Инфер-11

Глава 3

Глава третья.

За дополнительную золотую и еще одну серебряную пластину, перекочевавшие в карман Франциско де Хесады, из дополнительных опций я получил закрытый со всех сторон циновками навес на палубе, подвешенный там же широкий гамак, пару бутылок неплохой текилы, десяток сигар и клятвенные заверения, что к по сути арендованной мной части баржи не подойдет никто из посторонних. После моих прямых слов о том, что пристрелю любого, кто сунется ко мне без приглашения, а если меня кто убьет, то лично к сеньору Франциско придут с большими претензиями, утирающий пот мужик помчался к баржам для очередного втыка.

Под прикрытием ночи Бурьян без проблем перебрался на палубу по бревенчатому панду, встал на свое место и через четверть часа был закамуфлирован циновками и старыми рыбацкими сетями. Дальше уже я сам закрепил за навесом пару элементов солнечных батарей — у здешних много таких переживших столетия штук и подозрения они не вызывают. Пока я осматривал и чистил машину, баржа с толчком отошла от каменного причала и вот я снова на воде, теряя собственную мобильность.

Но иных вариантов нет — впереди лежало и простиралось во все стороны то, что осталось от окрестностей давно утонувшего Тампико, чьи руины покоились на морском дне, кое-где торча из воды к северо-востоку отсюда. Соленая вода поднявшего океана добралась и досюда, смешавшись с речной и озерной, утопив низменности, а возвышенности превратив в кое-где соединенные мостами или бродами острова. Кишащий жизнью настоящий лабиринт из проток, озер и вклинивающихся во все это до горечи соленых языков морской воды, не оставляющей надежды полностью завоевать и этот кусок суши. Тут не проехать — только вплавь.

Единственный вариант на колесах — круто повернуть на запад, преодолеть около четырехсот километров почти по бездорожью и только потом снова двинуться на север. Куча шансов утопить машину или заплутать. А еще это означало бы углубиться в материк, а там, по словам местных, никто не живет и ходить туда лучше не надо — так якобы повелевают боги, а с ними лучше не спорить.

Что находится в глубине бывшей Мексики? Этого я не знал. Но если там что-то и обитает, то явно не боги. Выяснять я ничего не собирался — мой путь ведет на север, и я с него не отступлю.

Ну и немаловажный аргумент перебраться на баржу — последние пару дней джунгли уже не был тем непроницаемым всепожирающим монстром, способным скрыть в своем брюхе кого угодно, будь то одинокий гоблин на багги или армия динозавров. Дальше изменившая за века территория представляет собой куски джунглей вперемешку с водой, лысыми как стариковская плешь островами и длинными платными подвесными мостами, каждый из которых кому-то принадлежит. Чтобы не светиться лишний раз, мне куда проще передвигаться на чужом хребте и под навесом накрытым старым железом, заваленным пальмовыми листьями, циновками и рыбацкими сетями с щедрой добавкой еще какого-то барахла.

Сделав глоток текилы, я задумчиво покрутил в пальцах прозрачную пластину и глянул на лежащий под боком стальной ящик.

Меня зовет к себе Мертвая Башня — та, чье изображение залито прозрачным пластиком и

Старый приют и Мертвая Башня.

Названия для меня столь символичные и столь сильно повлиявшие на мою жизнь, что впору заказывать себе личную колоду карт Таро и со слезами хлюпающего умиления раскладывать их на столе. Каждое из этих мест оставило глубокий рубец в душе… но при этом я очень мало что помнил о них. Стертая память так и не восстановилась полностью. Как не напрягай многократно препарированную башку, а все одно дальше чьих-то ли и обрывочных слов дело дальше не идет. Но есть шанс освежить себе память — просто наведавшись в эти места.

Постучав пальцами по стальному приютскому ящику, я убрал с него руку. Нет. Если раскладывать все хронологически, то это пункт номер два и попал я туда с пункта номер один незадолго до того, как впервые в жизни стал убийцей и заодно потерял почти все, что мне было дорого.

Мертвая Башня — вот мой пункт номер один. Башня, что находится не так уж далеко до очередного осколка былой цивилизации — города Нова-Фламма, куда я и многие другие беспризорные детишки попали после принудительной эвакуации. Спроси нас кто тогда — мы бы отказались покидать небесную башню. Даже без взрослых мы бы выжили — мы умели и нам было не привыкать. Но нас побросали в транспортники и вывезли в место, где, как оказалось, выживать было куда тяжелее…

Закинув пластину в стальной ящик к остальным подсказкам, я закрыл глаза и вслушался в шум бьющих в левый борт волн и едва слышимый звук винта. Баржа, а вернее речной грузовоз на парусной и электрической тяге, неспешно набирал скорость, следуя за кормой впередиидущего судна.

