Корсар. 16 век

Глава 6.1

День в Камбее начался с запаха гарей и влажной земли.

К утру пожар удалось частично локализовать.

Сгорели склады у самого берега, несколько торговых домов, часть лавок.

Но город выстоял.

Каракка стояла на рейде, тяжёлая, словно равнодушная к ночным событиям.

С берега на неё поглядывали с разной смесью интереса и недоверия:

португальский корабль, который внезапно оказался в нужный момент, помог отбить пиратов — но всё же португальский.

Дан и Аня не могли избежать приглашения.

Вернее, приказа, вежливо оформленного как приглашение.

Местный правитель — раджа Камбея — желал видеть «храброго капитана» и его «воительницу».

Они шли к дворцу через город, который просыпался с похмельем после беды.

Женщины и дети тушили последние очаги огня, мужчины разгребали завалы, выносили обгоревшие брусья, спасали уцелевший товар.

Где‑то плакали, где‑то спорили о том, кто виноват, но стоило им проходить рядом, люди замолкали, отвешивали короткие кивки.

Аня ловила на себе взгляды:

удивление — женщина в мужской одежде, с мечом, да ещё рядом с чужеземным капитаном.

Интерес — чьих будет? Подозрение — не ведьма ли?

И — благодарность.

Та самая, немая, когда люди просто смотрят немного дольше, чем обычно.

Дворец раджи стоял на небольшой возвышенности.

Не крепость европейского типа, а скорее укреплённый двор:

высокая стена с резными воротами,

внутри — просторный внутренний двор,

сады, фонтаны, галереи с резьбой по камню,

колонны, украшенные цветочными орнаментами.

Цвета — песочный, белый, охра.

В тени нависали кроны деревьев.

Пахло цветами и пряностями, дымом благовоний.

Их провели через несколько дворов,

где сидели чиновники, переписывающие что‑то на пальмовых листьях и бумаге, где воины точили копья, где евнухи переговаривались у дверей во внутренние покои.

Зал приёмов был залит мягким светом.

По полу — ковры. Вдоль стен — подушки и низкие сиденья. В глубине — возвышение, на котором, полуразвалившись, сидел он.

Раджа.

Он был в расцвете лет — лет сорок с небольшим, густые усы, подкрашенная хной борода, тонкие пальцы, усыпанные перстнями.

Тюрбан, украшенный драгоценностями и перьями, одежда — из богатой, тяжёлой ткани, расшитой золотом.

Рядом — несколько советников, воины, слуги. Где‑то в тени — музыканты с ситарами и таблами.

Когда ввели Дана и Аню, разговоры стихли.

Раджа приподнялся, рассматривая их с интересом.

— Это вы, — проговорил он на своём, но Нейро уже подкинула нужные связки слов в уши, — те, кто пришли ночью с моря и обрушили огонь на варварские корабли?

— Мы — те, кто не любит, когда людей режут на берегу, как скот, — ответил Дан, чуть склонив голову.

Он говорил на португальском, переводчиком служил один из местных, знакомый с языком.

Раджа усмехнулся.

— Ты говоришь дерзко для человека, чья страна сама режет людей в моих портах, когда считает нужным, — заметил он. — Но ночь — была хорошая.

Наши враги сегодня получили то, чего заслуживали.

Он хлопнул в ладоши.

Слуги внесли подносы:

золотые чаши с напитками, фрукты, сладости.

— Садитесь, — велел раджа. —

Гость, который принёс мне такую новость, должен сидеть, а не стоять.

Они сели — не на самое почётное место, но достаточно близко.

Аня чувствовала на себе его взгляд.

Он не был похотливым в грубом смысле.

Скорее — прицельным, оценочным. Как купец смотрит на редкий товар.

Она сидела прямо, держа спину,

рука — недалеко от рукояти шпаги, но не на ней.

