Инфер-11

Глава 9

Глава девятая.

Для причаливания я выбрал место, где берег клином выдавался в океан и где прямо над волнами нависло чуток накрененное здание в полсотни этажей, со здоровенной дырой внизу и посередине, отчего казалось, что у берега стоит безрукий великан на коротких ногах.

Стоило подойти ближе и начались вполне ожидаемые события — прячущихся придурков мы засекли в тепловизор задолго до этого.

— Это земля Сасрулла! — оповестил нас обладатель сорванного визгливого голоса метра за четыре до того, как баржа подошла к пологому берегу — Сюда чалить нельзя! Валите отсюда! Ну или платите! Нет бабла? Платите бабами — мы их утешим и отпустим!

— Утешим! — поддержала его самая высокая фигура позади и загоготала.

Хлопнув себя ладонями по тощим ляжкам, впередистоящий оглянулся на стоящих за ним четверых парней, убедился, что не в пугливом одиночестве и снова заорал:

— Это земля Сасрулла! Валите или платите! Стоянка тоже платная! Парни! А ну покажите им свои грозные питонеро!

Почти не целясь, выстрелом из пистолета я сбил с его башки высоченный рваный оранжевый цилиндр, а Рэк хрипло пообещал из сумрака под навесом:

— Всех кончу! Вместе с вашими сраными питонеро! Исчезли нахер еще до того, как баржа ткнется в берег! — и стоило этой перекачанной махине показаться на лучи закатного солнца, ласково поглаживая при этом ствол ленточного пулемета, пятерка неприветливых встречающих резко изменилась не только в выражении лиц, но и в позах. Четверо сзади припали к земле и попятились, лишившийся цилиндра упырок припал к земле и заискивающе заблеял:

— Так бы и сказали, что вы дорогие гости Сасрулла! Так бы и сказали! У нас все по справедливости: сильным бесплатно, слабаки платят втройне! Берег открыт, дорогие гости! Берег вам открыт! Стоянка бесплатно!

Ссака с Каппой оказались на берегу еще до того, как наше судно причалило к остаткам древней набережной.

— Мы вам друзья! — радостно объявил тощий глашатай — И мы очень… А-А-А-А-А!

Он неосознанно схватился за клинок неглубоко пробившей ему правое плечо катаны. Бесстрастный самурай чуть повел рукоятью и потеряв часть пальца, утырок отшатнулся назад и заорал совсем уж пронзительно, но резко заткнулся, получив небрежно кастетом по зубам. Все произошло за пару секунд, а дальше началось стандартное действо, когда мнящие себя крутыми херососы сталкиваются с обидной для них реальностью.

Четверо парней уронили все на землю еще до того, как до них неспешно дошла зло щерящаяся Ссака. Первым попадал огнестрел, затем посыпались ножи, мачете и цепи, предпоследней упала их храбрость, а последним в пыль шлепнулся кусок отрезанного уха самого высокого:

— Кого ты тут трахать и отпускать собрался, голубок? — ласково просила наемница, перемещая острие ножа к паху упырка и надавливая.

— Ай! Ай! Не убивай — жалобно попросил широкоплечий парень, что был бы на пару голов выше неё, не съежься он так сильно, что его глаза оказались на уровне её груди — Ой не убивай! Никого я не трахаю! Не режь мне яйца и не заставляй их глотать!

— Да ты тот еще фантазёр — восхитилась Ссака — Ну что? Готов глотать мясные киви, трахатель? Чтобы волоски горло щекотали… я прямо вижу, что ты такое любишь… М?

— Не люблю! Ой! Пожалуйста, сеньора! Никого я не трахал! И они — тоже! — он ткнул рукой с сторону стоящих рядом дуболомов.

Те, выстроившись в слипшуюся плечами и жопами потную шеренгу, поспешно закивали небритыми подбородками и нестройным хором подтвердили:

— Не трахали! Мы не трахали! Не убивайте!

— Не бейте!

— Не бейте! — повторил крайний с противоположной стороны лысый лобастый коротышка и, подумав чуток, добавил — И не трахайте!

— На куски порежем! — с хрипом пообещал перемотанный бинтами орк, неотвратимой глыбой смерти надвигаясь на уже почти обосравшихся местных — А потом уже эти куски трахнем! Ух! — он дернулся, когда закрепленная на боку плоская умная аптечка вогнала ему в тело дозу каких-то лекарство — Вот дер-рьмо…

Поймав брошенный Хорхе конец, я накинул петлю на торчащий из набережной обломок бетонных перилл, глянул на брошенное на землю оружие, оглядел в сумерках пятерку дебилов и… потеряв к ним всяческий интерес, проворчал:

— Хватит их резать, гоблины. Я про ту четверку из группы поддержки. Они не разбойники… и не трахари… обычные охотники… А этот крикун — бросив на дрожащего доходягу короткий взгляд, я отвернулся — А он какой-то клоун. Его пока примотайте к чему-нибудь, чтобы не испарился, а тех четверых — в дело. Баржу загнать под здание и разгрузить. Разбить лагерь для ночлега — только не на земле, а этаже так на третьем, но не выше и не ниже. Хорхе!

— Да, сеньор?

— На ужин хочу кукурузную кашу с мясным жиром и жареную мясную свежатину.

— У нас только консервы. Свежатины ноль…

Я ткнул пальцем в потерявшего часть уха долговязого:

— Он раздобудет.

— Я раздобуду! — парень выпрямился, снова став выше всех — Я раздобуду мяса, сеньоры! Лучшего! Только не убивайте! Мы бы вас не тронули! Вы не верите, но…

— Верю — буркнул я и зевнул — Давайте уже быстрее! Хочу лежать и жрать, а потом спать! До этого послушаю предсмертную исповедь того придурка в цилиндре…

— Сеньор! — забившись в веревках, придурок с нахлобученным ему Каппой продырявленным цилиндром жалобно возопил — Не надо предсмертную! Не надо! Я вам такого расскажу! Я такое видывал! Ну да, попугали вас чутка — но что делать⁈ Как-то же надо жить! Я очень много знаю! Очень!