В одних лишь трусах, я сидел на косоватом табурете, лениво наблюдал за пляшущим на воде тонким поплавком и допивал уже шестую кружку кислого компота, пытаясь восполнить утекшую с тела влагу после ударной тренировке.

Я чуток увлекся…

Начал с отжиманий и приседаний, а закончил выбиванием дури со старой металлической бочки, заполненной какой-то недешевой сыпучкой. Сначала отрабатывал на ней удары, затем принялся ворочать ее по всей палубе до тех пор, пока не смог сдвинуть бочку даже на сантиметр. Упираясь в горячий металл лбом, дал себе полминуты на восстановление и сделал еще один круг почета, в финале повалившись у своего навеса мокрой сракой кверху, лбом уперевшись в раскаленные доски и изливая из себя едкий желудочный сок.

Вот дерьмо…

Но жаловаться не стоит: жопа хоть и на солнце, зато голова в тени — уже неплохие условия для гоблина.

Повалявшись, с трудом поднялся… и услышал резкий окрик охранника лодки. Он орал не на меня, а на тянущего ко мне руку трясущегося от дряхлости старика в настолько большой шляпе, что можно ее можно было использовать вместо пляжного зонтика. Я велел пропустить дедка и охранник посторонился, не сводя глаз с измочаленной бочки у меня за спиной. Старик мирно протянул мне кружку с холодным чаем, а когда я выхлебал половину, сообщил, что бочка принадлежала ему, но теперь на ней вмятины и даже дыры, а груз высыпается. Что делать будем, амиго?

Я выкупил бочку со всем содержимым, и полностью удовлетворенный старик тут же предложил продолжить совершать сделки, ведь у него остался только один мешок и так хочется от него избавиться. Я сначала хотел его послать, но узнав, что в мешке сухофрукты, предназначенные для продажи на рынке впередилежащей деревушки, намерение изменил и сделку мы все же совершили. Старик улыбнулся на прощание… и через несколько минут я увидел его сплавляющегося на небольшом плотике в обратном направлении. Он сидел нахохлившись на носу, молодой парень на корме умело греб веслом. Проводив их взглядом, я вернулся в лежачее положение и еще чуток повалялся, тихонько мечтая о бодрящих уколах системы и тройной порции шизы, потом наконец поднялся и занялся готовкой компота, стиркой, споласкиванием и всеми теми процедурами, что обязательны в жарком влажном климате, если однажды не хочешь обнаружить слизь в паху и плесень между пальцами ног.

Позже, трясясь от изнеможения и голода, порывшись в запасах, запихнул в себя ударную дозу мясного белка и половину заполненной ферментированными овощами глиняной посудины, запил все это свежеприготовленным компотом и потопал искать удочку, попутно обнаружив, что из пяти охранников лодки трое приступили к усердным тренировкам, а четвертый, пузатый и постарше, с крыши носовой надстройки издалека изучал измятую моими ударами бочку и качал головой.

Я предложил за удочку деньги, но мне радостно всучили ее бесплатно, добавив консервную банку с живой наживкой. Предложили и текилы, но я отказался. И вот я лениво сижу у борта в тени навеса, пытаюсь поймать рыбу себе на ужин и наблюдаю за парнями дальше на палубе, подбадривающими пытающегося подтянуться пятый раз пузатого крепыша в кожаном жилете.

Нет. Не подтянется. Потому что он из тех, кто, считая, что знает возможности своей рыхлой туши, сдается еще до попытки. Ну чтобы зря не потеть и не корячиться.

Крепыш не дотянулся до импровизированной перекладины даже макушкой, разжал пальцы и мешком рухнул на палубу, где, сидя между гогочущих друганов, сквозь маску потного изнеможения пытался показать фальшивое удивление: как же мол так, еще вчера мог легко пятнашку закинуть, а сегодня вон какая неприятная неожиданность… Как только отдышится, сразу ударится в воспоминания о том, как лихо отжимался и подтягивался в молодости, легко делая по сотке первого и полсотни второго за раз. Все это будет ложью. И все будут это знать. Но все равно покивают и докинут вранья уже о своей былой крутизне, стараясь посильнее втягивать обвислые животы. О… пузатый крепыш уже начал заливать стоящим над ним парням. Сначала неуверенно, а поняв, что никто не опровергает, все живее и живее… примерно через пару минут он сделает вид что вспомнил как бывало исключительно развлечения и впечатления юных сеньорит делал десяток выходов силой…

Подавив усмешку, я отхлебнул теплого кислого компота, проводил глазами желтое тулово скользящей по воде трехметровой змеи и сосредоточился на поплавке, сверля его взглядом. И где моя рыба? Я потратил лучшие годы на то, чтобы убрать человечество с планеты ради ее спасения и в том числе ради восполнения рыбьей мать ее популяции. Всех убрал, столетия прошли… ну? Где рыба?

