана поднялась другая фигура:

шире, тяжелее, с несколькими мачтами и громоздкой надстройкой.

— Каракка, — сказала Аня. — Переходная форма между «старым» и «новым».

— Да, — кивнула станция. — Каракки — большие, высокобортные суда с внушительными надстройками на носу и корме.

Они уже способны нести серьёзный груз и вооружение, но при этом остаются несколько неуклюжими. Центр тяжести высоко, парусное вооружение смешанное.

Корабль качнулся, показывая громадный форкастель.

— Плюсы:

объёмные трюмы, возможность дальнего перехода, солидный вид для демонстрации силы.

Минусы:

плохая остойчивость, уязвимость в шторм,

сложность управления.

— Это те самые «плавучие крепости»,

которые так любят рисовать в старых книжках, — заметила Аня. — Красиво, но страшно.

— Следующий, — сказала Нейро.

Третья фигура была иной:

длиннее, с более рациональными обводами и характерной «талией» — сужением в средней части корпуса.

— Флейт, — сразу оживился Дан. —

Голландская гордость.

— Транспортная рабочая лошадка, — подтвердила станция. — Флейты — суда с относительно узкими, обтекаемыми обводами

и соотношением длины к ширине, выгодным для скорости и вместимости.

Главная фишка — «экономичный» корпус:

минимум украшений, максимум полезного объёма.

Корабль обежал их лёгкой дугой.

— Плюсы:

большая грузоподъёмность при умеренном экипаже, хорошие мореходные качества,

относительная дешевизна постройки.

Минусы:

изначально — слабое вооружение,

что, впрочем, активно компенсировалось

по мере того, как флейты начали использовать в военных целях.

— То есть «тихий торговец», который в случае чего может внезапно оказаться весьма зубастым, — кивнула Аня.

— Именно, — сказала Нейро. —

Флейт — один из символов экономической экспансии Голландии.

Не такая помпезная, как испанские галеоны,

но зачастую — более эффективная.

— А теперь — наш любимец, — усмехнулся Дан.

Четвёртая фигура появилась с лёгким, почти торжественным замедлением:

высокие борта, три мачты, тяжёлая корма,

вытянутый, мощный корпус.

Галеон.

— Боевой и торговый монстр, — произнесла станция. — Галеоны — развитие каракки

с упором на огневую мощь, дальность и выносливость.

Они несут множество пушек на батарейных палубах, комбинируют грузовые функции с возможностью участвовать в сражениях.

Галеон повернулся, показывая порядки пушечных портов.

— Плюсы:

огромный запас автономности, серьёзное вооружение, впечатляющий вид, устойчивость на океанских маршрутах.

Минусы:

дороговизна постройки и содержания,

незаменимость — потеря галеона часто равна крупному стратегическому удару.

— И это именно та форма, под которую маскируешься ты, — заметила Аня. — Нейро, тебе идёт.

— Мне идёт практичность, — без намёка на иронию ответила станция. — Галеон — удобная маска для наших задач:

он может появиться где угодно в океане,

его присутствие не вызывает лишних вопросов,

а внезапное исчезновение всегда можно списать на шторм, нападение, пиратов или чью‑нибудь глупость.

Корабли выстроились рядом — четыре «эпохи».

— Если упростить, — подвёл итог Дан, —

каравелла — разведчик, каракка — ранний тяжёлый грузовик, флейт — хитрый коммерсант, галеон — тяжёлый комбинированный танкер‑линкор.

— Примитивно, но по сути верно, — согласилась Нейро. — Именно на этих типах судов в шестнадцатом веке крутится львиная доля морской истории.

Торговля, война, контрабанда, колонизация —

всё завязано на то, кто на чём ходит и какие задачи решает.

Корабли растворились в тумане.

— И вы, — продолжила станция, —

используете галеон как ходячую (точнее — плавающую) аномалию, чтобы тихо заходить в зоны, где уже кипит борьба флейтов, каравелл и прочих.

Надо понимать, что каждый ваш скачок — не только про людей, но и про конкретную инфраструктуру мира.

— Мы это чувствуем, — тихо сказала Аня. —

Когда стоишь на палубе в шторм, понимаешь, что корабль — не просто «фон».

Он — часть живого организма эпохи.

— Поэтому, — подытожила Нейро, —

прежде чем вы снова выберете точку входа,

вам нужно не только знать, где и кто там,

но и на чем вы туда придёте.

Галеон — наш стандарт. Но есть сценарии, где он будет слишком заметен. И дальше по линии возможны вариации.

— Ты намекаешь, что однажды мы будем маскироваться под флейт? — усмехнулся Дан.

— Я прямо говорю, — ответила станция, —

что такой сценарий уже есть в очереди.

Аня закрыла глаза на секунду.

— Хорошо, — сказала. — Корабли разобрали,

выйти в «большой мир» не получается,

узлы нас ждут.

Можно теперь ненадолго выключить историю?

Хочется… просто побыть живыми.

— Разрешаю, — ответила Нейро. —

У меня всё равно есть пара часов фона,

которые можно отдать вам.

Их «угол» встретил по‑домашнему:

мягкий свет, ровное дыхание станции,

далёкие звёзды за прозрачной панелью.