Задумчиво глянув на него, я с намеком поднес палец к губам и, торопливо закивав, цилиндрованный замолк и, прикрыв глаза, вроде как начал молиться. А может погрузился в сладострастный транс, ерзая жопной точкой Джи по обломкам торчащей арматуры. Мне пока было посрать — подкидывая на ладонях шахматные фигурки, я сидел на пустом постаменте давно рухнувшей статуи и думал…

И я продолжал этим заниматься до тех пор, пока закрепленный на плече передатчик тихо не протрещал голосом Хорхе:

— Ужин готов, сеньор.

— Иду — коротко ответил я и поднялся.

Долго идти не пришлось — уже через десяток метров я свернул к рассекшей стену трещине, через неё попал внутрь и по лестнице, вслед за встречавшим меня Каппой, поднялся до третьего этажа, прошел насквозь несколько комнат, пока наконец не оказался в самой глубине массивной постройки, где в центре помещения горел костерок, одуряюще пахло только что срезанными ветками, а вдоль стен вытянулись наспех сооруженные мягкие постели из веток, травы и брошенных поверх одеял. Еще тут пахло кровью, кипящей кукурузной кашей и жареным мясом — всё как заказывал. В угол забился хрен в цилиндре, тихонько бренькая на небольшой гитаре и старательно улыбался — его я не заказывал, но да хер с ним. Четверо парней сидели на кроватях у другой стены и с жадным хлюпаньем поглощали еду из вместительных жестяных мисок. Похоже, они решили, что если уж и подыхать, то лучше на полный желудок. Комнату освещал костер и пара вечных неярких ламп.

Приняв тарелку от Хорхе, я глянул на Ссаку еще до того, как она открыла рот и задала вопрос:

— Как ты понял, что они охотники?

Вопрос был ожидаем, но ответить было не так просто, поэтому я лишь пожал плечами:

— Их одежда, шрамы на руках и предплечьях, ножи, а такой огнестрел вообще не подойдет никому кроме охотников — однозарядная древняя хрень с резными прикладами.

— Хорошее оружие! — обиженно прогудел один из охотников — От отца к сыну! А я своему сыну передам… если не убьете.

— Охотники они — повторил я — И они не здешние. Они вообще не с побережья, верно?

— Не отсюда мы — признался самый высокий и осторожно потрогал обрубок уха с запекшейся кровью — Как ты догадался, сеньор?

Проигнорировав его вопрос, я посмотрел на щетинистого обладателя цилиндра, лохмотьев и гитары, не считая валяющегося рядом пузатого заплечного мешка.

— Охотники гоблины простые… как книги с единственной страницей, что к тому же почти пуста. А вот этот глотатель дорожной пыли куда интересней будет. Кто ты такой, бродяга?

Поглядев на бодро уминающих еду охотников, он погладил себя по урчащему впалом животу, тяжело вздохнул и впервые взглянул мне прямо в глаза:

— А тебе не все равно, сеньор? Один черт последние часы живу, верно?

— Это почему?

— Убьете вы меня…

— Думаешь?

— Да может и пора давно — он вздохнул еще тяжелее, махнул рукой и на этот раз помассировал правое колено — Перекати-поле из меня уже никакое, плохо сросшимися пальцами со струнами справляюсь плохо… да и память уже не та… забыл почти все песни и истории… а раньше! Ух! — он шумно почмокал губами и широко улыбнулся — А раньше я ух каким был! Певун! Сказитель! Так мог парой слов дело закрутить, что вы бы меня уже лучшим мясом кормили, а та мускулистая мне бы уже плечи разминала, пышногрудо в затылок тыча… да… было времечко…

— Чем тыча в затылок? — пробормотала сидящая у костра Ссака, выискивая на чугунной сковороде кусок мяса пожирнее.

— Сиськами! — с готовностью просветил её Рэк.

— Ими самыми — кивнул тощий в дырявом цилиндре и провел ладонью по седой щетине на щеке — Да и я сам раньше другим был… высоким… сильным… многое мог! Да меня все знали! Бывает выйду на дорогу и прямо хочу пешком пройтись, хочу ноги натрудить, но не дают — на каждую повозку подсаживают, в руки кружку с пивом суют или стакан текилы, хлопают по плечу и умоляют — расскажи еще чего-нибудь такого же, сеньор Цезарио, прошу вас! Расскажите! А я что? Я человек не гордый. Сделаю глоток текилы, закушу простой тортильей и начинаю вести историю… И так рассказывал, что мог часами говорить — а меня никто и звуком не перебьет! Случалось мимо родной деревни возница проезжал лишь бы историю до конца дослушать! И не было ни ночи, чтобы мне приходилось ночевать под колючими кустами, деля дорожную пыль с гремучими змеями и кусачими насекомыми… А сколько денег у меня было! Разве бывал пуст кошель у Цезарио? Не бывал! Разве бывал Цезарио жаден? Да никогда! Всех угощал! Да… были денечки… — тяжело вздохнув, он бережно провел ладонью с искривленными пальцами по звякнувшим струнам гитары и тихонько добавил — Но время то позади и сегодня я умру… Можно просьбу?

Зачерпнув еще одну ложку обжигающей кукурузной каши, я кивнул и Цезарио указал пальцем на свой инструмент:

— Не разбивайте её. Мою укулеле… поставьте где-нибудь в уголку хотя бы этой вот комнаты и пусть себе стоит… прошу вас…

Выслушав, я утер рот и поинтересовался:

— С чего ты взял что мы собираемся тебя убивать, Цезарио?