Поплавок продолжал уныло волочиться следом за лодкой. Вздохнув, я выдернул лесу и обнаружил пустой крючок. Вот дерьмо… опять то же самое…

Налюбовавшись пустым крючком, я перевел задумчивый взгляд на весело горланящих охранников, давно успевших потерять берега в своем хвастовстве и, ни к кому особо не обращаясь, обронил:

— Вот бы рыбы жареной пожрать… да под текилу.

Шум рядом с импровизированной перекладиной как обрезало. Парни переглянулись, но вместо них заговорил стоящий на крыше рубки самый старший из них:

— Рыбу для тебя поймают, сеньор. И пожарят у тебя на глазах. Можем и выпить вместе пару стопок — если есть у тебя на то желание. Много нам нельзя — сам понимаешь.

— Желание есть — ответил я и кивнул на свой навес — И текила есть неплохая. Угощаю.

Огладив длинные черные усы, старший перевел взгляд на крепыша:

— Ну ты все услышал?

Крепыш расцвел радостной улыбкой и ответил уже от прибитого к стенке рубки длинного ящика, откуда доставал рыболовную снасть:

— Все слышал, чиф! Все будет! Фенрас! Помоги удить. Твэнкс! Займись жаровнями…

Раздав всем достаточно дельные указания, он первым забросил лесу, проделав это мастерски, хлопнул себя по загорелому пузу, прищурился на стоящее еще вполне высоко солнце и чуть огорченно пробормотал:

— Жарковато для клева… ну да ничего… ничего… мы спустим крючок туда где попрохладнее…

К полуночи, когда двое подвыпивших охранника отправились спать, дежурный занял место в рубке. А мы со старшим и его помощником крепышом заняли место на крыше у прожектора, баюкая в руках стаканы с теплой текилой и ловя лицами ставший прохладней идущий с океана ветерок, наш разговор о бабах и о том что с ними плохо, а без них еще хуже, как-то незаметно сменил на тему о том, что происходит там… в глубине материка. Я сам не спрашивал, а они не особо горели желанием говорить об этом, но что-то горело у них в утробах, заставляя круто переводить тему. Но это было потом, уже у прожектора, а до этого все шло по вполне прогнозируемому сценарию.

Когда ты представитель крутой полубандитской группировки, успевшей наделать кровавых отметок на карте там южнее или вообще залить немалый кусок карты ведром крови, тебя никто не станет расспрашивать о цели путешествия и о том, что я там такого перевожу в своем необычном багги. Они считали меня одним из Лобо и вопросов не задавали. Но когда ты сидишь бок о бок внутри сетчатой палатки-мешка с дырой вверху, куда уходит дым костерка из сырых ветвей, пьешь текилу и жрешь вкусную жареную рыбу, оставляющую на губах привкус речной тины, как-то не получается все время молчать и повисший вакуум приходится заполнять им самим. Они так и поступили. А я был и не против, слушая, кивая, загружая в голову информацию как старую, так и новую.

Больше всего они говорили о не столь уж далекой отсюда Церре и о лежащей гораздо севернее, но также прямо на воде Нова-Фламме. Эти два огромных по им меркам города представляли собой две весомые бусины торгового побережного ожерелья. Парни никогда не бывали ни там, ни там, но от чистого сердца беспокоились за оба города, желая им максимального процветания. Но желали не по доброте душевной, а собственной прибыли ради — самое малое восемьдесят процентов идущего водным путем грузопотока состояло из товаров двух руинных городов. Пока нет войны и болезней — торговля процветает, а те, кто крутит её скрипучие колеса, тоже без навара не останутся.