Раджа некоторое время говорил с советниками о ночи, о пиратах, о том, кто их мог послать. Упоминались какие‑то правители за морем, слухи о союзе с султанами, о деньгах, которые ходили через океан.

Потом его интерес снова вернулся к ним.

— Португальский корабль, который приходит в нужную минуту, — проговорил он, —

редкость.

Большинство ваших соотечественников приходят, чтобы взять, не дать.

Но вы…

Вы — вмешались там, где могли пройти мимо.

Почему?

Дан пожал плечами.

— Потому что у меня был выбор, — сказал. —

И я выбрал тот, после которого легче смотреть на свои руки.

Раджа прищурился.

— Ты странный португалец, — заметил. —

Почти говоришь, как… — он усмехнулся, —

один из этих ваших святых, которые ходят по нашему берегу, рассказывая о своём Боге.

— Я не святой, — спокойно ответил Дан. —

Я просто устал смотреть, как одни и те же истории повторяются.

Раджа на мгновение перевёл взгляд на Аню.

— А она? — спросил он, без тени смущения. —

Кто она тебе?

— Моя женщина, моя спутница, — ответил Дан.

— Женщина, которая дерётся, как мужчина, — констатировал раджа. —

У нас такие… редки. Иногда бывают среди племён на границах, иногда — среди воительниц при дворах, но всё равно — редки.

Он откинулся на подушки, неторопливо сделал глоток напитка.

— Она — красива, — сказал. —

Не как наши женщины — у вас другие лица,

но в этом есть своё.

Глаза — как уголь, который ещё не догорел.

Тело — как у танцовщицы с мечом.

В зале чуть шевельнулся воздух.

Дан ощутил, как напряглась Аня.

Он улыбнулся — ровно, без тепла.

— Для меня, — сказал, — она не товар.

Раджа кивнул, как будто этого и ждал.

— Я и не говорил «товар», — произнёс он, но интонация выдала — именно так он думал. —

Однако мир устроен так, что любой человек имеет цену.

Кто‑то — как воин, кто‑то — как наложница, кто‑то — как раб.

Он внимательно посмотрел на Дана.

— Я богат, — продолжил. — Очень богат.

Мои корабли ходят в Ормуз, Баса, в Мекку, они видели земли, о которых многие твои собратья только слышали.

Я могу заплатить за неё так, как не заплатит ни один европеец.

В зале повисла тишина.

Кто‑то из советников чуть шевельнулся, воин в углу нахмурился, но промолчал.

— Ты согласишься… продать её мне? — уточнил раджа почти мягко. —

Она будет жить здесь, в роскоши, в шелках.

Больше никогда не будет знать, что такое кровь на руках. Я дам ей украшения, дом, слуг. Её будут уважать.

Аня почувствовала, как у неё заледенели пальцы.

Она смотрела на него — не в пол, как было бы «правильно», а прямо в глаза.

— Сколько? — неожиданно спросил раджа.

Она дёрнулась.

Дан выдохнул и тихо сказал:

— Нет такой суммы.

Раджа нахмурился.

— Все говорят так сначала, — отмахнулся он. — А потом, когда видят золото и драгоценные камни…

— Ты не понял, — перебил его Дан.

Голос был всё ещё ровным, но под ним звенело железо. — Нет такой суммы не потому, что ты беден.

А потому, что для меня она не товар.

И никогда им не будет. Нельзя продать сердце, нельзя продать душу…

Он медленно поднялся на ноги.

— Ты можешь купить мои услуги, — продолжил. — Мой корабль, моих людей, если мы договоримся. Но не её. Ни на день, ни на час, ни на миг.

В зале стало очень тихо.

Советники переглядывались.

Кто‑то уже напрягся, готовый позвать стражу.

Лицо раджи потемнело.

— Ты отказываешься от золота раджи Камбея? — спросил он ледяным тоном. —

От самого щедрого предложения, которое ты когда‑то слышал?