Удивленно поморгав, он указал на свое пробитое плечо, потом потрогал пальцами разбитые губы и развел руками:

— Ну прямо вот есть признаки что рассвета не увижу…

— Смешно — хмыкнул я и кивнул Хорхе — Дай ему порцию. А этим четверым еще добавки налей. Как съедят, налей им горлодера. И подгреби углей под сковороду — я хочу еще мяса.

— Сделаю, сеньор. О! У нас же есть свежий халапеньо! Я обжарю его с мясом!

Дождавшись, когда хлопочущий у костра Хорхе разольет всем остатки ужина и вернется к готовке следующих порций, я перевел взгляд на охотников:

— Имена?

— Альваро — назвался самый высокий.

— Данте — едва слышно произнес сидящий с ним парень со шрамом на пол лица.

— Игнасио — вздохнул третий.

— Пабло — лобастый коротышка звонко хлопнул себя по лбу ладонью — Благодарим за выпивку, сеньор!… не знаем твоего имени.

— Оди — жуя, ответил я — Тот что с мечом — Каппа. Это Хорхе. Та кто ласково улыбается вам — Ссака. А в углу мрачно жует Рэк.

— Да ничо не мрачно я жую — проворочал орк — Просто не понимаю, чего мы на чужих самогон тратим. Некуда деть что ли? Так в меня влейте! Ну ладно еще парней охотников напоить можно и за жизнь поболтать вечерком… а этому хитрожопому зачем предлагать? Он хотел с нас за причаливание стрясти бабла и дряблую жопу Ссаки…

— Дряблую? — наемница медленно выпрямилась и широко улыбнулась — А ты щупал что ли?

Пока я доскребывал дно миски, собирая остатки каши, «хитрожопый» ответил сам, заискивающе улыбаясь орку:

— А как еще выжить, сеньор Рэк? Ты большой, молодой, сильный и с пулеметом. И с друзьями за спиной. А я один! И я старый, безоружный и покалеченный… тебе не понять какого жить калекой! Тебе не понять, какого это — ожидать что каждый день может стать для тебя последним и… — последние слова Цезарио утонули в поднявшемся хохоте.

Смеялся я и Рэк. По-змеиному улыбался от стены Каппа. Качал головой Хорхе, а Ссака фыркала и доливала себе самогон.

— М-да… — выдохнул я.

— Неужели я сказал что-то смешное? — судя по лицу Цезарио он принял это как личное оскорбление, но тут же заулыбался, когда Хорхе подошел к нему с бутылкой — Благодарю, добрый человек! А ты… ты вроде из местных, верно?

Хорхе ответил короткой улыбкой:

— Да я уже и не знаю, сеньор Цезарио. Вы пейте, пейте…

— А вы — я повернулся к охотникам — Вы рассказывайте свою банальную историю…

— Чего? — выпучился Альваро.

— Я расскажу, сеньор — вперед подался лобастый коротышка, что, судя по повадкам был негласным лидером их четверки — Я расскажу нашу грустную историю…

— Стоп! — перебил его Рэк и внезапно привстал — А где этот сраный Сасрулл которым нас пугали⁈

— Да нет никакого сраного Сасрула! — шикнула на него Ссака и покосилась на меня — Верно же?

— Не существует никакого сраного Сасрулла — подтвердил я.

— Я его выдумал — тяжело вздохнул Цезарио — Можно мне еще самогона? Так душевно заходит в печень…

Хорхе добавил сначала просящему, попутно небрежно поправив повязку на его проткнутом плече, а затем долил каждому просящему и уселся у костра, подтянув к себе мешок с кукурузными зернами. Консильери прекрасно знал наши аппетиты и понимал, что еще до полуночи мы сожрем и второй котел.

Лобастый коротышка сделал глоток горлодера, облизал губы и заговорил. Примерно на десятом предложении его истории мне уже стало все ясно, а затем и скучно.

Сейчас их четверо, до этого было в три раза больше. Бригада из двенадцати разновозрастных умелых охотников загонщиков, обеспечивающих свежим мясом два расположенных по разные стороны большого поля селения. Они и сами родом из этих селений, хотя их родители и деды были рождены в деревнях гораздо западнее, но были оттуда изгнаны ужасными тварями.

Как знакомо…

А охотник, не замечая моей зевотной скуки, продолжал рассказывать.

Чуть больше года назад в оба селения пришла страшная беда — какая-то легочная хворь, что за месяц выморила почти всех. Из двенадцати охотников в живых остались только они четверо, но радоваться было нечему — схоронили родителей, жен и детей. Все легли в одну длинную общую могилу у края неубранного маисового поля. Были и другие выжившие и они решили податься в большой город — бродячие торговцы рассказывали, что там хватает богатых людей кому всегда нужны садовники и уборщики, а жилье можно найти в заброшенных зданиях неподалеку.

Четверым охотникам эта идея встала поперек горло — да жили всегда бедно, но никогда никому не прислуживали, еду добывали всегда сами. Опять же менять ружье на метлу… Поэтому они поступили так, как некогда сделали их предки — сожгли опустевшие дома, собрали все ценное и перебрались на десяток миль севернее, где, как они прекрасно знали, никогда не переводилась хорошая добыча. Их план был прост — набить побольше зверья, накоптить мяса, выделать шкуры, собрать ценные коренья и со всем этим грузом податься в ближайшее крупное селение. Там распродаться и заодно посвататься к подходящим по возрасту вдовым бабенкам, что будут готовы оставить дом и уйти вместе с ними. А там глядишь детишки пойдут, потом новые люди прибьются, и глядишь деревня снова оживет… План нехитрый, но рабочий.