Я быстро понял, что эти парни из тех, кто никогда в жизни не совался дальше своих лагун и проток между ними. Они с малолетства делают эту работу, всякого повидали, многих потеряли, не особо восторгались своей родиной, но покидать ее не собирались. Вся их жизнь была заключена в челночном бесконечном беге, а отрадой были отсыпные дни в конечных точках, где у каждого имелось по жене — вместе с детишками. Пять-шесть дней в одну сторону — и ты со своей смуглой Паулитой воссоединяешься на пару дней, чтобы после очередного перегона обратно встретиться с томящейся без тебя лучеглазой Кандитой… Тут главное имена не путать. Хотя мужики крепко подозревали, что их жены обо всем в курсе, но… так уж здесь заведено. Так было у их дедов, так было и у их отцов, а теперь у них самих.

Хотя насчет дедов и отцов — так не у всех. Пузатый помрачневший крепыш и седеющий уже старший охранник были слеплены из чуток иного теста. Их жизни прошли здесь, но вот их отцы явились сюда с запада — с земель расположенных глубже в материке. И переселились они сюда не по доброй воли — их согнали с родных мест силой, дав буквально сутки, чтобы убраться восвояси и запретив останавливаться пока не окажутся у самого океана.

Кто это сделал?

Об этом мне рассказали уже на крыше рубки, пока крепыш с натугой ворочал прожектором, высвечивая водорослевые поля и огромные лопающие пузыри.

Альбаир. Вернее сказать, это сделали его штурмовые бригады, но эти псы цепные и цепь тянется к руке Альбаира.

Раньше люди жили повсюду. Очень мелкими и даже крохотными общинами. Восемь-десять семей вырубали себе в джунглях пространство под дома и поля, сеяли маис, охотились, жили тихо и мирно. Спустя пару поколений, когда их становилось слишком много, четыре-шесть молодых семей во главе с опытной семьей старших отпочковывались и уходили прочь, чтобы найти подходящее место и основать собственное поселение.

Почему такие небольшие селения?

Легче прокормиться скудными урожаями?

Нет. Оказалось, что урожаи были вполне приличными, охота тоже кормила неплохо, вот только когда численность людей в селении доходила до определенной отметки, начинали совершаться жестокие ночные нападения. Просто одной ночью люди вдруг слышали дикие крики и утробный рев. Если кто выбегал помочь — тоже погибал. Те, кто отсиделся в соломенных хижинах, пугливо выходил с рассветом и обнаружил разметанное жилище и разорванные буквально в клочья трупы. Целая семья уничтожена под корень. Через несколько дней нападение повторялось. Потом еще раз. И еще. А потом раз… и все затихало. Но через несколько лет, ну может лет через пять, зверь возвращался и снова вырезал семью за семью, атакуя только одно жилище за раз… Не помогало ничего — ни рвы, ни стены вокруг деревни, ни костры, ни патрульные, ни ямы-ловушки или отравленная приманка. Чудовище проходило мимо всего этого незамеченным и совершало свое нападение. Управлялось за несколько минут и уходило, оставляя после себя глубокие когтистые отпечатки. Что-то хищное… что-то большое и злобное… но никто и никогда не видел Зверя воочию. Его прозвали Тритурадора. Дробилка… потому что он даже от костей оставляет лишь щепки.

Люди просты и туповаты. Поэтому не сразу сообразили, что нападения напрямую связаны с численностью самих домов и семей. Если в селении не больше десяти небольших хижин и в каждой не больше трех-пяти человек — зверь не нападет никогда. Если жилищ больше — жить в них уже страшно. Каждый день как гребаная лотерея. И наконец поняв безжалостные законы математики, селяне перестали строить укрепления и начали почковаться. Джунгли бескрайние, места всем хватит…

Этим законам следуют и здесь — у самого побережья. Зверь не атакует лишь те селения, что находятся не на берегу, а в океане. Не только Церра и Нова-Фламма, нет, есть и другие селения в океане, стоящие на сваях или возведенные на плотах. Там немало семей, но Зверь не атакует эти поселения, обходя их стороной — будто страшится морской воды. И этот факт породил огромное количество ничем не подкрепленных мифов.

Наклонившись ко мне, старший укоризненным пьяноватым шепотом поведал, что и тут в лагунах, где вода не столь уже соленая, есть несколько обнаглевших поселений, где число семей давно перевалило за три десятка. Будто сами кличут Тритурадора… хотя здесь его не было уже больше пары поколений. Что только подтверждает их слепую веру в том, что зверь такой один и бродит по всем этим землям, выглядывая из тьмы джунглей тех, кто больше не чтит древнюю традицию.

