Император Пограничья 23

Глава 6

Зеркало в покоях было высоким, в резной дубовой раме, и Полина Белозёрова смотрела в него так, словно видела там чужую женщину. Белое подвенечное платье облегало фигуру мягко, без лишней помпезности. Открытая шея, узкое в талии, длинный подол с едва заметным шлейфом. Простое и красивое, именно такое, какое она хотела.

Пальцы чуть дрожали, когда она поправляла серьгу.

— Стой ровно, не вертись, — Василиса присела на корточки у подола и осторожно расправляла складки ткани, придирчиво разглядывая каждый сантиметр подшивки. — Если зацепишься на лестнице, я лично тебя прибью, и никакой жених не поможет.

— Ты моя подружка невесты или мой палач? — Полина покосилась на княжну.

Голицына подняла голову. Изумрудные глаза блеснули, и на лице проступила та ухмылка.

— Одно другому не мешает.

Анфиса стояла чуть в стороне, склонив голову набок, и разглядывала отражение невесты с выражением человека, который видит что-то хорошее, но не совсем законченное.

— Полин, а ты не думала про жемчуг вместо сапфиров? — спросила менталистка мягко. — Мне кажется, к твоему овалу лица он подошёл бы чуть лучше.

— Сапфиры подарил Тимур, — ответила Полина.

— Тогда забудь, что я сказала, — Большакова улыбнулась и подняла ладони. — Сапфиры прекрасны.

— Ещё бы, — бросила Василиса с пола, не поднимая головы. — Жених-пиромант. Попробуй брякни, что его подарок не подходит.

Полина рассмеялась, и дрожь в пальцах на мгновение унялась. Две служанки, суетившиеся вокруг с булавками и нитками, переглядывались с выражением людей, не привыкших к подобному тону среди аристократок. Одна из них, пожилая и основательная, ловко подколола шлейф и отошла на шаг, оценивая результат.

Волнение жило в груди тёплым гудящим клубком. Лёгкое, щекочущее, совсем не похожее на тот страх, к которому Полина привыкла за последние годы. Страх перед матерью, перед её голосом в коридоре, перед звуком шагов за дверью комнаты. Страх не угодить, не соответствовать, не дотянуть… Сегодняшнее волнение было из другого материала, и Полина с удивлением обнаружила, что ей нравится его чувствовать.

Будущая ландграфиня поправила причёску, убирая выбившуюся прядь за ухо, и мысли потекли назад, в последние полгода.

Операция прошла в конце октября. Полина помнила каждую минуту: как вводила гидромантические нити сквозь ослабшую защитную ауру, как перекрывала сосуды один за другим, как Альбинони страховал, считая вслух пульс матери, как пот заливал глаза и руки тряслись от напряжения. Помнила тихое «Полли», которое Лидия произнесла за мгновение до того, как защита опала.

Первые недели после операции тянулись мучительно. Мать лежала в палате «Тихой гавани» и смотрела в потолок взглядом, от которого внутри всё сжималось. Путаница в словах, странные обрывочные фразы, а также длинные паузы, когда Лидия замирала на полуслове и не могла вспомнить, о чём говорила. Загудаев фиксировал динамику, каждую неделю проводил тесты и произносил одну и ту же фразу: «Опухоль отмирает, давление на лобные доли снижается, наберитесь терпения». Полина набиралась. Приезжала через день, сидела в кресле у кровати, читала вслух или просто молчала, пока мать дремала.

Потом был день в начале ноября, когда Лидия посмотрела на вошедшую дочь и сказала: «Полина». Ровным голосом, без приказного тона или привычной колкости. Просто назвала по имени. Белозёрова остановилась на пороге палаты и несколько секунд не могла заставить себя сделать следующий шаг, потому что эта интонация была настолько незнакомой, что показалась чужой. Мягкость в голосе матери звучала так, будто кто-то перенастроил инструмент, фальшививший годами.