Но не сложилось. Где-то неделю они охотились, а потом, солнечным безветренным днем, ища укрытие от полуденного солнцепека, углубились в заросли и… наткнулись там на обезображенные истерзанные останки шестерки охотников вроде них самих. Тела были буквально разорваны на куски и разбросаны в стороны — кишки свисали с ветвей на высоте десятка метров, пара голов застряли в сучьях и развилках ветвей. А на земле отчетливо отпечатались просто огромные когтистые отпечатки какого-то зверя.

Привстав, коротышка залпом допил самогон, утер губы и, глядя на меня, тихо и торжественно произнес:

— Мы охотимся чуть ли не с рождения, сеньор. Всякое зверье видали, на всяких охотились. Покажи мне след на земле — и я скажу, что за зверь и когда здесь прошел, был он сыт или голоден, болен или здоров. И мои друзья ничем мне в этом деле не уступают. Но эти следы… таких мы не видели никогда…

Остальные трое часто закивали, подтверждая слова коротышки. Еще минуты две тот живописал учиненный тварью кровавый хаос, а закончил тем, что с запада до них донесся длинный хриплый звериный рёв и да — такого они тоже прежде никогда не слышали. А ушли они в тот день на восток, так что на западе находилось их селение… и само собой туда они больше не вернулись. Решение было принято моментально и уже к вечеру того же дня они прошли так далеко на восток, сколько позволили им привычные к ходьбе и дебрям жилистые ноги охотников.

Еще через несколько дней они сидели в тени позади захудалой таверны и думали, как жить дальше — тут народу оказалось слишком много, а зверья в лесах куда меньше. Впервые в жизни они не знали, что делать дальше… и тут к ним подсел улыбающийся незнакомец в высокой чудной шляпе, которую он гордо назвал цилиндром…

Мы перевели взгляды на безмятежно улыбающегося сеньора Цезарио, а он и глазом не моргнув, подтвердил:

— Ну да. Я это был. А чего такому добру пропадать — аж четыре деревенщины не знающих в какую сторону направить стопы. Считай богатство — для знающего в этом толк старика вроде меня. А я в тот день сидел там же за старым сухим деревом и пропивал последние гроши. Ну и подслушал их разговоры, сходу поняв, что они не знают куда идти и что делать — а я ведь знал где и что можно провернуть! Это вот самое место, где мы сейчас сидим, этот клочок земли и здание — он ничейный! Когда-то тут разбойники промышляли, а правил ими Бэнграл — лютый я вам скажу головорез! Но его прикончили лет семь назад вместе с половиной банды. Остальные разбежались. Ходили слухи, что многое из награбленного они припрятали где-то здесь. Вот я и подумал — были бы у меня крепкие подручные, то вполне можно занять это место, обжиться, может даже отыскать добычу мертвеца! Чем плохо? Сюда часто причаливают передохнуть рыбацкие и мелкие торговые лодки. Брали бы с них небольшую плату, сначала припугнув… но затем бы обласкали добрым словом! Тут так положено — сначала воткнуть в сердце кол страха, а затем намазать рану улыбчивым мёдом доверия. Нет лучшего способа завести друзей! Я Цезарио — я знаю! Вот мы же уже друзья, верно⁈ Верно⁈

Оглядев наши откровенно безразличные гоблинские хари, Цезарио тяжело вздохнул:

— Ну может и перегнули слегка палку… я в этом деле неопытный! Но признайте — придумка стоящая! Все лучше, чем возвращаться на восток, где этих четверых пожрали бы чудовища! Думаете они одни бегут? Все кто западнее — бегут! А я давно уже не углубляюсь на запад! Уже лет пятнадцать как! Почему? Потому что люди исчезают на дорогах — и это не разбойнички орудуют! На западе живет что-то страшное! СТРАШНОЕ! Я Цезарио — я знаю! И это страшное приближается… все ближе и ближе к востоку… все ближе и ближе к побережью… я уже немолод… и я рад этому. Если уж и помру в пасти чудовища, то я хоть пожил неплохо… да я старик! Везде побывал! Все попробовал! Так что эти парни ни в чем не прогадали что пошли со мной. И даже сейчас не прогадали. Мне вон пару зубов вышибли, губы раскровянили и дырку в плече проделали, а они чем отделались? Кусочком отрезанного уха? И это плата за четверых? Ха! Вы вон их еще и шикарным ужином накормили и горлодером напоили! Чем плохо? И ведь даже убивать не станете никого из них…

— Это с чего ты так решил? — спросил я, покачивая кружкой и смотря как на её дне плещутся остатки самогона.

— Да знаю, потому что — вздохнул Цезарио — Я много чего за жизнь свою бродячую повидал. Бывало в настоящих дворцах сиживал! И в пещерных тайных склепах однажды побывал, где обитают лишившие себя зрения мудрецы, что вещают о грядущем третьем Конце Света. Я добирался до самого сердца древних мертвых городов так далеко от побережья, что тамошние дикари ничего и не знают о океане! Да… были дни… были люди… были встречи… были пьянки… а сейчас что? Налили пару кружек и на этом всё? Тьфу!

Я кивнул, и Ссака с одобряющим смешком налила ему тройную порцию. Поблагодарив её столь важным кивком, словно он являлся действительно значимой фигурой, Цезарио сделал большой глоток и блаженно зажмурился, кривя от боли обожженные крепким пойлом рассеченные губы.

— Да… я знаю, что вы не убьете никого из этих крепких парней. Хотели бы — убили бы уже, а не тратили на них добрую кукурузную кашу с жареным мясом. А я… меня может и пустите в расход.

— Почему? — спросил я с той же безразличностью.