Но Зверь хотя бы дозволял жить остальным. Забирал кровавую жертву и уходил надолго. А Альбаир пришел раз и сразу объявил эти земли своими владениями. Ему предложили дань. Большую дань. Считай половину всего урожая и добычи от охоты. Люди были готовы голодать, лишь бы остаться жить на родине. Но Альбаиру не нужна была дань. Его воины распяли старейшин в нескольких селениях на горящих крестах, а когда те хорошенько запеклись, объявили — либо завтра тут никого не будет, либо вас всех превратят в барбекю…

Все это было произнесено бывалым старшим охранником с настоящей ненавистью — с той самой лютой, вечной, передаваемой из поколения в поколение. Его родители родом из самой глубинки, сотни километров от восточного побережья к центру материка. Их изгнали больше шестидесяти лет назад и им еще повезло — самых строптивых сожгли заживо на крестах. Это вообще фирменная фишка проклятого Альбаира и его штурмовых бригад — там, где они прошли, всегда поднимаются пылающие кресты с орущими на них селянами. И в первую очередь они убивают старейшин. Убивают даже в том случае, если пеоны, чудом прослышав о идущей к ним смерти, сами снимаются с места и двигаются к восточному побережью. В таком случае минимум пара ублюдков догоняет беглецов на байке, легкой багги или настоящих стальных скакунах… сеньор, а тебе приходилось видеть стального коня?

Я кивнул, медленно целя текилу и смотря не туда, где скользил луч прожектора, а в сумрак где он только что прошел — если кто прячется под водой, то вынырнет сразу как только над башкой промелькнет размытое светлое пятно. Вообще в таких случаях нужно два прожектора. Один светит по кругу, другим управляют хаотично, каждый раз направляя в неожиданное место, чтобы никто не мог предугадать игру луча.

А видел ли я огромные стальные шагоходы по пятнадцать метров в высоте?

Я снова кивнул. И охранник, влив в себя порцию теплого алкоголя, опять заговорил.

С его дедом так и случилось — он был старейшиной. Мудрым, добрым, никогда никому не причинявшим вреда. Его предупредил прибежавший в селение жестоко обожженный дальний родич с соседнего селения дальше к западу. Вняв предупреждению, они снялись уже через два часа и спешно двинулись на восток. Они прошли безостановочно больше суток, загоняя и бросая животных. Но их все же догнали. Остановили. Построили. Один из чужаков прошелся вдоль неровного строя, безошибочно узнал старейшину и его ближайшего помощника. Другой в это время сколачивал кресты. Двоих вывели из строя, деловито примотали к крестам, облили маслом с головы до ног и сказали всем смотреть, а если кто убежит или отвернется — убьют его вместе с семьей. И подожгли. Все селение стояло и смотрело как в огне орут и корчатся два ни в чем неповинных человека, всю жизнь посвятивших распашке полей и мирном взращиванию маиса. Чужаки дожидаться не стали и, развернувшись, умчали на багги прочь. А люди потушили огонь, вырыли ямы, похоронили останки и… повалились без сил. Только на следующий день они продолжили путь на запад, памятуя о прощальных словах чужаков — если не исчезнут из этой местности в ближайшие дни, то глаза леса сообщат о них и тогда придется сжечь уже всех поголовно, включая детей. И путь у них только один — на запад, к ближайшему побережью. Но перед тем как покинуть место сожжения, его отец, тогда еще совсем молодой парень, младший из четырех сыновей, покопался в пепле и добыл оттуда несколько предметов. Вот один из них — запустив руку под старую просторную хлопковую рубаху, охранник вытащил висящий на шнурке длинный стержень и показал мне. Я поманил пальцами и после некоторого колебания, он снял шнурок с шеи и передал мне.

Поднеся к глазам, я внимательно рассмотрел металлический стержень, не забывая при этом поглядывать в сторону бороздящего мутные воды луча прожектора.

У меня на ладони лежал стальной гвоздь. Трехсотка. Увеличенная шляпка, толстый мощный стержень, одна сторона чуть сплющена и на ней вырезана надпись «КАРА АЛЬБАИРА». Причем сам гвоздь не ручной работы, он вышел из станка, а вот сплющивали его и писали надпись уже вручную. Кончик гвоздя затуплен, но скорей всего это сделал тот же, кто проделал аккуратное отверстие под шляпкой, чтобы пропустить сквозь нее волосяной шнурок. Я сделал резкое движение будто швыряю хрень в воду, усмехнулся, когда охранник, вскрикнув, резко дернулся и вернул амулет ему. Шумно выдохнув, он поспешно накинул шнурок на шею и убрал под рубаху.