— Я слышал предложения и похуже, — спокойно ответил Дан. — И от них тоже отказывался.

Раджа приподнялся.

В его взгляде загорелось что‑то опасное.

— Может быть, ты забываешься, чужеземец, — произнёс он тихо. — Ты стоишь в моём зале.

Ты жив потому, что я так хочу. Я могу взять то, что мне нравится, и не спрашивать тебя.

Аня медленно встала.

— Попробуй, — сказала она на ломаном местном, но достаточно чётко.

Рука легла на рукоять шпаги.

Воины по бокам зала напряглись, положили руки на мечи. Воздух стал густым, как перед грозой.

Именно в этот момент кто‑то раскрыл занавесь сбоку.

В зал вошёл мужчина в другой одежде.

Седой, но не старый, в простой белой накидке, с чётками в руке. Его сопровождали двое учеников, тоже в белом.

Он не был похож на воина.

Но то, как раджа мгновенно изменился, было показательно.

— Пандитджи, — произнёс тот, приподнимаясь в почтении. — Ты редко приходишь ко мне утром.

Что привело тебя?

Патриарх.

Брахман, главный жрец и советник — духовный авторитет, который стоял рядом с властью, но часто — выше.

Он оглядел зал, взгляд задержался на Дане и Ане.

— Я почувствовал, — произнёс он спокойно, — что в твоём доме бьётся другая кровь.

Кровь гнева.

И пришёл, чтобы напомнить: если она прольётся в зале, её не так просто будет смыть.

Он подошёл ближе, не смотря ни на стражу, ни на советников.

— Это — те, кто защищал город ночью, — сказал он. — Я видел огонь на воде.

Люди говорят, что без их пушек и мечей сегодня бы не было Камбея.

Раджа помолчал.

— Они — мои гости, — произнёс он наконец. — И я предлагал им награду.

Брахман перевёл взгляд на Аню — чуть дольше, чем на Дана.

В его глазах не было ни жадности, ни любопытства.

Скорее — тихое, внимательное изучение.

— Награда, — повторил он. —

Ты хотел сделать женщину наградой?

Раджа нахмурился.

— Любой человек имеет цену, — упрямо сказал он. — Даже ты, брахман.

— У богов — нет, — ответил тот. —

А женщина, которая выходит в ночь с мечом, чтобы защищать чужой берег, ближе к богам, чем к товарам.

В зале кто‑то поспешно опустил взгляд.

Раджа сжал подлокотник.

— Твои слова остры, пандитджи, — произнёс он. — Иногда я думаю, что ты забываешь, кто здесь правит.

— Я помню, кто здесь правит, — мягко ответил брахман. — Но я также помню, что твоя власть — от богов.

А они не любят, когда человек, которому дали город, торгуется душами тех, кто этот город спас.

Он повернулся к Дану и Ане, соединил ладони у груди.

— Я благодарю вас, чужеземцы, — сказал. —

От лица тех, чьи дома ещё стоят, чьи дети сегодня проснулись.

Если мой правитель иногда забывает слова благодарности, я напомню их за него.

Раджа резко выдохнул.

Плечи его чуть опустились.

— Ступайте, — сказал он, не глядя на них. —

Я… был опрометчив.

Мой гнев на то, что город пришлось защищать не мне, а вам, говорил громче, чем разум.

Вы свободны.

Он махнул рукой.

Стража расслабилась.

Брахман сделал лёгкий жест — приглашающий.

— Пойдёмте, — сказал он тихо. —

В этом зале слишком много сказано лишнего.

…

Они вышли во внутренний сад.

Там было тихо.

Шум дворца звучал, как далёкий гул.

Фонтаны журчали, птицы щебетали в ветвях, от цветов исходил пряный аромат.

Брахман сел на каменную скамью, жестом пригласил их сесть напротив.

— Этот город, — сказал он негромко, —

давно привык к тому, что мир можно купить и продать.