— Ну… вы люди явно непростые… недавно с кем-то сцепились крепко… а такое оружие и защиту на телах я хоть и видел несколько раз, но очень давно и на дорогах далеко к западу… на дорогах, что давно заброшены и заросли молодыми джунглями. Но я сейчас о другом — о том, что вам скорей всего нужны крепкие рабочие руки и спины и вы готовы за это заплатить хотя бы сытной едой. Ну а я… какой из меня работяга? Одно колено почти не сгибается, пальцы на руках покалечены одним наглым ублюдком… чтоб он сдох! Чтобы его черти огненными херами в жопу драли! Одним словом, толку от меня нет… а жаль. Пусть впервые в жизни, но на склоне своих полумертвых лет я бы с радостью променял голодную свободу на сытный пожизненный найм…

Прожевав отрезанный кусок жареного мяса, я покосился на старика:

— Так в чем проблема? Меняй.

Удивленно встрепенувшись, он наклонил голову, поковырялся в поросшем седым волосом ухе грязным мизинцем и переспросил:

— Как-как?

— Меняй — повторил я — Мне нужны работники. Пойдешь на сытную службу, Цезарио? Но смотри, старик — подумай хорошенько. Пойдешь со мной — скорей всего сдохнешь в муках и не своей смертью. Так что лучше допивай кружку да заваливайся спать. А как проснешься — вали куда хочешь или оставайся здесь. А чего нет? Я бы остался в этих руинах. Утром рыбачить и собирать моллюсков, заготавливать еду впрок, в полдень дремать в гамаке в одной из комнат, а вечерами сидеть на крыше, пить самогон и глядя в закатный океан вспоминать молодые годы… чем не достойная пенсия для профессионального плута вроде тебя, Цезарио? Если повезет протянешь так еще лет пятнадцать… и тихо умрешь в кресле на крыше. А? Звучит шикарно…

Старик скривился:

— Звучит… звучит скучно как жизнь обычного пеона… звучит как жизнь от которой я сбежал юнцом. Я уже прожил свою жизнь, сеньор Оди. И до того, как встретить четверку доверчивых охотников я подумывал о том, чтобы соорудить из куска веревки приличную удавку и подвесить себя за шею на том самом сухом дереве. Если позволишь — я пойду с вами. Но сил в руках и ногах осталось мало…

— Голова — усмехнулся я — Мне нужна твоя голова, старик. И твой умело подвешенный болтливый язык. О цене торговаться станешь?

— Поверю в твою щедрость, сеньор Оди. Берете меня?

Проигнорировав изумленно выпученные глаза орка, я уверенно кивнул:

— Ты нанят на службу, старик. Начинаешь завтра с утра — повернувшись к охотникам, я оглядел их и кивнул на выход — А вы свободны. Хотя можете переночевать здесь.

— Свободны? — коротышка аккуратно поставил пустую кружку на пол и встал во весь свой невеликий рост — Сеньор! А нас почему не нанимаете на службу⁈

— Так вы же вроде не предлагали — хмыкнул я — Кто-то хочет?

— Я хочу! — твердо заявил лобастый и ударил себя ладонью в грудь — Хочу! Берите!

— И я!

— И я!

— И я, сеньор!

Оглядев всю поднявшуюся на ноги четверку еще раз, я подумал и… медленно кивнул:

— Наняты. Но даю время подумать до утра, охотники. Хорхе!

— Да, сеньор?

— Выдай им всем еще самогона и по двойной порции каши с мясом. Если не надумают свалить, то завтра им понадобится много сил…

Откусив кусок от вытащенной из кармана сигары, я поднялся и зашагал к выходу, подкуривая на ходу от зажигалки. Надо осмотреться…

Ссака с Рэком нагнали меня в конце коридора.

Не дожидаясь их вопросов, я пыхнул дымом и пояснил:

— Тактика остается прежней, а вот стратегия меняется, гоблины. С этой минуты вы снова командиры. Вы двое возьмете себе по одному из охотников и начнете дрессировать. Каппа возьмет двоих. Хорхе займется стариком, но ему я дам отдельные инструкции. И завтра мы чуток изменим маршрут. Готовьтесь — дорога простой не будет, а пройти её надо будет быстро.

— Я все равно не… — начала Ссака, но я раздраженно мотнул головой и оборвал её:

— Все завтра. А сейчас мне надо подумать… Я первым заступаю на ночное дежурство. Рэк за мной — я сам тебя разбужу. Остальную очередность установите сами. Валите отдыхать.

Гоблины кивнули и вернулись в комнату, а я выбрался из коридора, по изрытой выбоинами стене поднялся на пару этажей выше и уселся на краю провала, усевшись так, чтобы предательский огонек сигары не был виден никому, но при этом сам я видел в дыру в стене фосфоресцирующий океан и слышал его мерный вечный шум.

Как однажды сказал один давно умерший чернокожий старик: это не волны, а сердце океана шумит. И если шум утихнет — значит планета умерла…

— Еда без жгучего перца — как ночь без женщины. Я так считаю! — уверенно заявил Цезарио, занимаясь починкой своего уже теряющего первоначальную форму головного убора — Впустую как бы! Вот ты вроде бы и мужчина… — выдержав паузу, он покрутил зашитый цилиндр в руках, оценивая качество штопки, нахлобучил его на голову и широко улыбнулся оставшимися зубами — Но только вроде! Хе-хе-хе! Ведь я прав, сеньор?

Я не ответил, но это его ничуть не огорчило и даже не замедлило ход его языка. Он болтал уже шестой час подряд, пока мы медленно продвигались под кронами выросшего на руинах густого леса. Здесь преобладали широколистые деревья с белесыми стволами, колючими ветвями и шипастыми плодами размером с голову. Судя по валяющимся на выпирающих из земли свежим скелетам и расколотым черепам, деревья регулярно промышляли убийствами, а падаль удобряла землю под корнями.