— Не шути так, сеньор! Мой отец сделал четыре таких амулета. У него три сына и каждому из них он отдал по такому. Еще один оставил себе и был похоронен с ним на груди и со старой навахой в руке. Он поклялся, что если там в загробном мире встретит проклятого Альбаира, то первым делом воткнет наваху ему в грудь. Остальные его братья отказались от мести. Двое ушли в Нова-Фламму, третий двинулся к Церре и уже много лет от них нет вестей. А вот мы не отказались от памяти… и от мести…

— Мести? — переспросил я.

— Мести, сеньор! — твердо ответил он — Кровная месть!

— И где она?

— Кто, сеньор?

— Месть — я неприятно улыбнулся, глядя ему в глаза.

Вытянув руку, я упер палец ему в грудь, прижав гвоздь к телу:

— Ну носите вы эти амулеты мести. Дальше что? А никакого дальше и нет. Все случилось больше пятидесяти лет назад. Твой отец так и умер с опаленным гвоздем на груди… но не отомстил. Ты сколько уже эту штуку таскаешь на шее?

— Сорок лет! Не снимая!

— Сорок лет… надо же… — я усмехнулся шире — Альбаир своего добился.

— Это чего же?

— Думаешь просто так эти гвозди подписаны его именем? Нет. Это такой же символ страха как сжигание заживо. Тем, кто увидел сжигаемого на кресте заживо уже никогда не стереть этого из памяти до самой смерти. Еще в древности это хорошо знали и использовали. Прострелить кому-то голову… страшно, но может и забыться. А вот если с кого-то живьем содрать шкуру или убить путем срезания тысячи кровавых кусочков… либо сжечь заживо… вот это запомнится навсегда. Это вселит страх не только в твою собственную голову, но и в головы твоих детей, которых ты воспитаешь с желанием мести и… вечным страхом перед Альбаиром и его сворой.

— Страхом⁈ — рука охранника упала на рукоять навахи за поясом — Я боюсь⁈

— Не боишься?

— Нет!

— Тогда тебе вон туда — сориентировавшись я указал на запад и по случайности туда же указал прожектор, высветив темную булькающую воду и колышущиеся комки островки водорослей — Альбаир где-то там. И его ублюдки тоже там. Разворачивай лодку — и вперед. Рано или поздно ты найдешь если не самого Альбаира, то хотя бы пару его шавок — и вот тогда и берись за наваху, амиго, а не сейчас в бессильной попытке доказать свою крутость. И не надо говорить о твоей службе и чувстве долга — вендетта всегда важнее. Отправляйся и мсти. Тебя никто не держит.

Он уставился на меня немигающим пьяным взглядом. Я задумчиво изучал его лицо. Прошло около минуты и… он с шумом выдохнул и поник, убрав руку с оружия.

— Налей мне! — велел он сорванным голосом замершему парню рядом.

Тот поспешно подхватил бутылку, едва не выронил, чуток разлил, но все же разлил по стопкам, а сам сделал пару больших глотков прямо с горла, медленно отступая в тень. Судя по его виду, он мечтал только об одном — чтобы его не прогнали и не лишили возможности дослушать разговор.

Я заговорил первым.

— Месть… это для тех кто будет мстить. Неважно хочешь ты мстить или нет, боишься или нет, считаешь это правильным или нет. Главное — ты будешь мстить. Ты подготовишься, разработаешь план, каким бы он ни был, наточишь наваху и отправишься мстить, твердо зная, что идешь разменивать свою жизнь на чужую. Или не станешь ничего подготавливать — увидел, напал и плевать что там будет с тобой лично. Вот что такое месть, амиго. Она для тех, кто действует… а не просто носит шнурок со старым гвоздем на шее…

Он молчал. А я, сделав еще глоток текилы, задумчиво продолжил:

— А он действует умно… и живет долго… пятьдесят лет назад уже орудовал в глубине материка? За полвека придвинулся почти вплотную к побережью, создав здесь пока не трогаемую им буферную зону. Как же сука умно…

— Почему умно, сеньор? — это не удержался от вопроса затихший в сумраке парень рядом с прожектористом, решивший, что сон не для молодых — Почему?

— У побережья в тропиках всегда больше жратвы — равнодушно ответил я — Здесь соединяются вместе дары суши и океана. Неурожай в одном месте — жрешь больше с другого источника. Нет охоты — рыбачь, собирай моллюсков. Океан стал дарить меньше — топай в джунгли, лови рыбу в реках. Поэтому вытеснение населения в прибрежную зону не обречет их на голод и заодно успокоит, не заставит думать о возвращении назад в родные джунгли. Умно… очень сука умно… От этой продуманной тактики пахнет серой слизью…

— Что?