Ткани, специи, женщины, мужчины, дети — всё для многих здесь — товар.

И когда приходит кто‑то, кто не продаётся, они теряются.

Он посмотрел на Дана.

— Ты поступил мудро, — сказал. —

И не мудро одновременно.

Мудро — потому что человек, который продаёт друга, теряет себя навсегда.

Не мудро — потому что в этом мире такие, как ты, редко долго живут.

Дан ухмыльнулся устало.

— Я уже давно живу дольше, чем положено, — ответил. — Так что могу позволить себе пару неразумных жестов.

Брахман перевёл взгляд на Аню.

— Ты — странная женщина для наших мест, — сказал. — Ты носишь меч, смотришь в глаза мужчинам и не склоняешь головы.

Ты больше похожа на богинь из старых сказаний, чем на наших жён.

Она чуть пожала плечами.

— Я просто не умею иначе, — призналась. —

И не хочу.

— И это правильно, — кивнул он. —

Не позволяй никому решать за тебя, кем тебе быть.

Ни раджам, ни купцам, ни даже этим, — он едва заметно кивнул на Дана.

— Попробуй, — буркнул тот. — Я ей что, мог бы приказать?

— Ты тоже — странный, — заметил брахман. — Для мужчины твоей породы — особенно.

Но, быть может, именно поэтому вы и смогли сделать то, что сделали ночью.

Он вздохнул.

— Раджа не плох, — продолжил. —

Он… сын своего мира. С детства привык, что всё — можно купить.

Сейчас, когда буря уйдёт, он поймёт, что нагрубил тем, кому должен был поклониться.

Только признавать этого не будет.

Дан смотрел куда‑то в сторону, на ветви дерева.

— Бывает, — сказал тихо. —

Иногда думаешь: «нафига я вообще лез?».

Отбиваешь чью‑то деревню от псов — а тебя потом же и обвиняют, что ты увидел их слабость.

Спасаешь корабль — а его капитан потом шепчет за спиной, что ты, наверное, сам устроил шторм.

Он усмехнулся, но безрадостно.

— И каждый раз, — продолжил, —

возвращаешься к одному и тому же вопросу:

«а стоило ли?».

«А может, в следующий раз — пройти мимо, пусть всё идёт, как идёт?».

Брахман молчал.

— И? — спросил он наконец.

Дан пожал плечами.

— И каждый раз отвечаю себе, что если пройду — перестану быть собой, — сказал. —

Я не умею жить, зная, что мог остановить чей‑то крик — и не сделал.

Он перевёл взгляд на Аню.

— И она — тоже, — добавил.

Аня кивнула.

— Я потом могу злиться, — сказала. — На них, на мир, на тебя, на себя.

Но…

когда вижу, как кто‑то валится под ударом,

а я могу его подхватить — ноги сами бегут.

Брахман улыбнулся — чуть‑чуть, уголками губ.

— Тогда ответ у вас уже есть, — сказал он. —

Помогать — не ради благодарности.

И не ради золотых слов в летописях.

А потому что иначе вы не сможете смотреть в зеркало.

Он поднялся.

— Но осторожность, — добавил, —

вам теперь нужна.

Раджа обижен. Не смертельно, но глубоко.

Он не забудет. Он не ударит вас в лоб — это некрасиво.

Но он может дать понять другим, что португалец, который не продаёт, опасен.

А опасных людей в этом мире часто пытаются убрать.

Дан усмехнулся.

— Мы к этому привыкли, — сказал. —

Это не первый обиженный вельможа в моей жизни и не последний.

Он скользнул взглядом на Аню.

— Но я буду… внимательнее, — добавил. —

Тут, похоже, слишком много глаз и рук, которые любят дёргать за ниточки.

— Индия, — кивнул брахман, —

такая.Она щедра, но и мстительна. Запомните это.

Он посмотрел на них ещё раз — долго, внимательно.