На моих глазах спугнутый движением техники небольшой зверек выпрыгнул из укрытия в кустах и суетливо рванул прочь, но на третьем прыжке его ударило упавшим плодом. На белесый ствол брызнула кровь и всё затихло. Второму прыгуну из кустов повезло чуть больше — его ударило не самим «фруктом», а лишь отлетевшими от него при падении шипами. Полный боли пронзительный визг и ушастый зверь исчезает в сумраке леса.

— Добегался — прокомментировал Цезарио — Шипы поймал боком… не свезло мохнатому…

Я лениво поинтересовался:

— Ядовитые?

— Колючки-то? Да нет. Но если они воткнулись в мясо, то выдернуть уже не получится — только вырезать. Оставишь там — прорастут прямо в требуху. Видел я одного подыхающего истощенного мужика несколько лет назад. Он на обочине валялся. А из его правого бока рос молодой саженец — и раз не обломал его, значит давно уж вот так лежал. А росток уже часть корней в землю пустил. Я не один был на той дороге — удалось приткнуться к торговцам, а среди них доктор был чуть блаженный…

— Блаженный?

— Да обожал он людишек резать! Чиркани случайно палец осколком стекла и радостный сеньор Корнелио уже бежит к тебе с остро наточенным ножом, крича, что надо углубить разрез и проверить нет ли там грязи… Вот бывают же люди такие, а? Он хирургом себя называл и костоправом.

— Называл? Погиб что ли?

— Да кто ж его знает? Я с теми торговцами недели три путешествовал. Они в селениях торговали, доктор в своей повозке селян лечил, а красивых селянок любви учил. Я на жизнь историями в кантинах зарабатывал. На еду и текилу хватало. Вроде бы все и хорошо… а как-то под утро пьяный просыпаюсь, а сеньор Корнелио рядом сидит и задумчиво так мои пальцы на левой руке щупает — Цезарио показал мне ладонь с многократно перебитыми и хер пойми как сросшимися изуродованными пальцами, что едва гнулись, хотя старик и научился довольно ловко обращаться с этой деревянной лапой.

— Я на него вытаращился, а он прощупывает мой безымянный палец и говорит — если вскрыть его от основания до кончика, обнажить и сломать кость местах так в двух или даже в трех, а потом все зашить и наложить тугую повязку, то палец имеет все шансы снова стать рабочим… приступим? Я говорит как раз свободен… и глаза у него так нехорошо-нехорошо блестят в свете свечи… Я еле отбрехался — сейчас мол ну никак, дела у меня есть и вообще люблю я пальцы негнущиеся — ими мол из жопы сор липкий удобно доставать. Подумаю в общем… Ну следующим вечером я от них отстал и остался в селении захудалом. Я ведь не совсем тонто, сеньор Оди! Я отлично понимал, что когда проснусь в следующий раз, то буду примотан к койке веревками, а с моих пальцев уже снимут кожу вместе с мясом… да… жалко, конечно — с ними я жил сытно и относились с уважением к старому кабальеро… Вы понимаете меня, сеньор?

— И что случилось с тем беспамятным на дороге, Цезарио? — напомнил я, не отрывая глаз от каменистого склона, по которому медленно поднималась багги, следуя за идущими впереди гоблинами.

Гоблины шагали уже много часов подряд и пока выдерживали темп. В обед привала не делали, а перекусили мясом с тортильями прямо на ходу.

— Который на обочине лежал с ростком из бока торчащим и истекал гнилым соком на молодые корни? Вы про это невезучего бедолагу спрашиваете, сеньор?

— Ага…

— Так доктор Корнелио его освежевал от подбородка и до мохнатых бубенцов! И не только шкуру с груди и пуза снял, а прямо с мясом, а потом и ребра вскрыл, сломал и в стороны их раздвинул! И все это он сотворил прямо на еще живом человеке, сеньор! Правда вколол ему что-то из старого стеклянного шприца, но все одно — смотреть страшно! А посмотреть там было на что, сеньор Оди — крови почти не осталось, жидкого тоже. И все кто смог удержаться и не убежать с блевотным горловым клокотанием увидели что там творится в него внутри… А там… корни, сеньор. Они были повсюду. Не только в требухе, но и в органах. Доктор потом главному торговцу так и сказал, пока молодые парни могилку тело дергающееся сжигали — корни проникли повсюду, опутались вокруг костей и органов, проткнули желудок и кишечник, явно питаясь едой носителя и паразитируя на нем. Я прямо слово в слово запомнил, чтобы потом среди олухов блеснуть красиво.

— И блеснул? — зевнув, я нажал на тормоз и багги встала, дожидаясь, когда гоблины разберутся где-то тут можно проехать колесная техника.

— Блеснул еще как, сеньор! — Цезарио радостно захихикал — А сколько песо я заработал на этой истории про заживо освежеванного! Народ валом валил послушать! О! Там семечка кровавая была! Большая!

— В требухе?

— В ней самой. Лежала себе среди кишок бедолаги и размером была с хорошую канталупу. Доктор сказал, что это бывший шип — которого от сытной жратвы вот так раздуло. А еще… к-хм…

— Еще?

— Еще он добавил, что прежде уже слышал о таком. И семечку эту называют мясной дыней… и продать её можно за очень немаленькие деньги тем, кто понимает в этом толк. Что дыня по слухам очень вкусна даже в сыром виде, а если выдержать ее в тени в сухом местечке пару дней, то вкус становится неописуемым. И что особенно сильно этот… фрукт… опять же только по слухам, сеньор, только по слухам, покупают древние старики. Почему? Да потому что этот фрукт омолаживает их! Сожрал такой мясную канталупку в одну харю и раз — помолодел на десяток лет! Сеньор Корнелио еще что-то там про ультра насыщенность гормонами и питательными веществами говорил, про средоточие самой жизни в этом плоде, что виднелся в склизких кишках того бедолаги… Да уж… да уж… да уж! В страшном мире живем, сеньор! В страшном мире!