— Да так… ничего… и еще, амиго — я снова ткнул старшему охраннику в грудь — Ты до этого тихонько так выяснял что лично я думаю о Альбаире, прежде чем сознаться в своей к нему ненависти. Так вот… в следующий раз можешь не спрашивать и не выяснить ни у кого. Даже если точно будешь знать что это боец Альбаира — смело изливай ему душу и признавайся в ненависти.

— Это почему же?

— Потому что их это обрадует. Все что они делают так это вселяют во всех вас страх перед белым полководцем Альбаиром. Сожжение заживо, гвозди, вырезание всего селения, бродящий там Зверь… все это работает как одна большая стена, не позволяющая вам даже думать о том, чтобы вернуться на запад, откуда вас выгнали. И ты — яркий пример. Твой дед был сожжен заживо, твой отец видел это и передал ненависть и… панический страх тебе и твоим братьям, после чего прожил свою жизнь и умер с гвоздем на груди. Ты и твои братья… проживете свою жизнь, передадите ненависть своим детям и умрете с амулетами мести на груди или передадите старшим. Но никто из вас даже не сунется на запад. Никогда. И дети ваши не сунутся. А еще лет через тридцать амулеты сначала повиснут на стенах под вашими аляпистыми потртерами сделанными сельскими художниками, потом перекочуют на дно сундуков… и вы окончательно забудете про месть… но не про страх, что запрещает вам даже смотреть в сторону запретного запада… Ну что… я достаточно разогрел твое чувство мести своим словами, амиго?

— Будь ты проклят, незнакомец…

— Да что ты?

— Я… прости… я не хотел… но каждое твое слово как удар ножом в сердце. Альбаир сжег моего деда! Изгнал нас!

— Да… и продолжает это делать. И что?

— Как что⁈ За что⁈ Кто дал ему это право⁈

Наклонившись ближе, я ласково предложил:

— Так ты пойди да спроси.

Опять тишина… опять срывающийся голос:

— Налей мне еще, парень!

Булькает текила, затем переливается в жадную глотку и наконец следует долгий выход:

— Мерд-е-е-е…

— Знаешь что самое страшное? — спросил я, делая шаг к прожектору.

— Что?

— Если твои речи о мести пропитают насквозь голову одного из твоих сыновей… или двоих из них.

— И что в этом плохого?

— И они отправятся мстить. Возьмут свои наточенные навахи, украдут твой тупой амулет и уйдут на запад. А потом их распнут на крестах такими же гвоздями и сожгут заживо. И ты будешь знать, что они пытались исполнить то на что у тебя самого кишка тонка оказалась… и вот тогда ты либо сопьешься… либо вздернешь себя тихой лунной ночью.

— Да будь же ты проклят!

— Уже — глухо обронил я, отталкивая от прожектора чуть окаменелого парня — Эй… ты че такой деревянный?

— Я…

— Да?

— Да я просто его сын…

— А-а-а… правнук сожженного заживо и наследник опаленного гвоздя… в следующий раз занимайся делом, а не грей уши в чужой беседе. Тогда не пропустишь вот такую… а это мать его еще что такое?

Внешне это был обычный водорослевый островок. Склизкий бугор гниющей растительности, облюбованный лягушками и ночными бабочками. Визуально никакого движения. Вот только в прошлый оборот прожектора этот островок был примерно по центру корпуса лодки метрах в пяти, а сейчас оказался там же, но приблизился на метра полтора. И еще я уловил сзади короткий всплеск, что оказался почти скрыт вернувшейся после ухода прожекторного луча тьмы. Кто-то там поторопился… и оказался застигнут врасплох, когда яркий луч внезапно вернулся и воткнулся ему точно в… вроде бы это выставленная из воды огромная бородавчатая жопа, ритмично дергающаяся и толкающая островок растущими из нее массивными отростками к лодке. Впереди по воде стелилось… я сначала подумал это водорослевые плети или ветви, но потом опознал в них невероятно длинные и тонкие руки с перепончатыми когтистыми пальцами. Все остальное было скрыто водорослевым комом.