— Если однажды вы вернётесь, — сказал, —

вам здесь будет что вспомнить.

И, может быть, я покажу вам места, где люди ещё помнят, что такое честь, не обменивая её на мешок перца.

Он ушёл так же тихо, как пришёл.

Они остались в саду вдвоём.

Шум дворца снова стал слышен — голоса, шорохи, звон оружия.

Аня выдохнула.

— У меня до сих пор дрожат руки, — призналась она.

Он покачал головой.

— Если бы я стал думать — сказал, —

я бы не стал с тобой вообще связываться.

Слишком дорогая статья.

Она хмыкнула сквозь остатки напряжения.

— Но ты ведь задумывался, да? — тихо спросила. — Стоило или нет лезть в этот город?

— Задумывался уже после, — признал он. —

Когда услышал, как он говорит.

Есть такой момент: ты только что вытащил людей из воды, а тебе говорят: «Ты нам теперь должен то‑то и то‑то, потому что вмешался в наши дела».

Хочется плюнуть и уйти.

Он посмотрел на свои ладони.

— Но если бы… если бы мне снова показали ту ночь, эти джонки, этот крик ребёнка на берегу, — он качнул головой, — я бы всё равно повернул к ним.

Просто в следующий раз буду помнить, что спасённые не всегда — благодарные.

И что за доброю рукой часто тянутся грязные.

— И что рядом со мной, — добавила Аня, —

есть человек, который не продаёт.

Он усмехнулся.

— Это — да, — согласился. — Пусть об этом слух разойдётся.

Будем считать, это — наша визитная карточка.

К вечеру каракка снова стояла готовой к выходу.

Город суетился на берегу:

ремонтировали причалы, считали убытки,

кто‑то ругался, кто‑то молился, кто‑то уже пытался выведать у экипажа чужеземного корабля, кто такой их капитан.

Дан провёл взглядом по линии берега.

Город на холме, золото куполов, дым ещё не до конца утихших очагов, люди, которые сегодня утром проснулись, хотя могли бы уже никогда.

Аня стояла у борта, рядом, вглядываясь в тот же пейзаж.

— Уходим? — спросила.

— Да, — ответил он. — Мы сделали здесь всё, что могли. Остальное — не наше.

— И не останется осадка? — уточнила она. —

Ни от раджи, ни от его золотых предложений?

Он задумался.

— Осадок — останется, — сказал честно. —

Это нормально.

Я не святой и не философ. Мне неприятно, когда на мою голову вываливают грязь после того, как я вытащил их из костра.

Он выдохнул.

— Но, — добавил, — если смотреть шире…

мне важнее не то, как он отреагировал, а то, что мы сделали. Его слова — это его карма, если угодно. Наши — наша.

Она кивнула.

— Тогда давай заберём с собой не его голос, а их, — кивнула на берег. — Тех, кто кивал нам, когда мы шли к дворцу.

Мне хватит.

— Ладно, — улыбнулся он краешком губ. —

Слушаюсь, капитанша по внутренним делам.

Команды прозвучали привычно:

— Поднять якоря! Паруса — к ветру! Курс — к выходу из залива!

Роботы‑матросы потянули канаты, каракка медленно двинулась вперёд.

Берег начал отдаляться.

Камбей — Хамбхат — таял в лёгкой дымке.

Сначала исчезли детали, потом — дома, потом — остались только смутные очертания.

Нейро отозвалась в браслетах мягко:

— Вывод из локальной временной петли завершён. Влияние на основную историческую линию — в пределах допустимого: город сохранён, часть торговли перераспределена, личная судьба раджи — сдвинута, но не критично. Однако… у вас появились новые «узлы вероятного конфликта» в этом регионе.

— Мы и так не планировали здесь открывать филиал, — хмыкнул Дан. —

Пойдём дальше.

Море снова приняло их.

Ветер чуть усилился, волны стали выше,

нос каракки стал осторожно подниматься и опускаться.