Достав пару сигарилл, протянул одну ему, щелкнул зажигалкой, а когда он сделал пару затяжек, спросил:

— Съел бы?

— А? — старик изумленно на меня вытаращился — Не понимаю, сеньор…

— Все ты понимаешь, Цезарио. Выпади тебе такой шанс — съел бы мясную канталупу, выращенную в кишках подыхающего пеона?

— Да ты что, сеньор Оди! Нет! Нет! Это же считай человечина! Пусть и плод — но вырос то на крови и мясе человека! Созрел в его чреве! Нет! Нет! Да меня сразу бы за такое и вздернули!

— А если бы никто не знал? Ковыляешь ты такой в одиночестве по пустой дороге и тут хоп — валяется в дорожной пыли истощенный бедолага. Уже безнадежный. Видно, что подыхает. Уже и корни пустил. Не спасти его. Считай не человек, а дерево. А ты знаешь, что у него в кишках созрелая мясная канталупа — такая сладкая и вкусная. А еще она омолодит тебя пусть не на десять, но лет на пять точно. И никого вокруг — ни единой души. Никто не увидит и не узнает, что ты сделаешь, Цезарио — выдержав паузу, сквозь сигаретный дым я глянул на глубоко задумавшегося искалеченного старика на соседнем кресле — Что ты сделаешь, старик? Как поступишь? Засунешь руку ему в кишки за плодом жизни… или добьешь несчастного, а потом сожжешь и просто уйдешь… а? Как ты поступишь, Цезарио?

Помолчав, старый бродяга сделал максимально глубокую затяжку, выпустил струю дыма и едва слышно ответил:

— Я калека с переломанными пальцами и негнущимися коленями. Я еле хожу… я еле дышу… я уже и петь не могу. А жить… жить хочу, сеньор. Я хочу еще пожить хоть немного. Сам не знаю почему — сука жизнь не была ко мне добра и цепляться за нее особого смысла и нету… но почему-то хочется задержаться на этом свете еще чуток. Так что… да… я бы засунул обе руки в кишки умирающего, выдернул бы чертову мясную канталупу и сожрал бы прямо там над еще дергающимся трупом! А вот потом… потом я бы сжег тело, прочитал бы молитву за упокой и пошел бы дальше, утирая кровь с губ… да! Вот так бы я поступил! А ты, сеньор Оди? Как бы поступил ты? Да как бы поступил любой другой человек⁈ Вот в шаге от тебя лежит еще пять лет жизни — надо только открыть рот и прожевать! Кто бы вообще прошел мимо? Разве что безумец какой!

Хмыкнув, я нажал педаль газа, и машина стронулась с места, следуя за машущим рукой Хорхе. Старик же унимался. Еще не совершив ничего, а если и совершив, то лишь в своем воображении, он уже старался оправдаться. Та самая слабость большинства, через которую ими так легко манипулировать.

— Я ведь не вонзал в него тот проклятый шип, верно? А увидь я как такое случилось — помог бы вырезать заразу из тела! Но раз уж все случилось и вот он лежит умирающий — так можно ли пройти мимо? Не я, так другой кто сожрет канталупу! Или продаст тем, кто съест и запьет хорошим кальвадосом! Такова жизнь, сеньор! А я знаю — я ведь постарше тебя буду и намного!

Я усмехнулся и покачал головой:

— Ну да… ну да… А тот доктор…

— Доктор Корнелио!

— Он самый. Как он поступил с мясным плодом?

— Вырезал его!

— И сжег?

— Нет, сеньор. Он обернул мясную канталупу чистой тряпкой и унес к себе в повозку. Сказал, что будет делать срезы для изучения. Он много чего забрал — сердце, пронизанное корнями легкое, вроде бы печень и даже желудок. А остальное мы сожгли.

— Ясно…

— А на следующее утро доктор Корнелио просто не знал куда себя деть — столько в нем было бешеной энергии… вот я и думаю…

— А ты не думай — усмехнулся я — Хлебни водички лучше. И продолжай рассказывать.

— Что рассказывать то?

— Что еще знаешь о мясных плодах? Что говорили те, кому ты о них рассказывал? Что-то запомнилось? Рассказывай, Цезарио… ты едешь со мной в машине в удобном кресле не из-за своей почтенной старости и негнущихся коленей — на это мне посрать. Рубил бы сейчас лианы наравне со всеми или пошел бы нахер. Но вот твои знания мне нужны. Ты умеешь писать и читать, Цезарио?

— Немного обучился. Все сам! Азы познавший я!

— Азы познавший ты — медленно проговорил я — Воспользуйся этими азами. Возьмешь чуть пару листов бумаги вон в том рюкзаке, там же найдешь несколько карт этой местности и вечный карандаш. Потом сядешь поудобней и начнешь выкладывать на бумагу все, что знаешь об этой территории. И в первую очередь мне нужно знать что ты знаешь о местности впереди нас.

— Мы двигаемся на север, сеньор Оди.

— Мы двигаемся на север — подтвердил я — Бывал там?

— О да! И даже был рожден где-то там… а что надо писать?

— Вообще все, что знаешь о дорогах и мостах, о дебрях и лугах, о селениях, о старостах и вооруженных отрядах, о особых диких зверях и о пугающих легендах. Мне нужно все содержимое твоей седой головы.

— А как я напишу…

— Да?

— Ты выкинешь меня из машины?

— Нет — усмехнулся я — Даже и не собирался.

— Спасибо, сеньор!