Стоящие рядом заблеяли истинными львами, а я выдернул из поясной кобуры старшего охранника револьвер, другой рукой поднял свой пистолет и всадил в островок немало пуль, как минимум пару из них утопив в огромной жопе. Остановился я когда в револьвер по моим расчетам остался один патрон, а в пистолете четыре. Тонкий призрачный крик боли вырвался из пошедшей частыми пузырями воды, на мутной воде начало расплываться темное пятно, судорожно забились тонкие руки и… из растительности резко поднялось змеиное тулово, больше смахивающее на мощную шею с насаженной на нее овальной косматой башкой и широченной змеиной пастью. В нее я и разрядил револьвер, расплескав мозги или что там было внутри. Тулово завалилось назад, островок резко закрутился вокруг своей оси, затем накренился и начал медленно тонуть. Лодка уходила вперед, в закрепленной на поручне старой рации зашипел чей-то требовательный голос, а я, всадив пустой револьвер обратно в чужую кобуру, пошел к лестнице, бросив по пути:

— Оружие надо чистить… мститель…

— Амиго! Амиго! — пьяный голос старшего охранника догнал меня уже у навеса.

— А?

— Ты хоть знаешь, что сделал⁈ Ты пристрелил легенду! Мы все слышали об этом твари, но никогда не видели. Ты убил легенду!

— Легендой меньше — пробормотал я и, отмахнувшись, полез внутрь — В жопу их всех!

— Волки круты, амиго! Волки круты!

— Ага… — зевнул я, врубая активную защиту багги.

Не знаю сколько там водится таких вот «легенд», но я точно успел разглядеть поднявшийся пару раз над водой и упавший длинный многосуставный хвост с массивным утолщением и жалом на конце.

И никто не сумеет меня увидеть, что эту хрень, состоящую из вполне человеческой жопы с мощными ластами, вполне людскими руками, змеиным туловом с деформированной головой и похожим на скорпионий хвост создала эволюция.

Утром сын мстителя принес мне горячий кофе и система активной защиты в благодарность прострелила ему кружку, задела бок и всадила пару игл в метнувшуюся прочь жопу. Потом разбудила меня. Хотя я подскочил за секунду до этого — парень орал так, будто ему жопу прострелили. А… ну да…

И ведь были предупреждены, что ко мне под навес соваться нельзя…

Зевая, я натянул шорты, застегнул пояс с оружием и пошел оказываться дебилу первую медицинскую помощь. Надо бы внести в систему защиты поправки, чтобы не стреляла по кружкам с кофе…

Пока выдирали иглы и латали жопу, я попутно разжился целой кружкой с кофе и получил полную сводку местных новостей.

Благодаря редкому в этом время года попутному сильному ветру идем с неплохим опережением графика и ближе к вечеру должны достичь островного селения Каса Мартинес, где и заночуем. Селение славно своими вкуснейшими речными креветками, отменными моллюсками, соленой рыбой и производством собственной соли, которую они выпаривают из прибывающей во время приливов воды. Как раз рыба, креветки, соль и остальное и будет погружено на одну из лодок — заказ из Нова-Фламмы, где знать мало считается с деньгами, когда речь заходит о качественной жратве.

Допив кофе, я повторил чтобы не совались под навес и что парню просто повезло сначала внести под навес металлическую кружку с кофе, а потом уже свою тупую башку, глянул на стонущего в каюте парня и пошел рыбачить. Вчера я рыбу не поймал и меня это почему-то подбешивало…

Прячущий от меня глаза старший охранник, с намотанной на голову мокрой тряпкой и с лицом как у выловленного из воды утопленника, часто икая, предложил мне кофе с текилой, а когда я отказался, подсказал куда закидывать леску и как глубоко. Глянув на его шею, уже усаживаясь на табурет, я без особого интереса спросил:

— А где амулет, амиго?

— На дне — пробурчал охранник — Сегодня утром туда и отправил. Ты правильно меня отговорил от глупостей, амиго…

— Я? Я тебя не отговаривал — рассмеялся я — Ты что-то напутал. Ведь я, наоборот, отправлял тебя на запад. Тебя послать туда снова?

— Не надо, амиго. И спасибо… спасибо…

Пожав плечами, я со свистом отправил леску в указанное место, с удовлетворением отметив, что сегодня получается чуток лучше. Хотя здешняя снасть максимально непривычная — слишком большое грузило, одинокий крючок, способный вырвать ребро даже бизону, ущербный едва видимый поплавок…

— А ту тварь мы вчера выловили, амиго! Головная лодка специально разворачивалась! Баграми подцепили, выволокли. Могу отправить тебя туда и посмотреть…

— Я же еще вчера сказал — в жопу!

— Да я главному так и сказал! Но он все равно хочет угостить тебя ужином, амиго! Ты боец!

— Ага…

— А вот рыбак из тебя…

— А?

— Ты говорю боец, амиго, боец…