Аня стояла, вцепившись пальцами в фальшборт.

На лице — смесь усталости и… тихой радости.

— Что? — спросил он, подойдя.

— Я… жива, — сказала она. — Опять. После ещё одной истории, где всё могло закончиться иначе.

Она посмотрела на него.

— И снова мы уходим, оставляя позади не только врагов, но и тех, кто нас не понял.

И я почему‑то…облегчённо вздыхаю. Как будто именно так и должно быть.

— Потому что мы — не корни, — ответил он. — Мы — ветер. Мы прилетели, пошумели, что‑то изменили, и ушли дальше. Здесь своё время, свои герои, свои трусы и свои святые.

Мы — только… катализатор.

Она усмехнулась.

— Красиво говоришь, капитан.

Почти как тот брахман.

— Не привыкай, — отмахнулся он. —

Я иногда тоже умею.

На горизонте солнце клонится к закату.

Вода играет золотом, паруса ловят последние тёплые потоки.

— Домой? — спросила Аня.

— На станцию, — кивнул Дан. —

Нам нужно перевести дух, пересчитать последствия, решить, куда пойдём дальше.

— И выспаться, — добавила она. —

В каюте, где нет криков и дыма.

— Это — святое, — согласился он.

…

Переход на станцию был, как всегда, почти неощутим.

Один миг — шум моря, запах соли, палуба под ногами.

Следующее мгновение, док, они все на палубе и уже нет моря…

А дальше, сотня богов и — мягкий свет коридора, ровный воздух, отсутствие качки.

Аня, как обычно, на секунду качнулась, хотя корабля под ней уже не было.

— Каждый раз, — пробормотала, —

как будто падаю с лестницы, а приземляюсь в постель.

— Привыкнешь, — улыбнулся Дан. —

Когда‑нибудь.

Нейро уже ждала.

— Добро пожаловали обратно, — сказала она. — Отмечаю: пульс — повышен, уровень адреналина — остаточный, эмоциональный фон — неоднозначный.

— Диагностика в полный рост, — вздохнула Аня. — Да, было страшно, да, злость, да, усталость. Но — живы.

— И сохранили город, — напомнила Нейро. —

Это — важнее.

Дан снял пояс с оружием, повесил на стенд.

— Мы спасли Камбей, — сказал. —

И получили… ещё один урок.

— Какой? — спросила станция.

Он задумался.

— Что даже там, где тебе благодарны, — всегда найдётся кто‑то, кто захочет использовать твой поступок для своих торгов, — произнёс он медленно. — Но это не повод переставать делать то, что считаешь правильным.

— И что в Индии, — добавила Аня, —

слишком много золота, чтобы люди не пытались купить всё, что движется.

— Включая тебя, — заметил Дан.

Она фыркнула.

— Плохо они меня знают, — сказала. —

Я продаюсь только за одно.

— За что? — прищурился он.

— За возможность быть там, где ты, — ответила она совершенно серьёзно. — Пока ты — не продаёшь меня.

Он усмехнулся, но глаза на миг стали мягче.

— Эту «валюту» я могу обеспечить, — сказал. — По крайней мере… пока ты сама не скажешь «хватит».

Они направились в жилой сектор.

Станция тихо «дышала» вокруг:

системы работали, модули ожидали новых заданий, в доке медленно отдыхала каракка — усиленная, проверенная боем, готовая в следующий раз вести их в ещё один порт, где кто‑то будет кричать, кто‑то торговаться, а кто‑то — предлагать цену за то, что не продаётся.

Но это будет потом.

Сегодня им предстояло просто лечь в тихой каюте станции,

закрыть глаза,

и позволить себе роскошь —

несколько часов без решений, без выстрелов и без чужих оценок.

Только он.

Она.

И тишина между ударами сердца,

которая, как ни странно,

оказалась дороже любого золота Индии.