— Ведь тобой будет заниматься Хорхе… и душу из твоего дряблого тела вытрясет именно он…

— Мерде…

— Ты рассказывай, старик. Рассказывай дальше.

— О! Я вспомнил кое-что! Вспомнил!

— Да ну?

— Помнишь я говорил, что потом ту историю про мужика с саженцем в боку много где рассказывал?

Не дождавшись моего ответа, Цезарио повернулся ко мне и, стуча негнущейся ладонью себя по бедру, торопливо заговорил:

— Знаю одну кантину и ведь тут неподалеку! Название роскошное — Плачущая Роза! И как бы имя женское и как бы цветок, а то, что плачущая — то может роса утренняя на лепестках, а может с небритым мужиком своим баба что не поделила и пошла в таверну горе слезливое текилой запивать и…

— Эй-эй… притормози с утренней росой на небритой бабе. Давай про историю.

— Кантина это прямо большая — да и поселение ей под стать! Раньше я выступал в том заведении, но как пальцы гнуться перестали, а голос осип, так меня даже внутрь пускать перестали, если только деньги не покажу громиле у входа. Ну да я обиды не держу… ну разве что только немножко и как они умрут — сразу им все и прощу. Я отходчивый. Да! Помню — про историю ту рассказать обещал! Так вот! В те дни деньжат у меня чуток водилось и решил я остатки песо просадить в Плачущей Розе. Не успел я до дна бутылки добраться, а песо уже кончились. Вот и подсел я тогда спьяну к тем, к кому в здравом уме и приближаться то не стоило бы — типы мутные, ой мутные. Любой опытный бродяга вроде меня это сразу просекает. Сколько я отлеживался в колючих кустах на обочинах, пропуская таких вот опасных уродов мимо. Ведь зарежут и не моргнут! А тут пьяный бес меня попутал и подсел я к ним. Начал с козырей — видел мол как мужика заживо вскрывали, а у него сердце опутано колючими лианами и нервно так тук-тук, тук-тук, тук-тук… Обычно ведь как понимаешь заинтересованность слушателя? Если на третьем «тук-тук» в рыло тебе не дали — значит им интересно и можно продолжать. Они не дали. И я продолжил. Рассказал всю историю, мне подлили, я еще многое повспоминал, мне еще налили нехило, а потом я кое-как поднялся, сделал пару шагов и рухнул на лавку у стены, где и отрубился. Еще бы не отрубиться — столько выпить то на пустой желудок!

— И нахера мне это знать, Цезарио?

— А то, что я отрубился да не конца — тоже привычка бродяжная. У общего дорожного костра ночью всякое может случиться… В общем я сквозь дрему пьяную многое услышал. Они сначала обсуждали того мужика проросшего и спорили наврал я и или нет. Их там шестеро было и четверо давили на то, что я все выдумал — а раз так говорили, значит они не местные. Тут к северу все об этих деревьях знают и о том, что они с людьми творят.

— Так… дальше…

— Но при этом шестерка так общалась так, словно уже немало миль вместе пыль дорожную глотают. И вот другие двое мои слова подтвердили. Не врет мол хреносос старый. Есть тут такие леса и такие деревья. И с людьми такое случается. Ну а следом один из них, одноглазый, здоровенный такой, голос понизил и начал такое рассказывать, что я даже протрезвел чуток. И говорил он, что мол на мясные канталупы заказчиков хватает, дело прибыльное, но при этом особо ценятся не дикие плоды, а те, что были выращены внутри пойманных и зараженных семенами рабов. Главное кормить их от пуза и держать на специальной какой-то жрачке жирной и тогда плоды в их кишках вызревают настолько вкусные и крупные, что за каждый смело отваливают сотни и сотни песо. Когда его спросили откуда он это знает, мужик замялся, промямлил что-то, а как надавили, признался, что как-то пристрелил он на дороге двух парней с повозкой. Оказалось, шли они порожняком и денег ни у кого не было — считай зря пристрелил, но хоть оружием их поживился. Так вот один из них еще был жив, умирал долго и в бреду все это вот шептал — про рабов в клетках, про канталупы в их кишках, про очень высокую цену за которую была выкуплена выращенная в чреве упрямой сучки мясная канталупа, что кукуруза и свиное сало дорожают год от года, а вот людей как грязи все больше и больше… много он в общем что бормотал пока не затих. А одноглазый, что рассказал это, признался, что с тех пор в одиночку больше не бродит — боится мести Шиподара. Что за Шиподар? Так умирающий называл тех, на кого он работал. Вот так вот…

— Вот так вот — медленно повторил я.

— История понравилась, сеньор?

— Неплохо.

— Заслужил я стаканчик текилы?

— Карта, карандаш, бумага — напомнил я — И отметь на карте положение той рыдающей кантины…

— Плачущая Роза, сеньор!

— Да похер… но ты отметь…

— А зачем, сеньор? — старик даже не пытался скрыть жгучий интерес — Зачем тебе это всё? Хотя если не ответишь — пойму.

— Зачем? — дав по тормозам, я пропустил стремительно проползшего перед машиной раздутого четырехметрового удава и глянув туда, откуда он приполз и откуда его что-то или кто-то спугнул, поехал дальше — Есть такая поговорка: не трахай спящего дракона ибо нграк.

— Ибо нграк — повторил Цезарио — Ну… может и слышал что-то такое. А что?

— А мне вот прямо надо хорошенько раскалить артиллерийское орудие и запихнуть его поглубже дракону в жопу.

— О как… а зачем?

— Потому что гоблин — ответил я — Вернись к картам, старик.

— Ох постараюсь… пальцы у меня не гнутся ведь…

— Это пока.

— А⁈

— Ты пиши, пиши — усмехнулся я — Пиши…