Аня скинула ботинки, устроилась ногами на диван, в руках — кружка с чем‑то тёплым,

что станция предусмотрительно выдала без лишних вопросов.

— Забавно, — сказала она, глядя на звёзды, — там внизу люди рисуют на картах

флейты, каравеллы, галеоны, пишут трактаты о морской торговле, а мы сидим здесь и обсуждаем, как бы нам не свихнуться от ответственности.

— По сути, — откликнулся Дан, —

мы просто очень далеко ушли в подсобку истории.

И теперь решили, что можем туда‑сюда ходить,

как по собственной квартире.

Он сел рядом, стянутые дни и разговоры легли в плечи лёгкой усталостью.

— Тебе… страшно было сегодня,

когда мы искали выход? — спросила она, не оборачиваясь.

— Было, — честно ответил он. — Страшно не от того, что не нашли.

А от того, что окончательно понял:

точки возврата в «нормальную жизнь» у нас, скорее всего, нет. Есть только точка… когда‑нибудь, где система решит, что можно нас отпустить.

И то не факт, что мы к тому моменту вообще захотим уходить.

Она повернула голову, посмотрела на него.

— А ты хочешь? Сейчас— хочешь?

Если бы была реальная возможность:

взять и уйти, жить где‑нибудь в тихом уголке,

без прыжков, без станционной дисциплины.

Со мной.

Но без всего этого.

Он не ответил сразу. Сначала дотронулся до её руки, скользнул пальцами по запястью,

как будто проверяя пульс.

— Частью — да, — сказал наконец. — Эта часть во мне устала, хочет дом, сад, книги, ночь без тревоги «а вдруг что‑то пошло не так в шестнадцатом веке».

Но есть и другая часть — которая слишком хорошо знает, что, если мы сейчас уйдём, что‑то точно пойдёт не так.

Где‑то всплывёт то, что мы могли бы предотвратить, но не стали.

Он усмехнулся, безрадостно.

— Такой вот проклятый бонус:

когда слишком много знаешь, очень трудно сделать вид, что ты «просто человек, который хочет спокойствия».

— Я знаю, — тихо сказала она. —

У меня та же проблема.

Пауза потянулась, но уже не как тяжесть,

а как пространство между словами.

— Но в одном у нас есть чёткая свобода, — продолжила Аня. — Выбирать как прожить то, что нам навязано.

И с кем.

Она отставила кружку на столик,

подалась к нему ближе.

— Я не могу сейчас вытащить нас в «тихий мир».

Но могу вытащить тебя из бесконечной роли капитана, хотя бы на несколько часов. Если ты, конечно, не против.

— Возражения отсутствуют, — ответил он, чуть хрипло. — Станция, режим…?

— Не беспокоить, — сразу поняла Нейро. —

Всё критическое — на автоматике, никаких вызовов, никаких оповещений, кроме совсем уже катастрофических.

— Благодарю, — сказал Дан.

— А я пока поизучаю поведение галеонов в шторм, — добавила станция. — То есть… не буду вам мешать.

Они остались вдвоём. По‑настоящему.

Аня придвинулась так, чтобы её голова легла ему на плечо.

Он обнял её осторожно, без резких движений,

как обнимают нечто хрупкое, хотя оба знали,

что каждый из них — далеко не из стекла.

— Знаешь, — сказала она, глядя куда‑то в бок, — я всё время боялась, что этот наш «роман» — побочный эффект станции.

Стресс, тесное пространство, мало людей, много смертей. Мозг цепляется за первого, кто рядом,

чтобы не сойти с ума.

— А сейчас? — спросил он.

— Сейчас… — она задумалась, подбирая слова, — сейчас я ловлю себя на том,

что в каждом решении уже по умолчанию считаю «нас»,а не «меня» или «тебя».

И понимаю, что даже если бы нас завтра чудом выбросило куда‑нибудь на берег,

просто в толпу, я бы всё равно искала тебя.

Он усмехнулся.

— Значит, это уже не побочный эффект, — сказал. — Скорее — хроническое состояние.

— Не вылечится, — согласилась она. —

Придётся жить.

Он чуть повернулся, их лбы почти коснулись.

— Если однажды, — тихо произнёс он, —

нам дадут тот самый выбор — уйти, остаться,

выбрать время, место…я хочу, чтобы одно в этом выборе было константой.Ты.

Она закрыла глаза.

— Договорились, — прошептала. — Остальное — пусть станция считает, модели строит, узлы лечит.

Наш маленький узел — здесь.

Он поцеловал её сначала в висок, очень осторожно, потом — чуть ниже.

Она вздохнула, одновременно уткнувшись носом ему в шею.

Станция, как обещала,

молчала. Где‑то внизу мир продолжал крутить свои галеоны и флейты, выстраивать империи,

раскидывать сети колоний.

Здесь в маленьком отсеке, два человека на краю всех этих линий наконец позволили себе

не быть ни спасателями, ни агентами, ни аналитиками.

Только самим собой. И друг для друга.

И, может быть, именно из таких маленьких, тихих эпизодов и состоит та часть истории,

которую никогда не занесут ни в один отчёт станции, но которая не даёт миру окончательно сойти с ума.