Неделя за неделей перемены накапливались. Возвращалась не прежняя Лидия, которая вламывалась в комнату дочери и отчитывала прислугу за недостаточно ровные складки на скатерти. Возвращалась женщина, которая словно просыпалась после длинного кошмарного сна и обнаруживала вокруг себя руины. Сначала растерянность, когда мать подолгу сидела на кровати, уставившись на свои руки, и Полина видела, как двигаются её губы, будто она перебирает про себя какой-то список. Потом вопросы. «Что я сделала?» «Сколько времени прошло?» «Где Германн?» Полина отвечала честно. Не щадила, но и не добивала. Лидия слушала, и каждый ответ физически давался ей тяжело: плечи опускались, пальцы сжимали край одеяла, а взгляд стремился уйти в сторону.

В январе мать переехала обратно во Владимир, в семейную усадьбу. Она уже ходила сама, читала, пила чай без посторонней помощи. Полина навещала её по выходным, приезжая из Костромы с водителем и охраной. Однажды, в середине месяца, она нашла Лидию в библиотеке усадьбы. Мать сидела в кресле у окна, закутавшись в шерстяной плед, и перебирала корешки книг на низком столике с выражением лица человека, заново осваивающего забытое занятие.

— Принеси мне что-нибудь из зарубежной литературы, — попросила Лидия, когда Полина вошла. — Здесь только юридические справочники и какие-то бухгалтерские трактаты. Твой отец, кажется, за последние два года не купил ни одного нового романа.

Гидромантка привезла несколько книг на следующей неделе. Лидия взяла верхнюю, перелистала, задержалась на титульном листе.

— Помнишь, мы с тобой читали Бомарше в оригинале? — спросила она, не поднимая глаз. — Твой французский тогда хромал, ты путала каждое третье слово, а я злилась.

Помолчала. Пальцы с ещё заметным тремором скользнули по обложке.

— Мне не следовало злиться…

Полина стояла у дверного проёма и не знала, что ответить, потому что для Лидии Белозёровой, привыкшей командовать, указывать и критиковать, эта фраза стоила больше любых развёрнутых извинений. Мать никогда не признавала ошибок. Болезнь и операция не изменили её характер целиком, но убрали тот чудовищный, давящий нарост, который превращал сложную женщину в тирана. То, что осталось, было угловатым, трудным в обращении, но всё же человеческим.

В конце февраля мать спросила прямо: как именно её вылечили. Полина объясняла долго. Сидела на стуле рядом с креслом Лидии и рассказывала про водяные нити, про перекрытие питающих сосудов, про то, как отрабатывала технику на свиных мозгах в дворцовой лаборатории Костромы, потому что живой мозг совсем не похож на мёртвый. Рассказала про макет черепа из папье-маше, который Альбинони помог ей сделать: разноцветные медные проволочки вместо сосудов, красные артерии, синие вены, жёлтые нити, ведущие к опухоли. Рассказала, как часами тренировалась проводить водяной жгут по лабиринту этих проволочек, добиваясь точности в десятые доли миллиметра.

Лидия слушала молча, не перебивая, и Полина поймала себя на мысли, что впервые рассказывает матери о своей работе без страха быть осмеянной. Без ожидания, что последует холодное «И зачем тебе всё это?» или «Опять твои глупости».

Когда Полина закончила, в комнате повисла долгая тишина. За окном усадьбы ветер шевелил голые ветки клёнов, и тени скользили по стенам.

— Ради меня ты разработала операцию, которой до этого не существовало, — произнесла Лидия, — а я порвала твой медицинский атлас…

Полина не ответила. Ком в горле не позволил.

— Я помню, как преподаватель в Академии хвалил мне тебя, описывая твои успехи, — продолжила мать. Голос был тихим, ровным, и каждое слово давалось ей с усилием. — Помню, что чувствовала, когда слушала его. Не радость. Мне хотелось, чтобы он замолчал. Чтобы перестал перечислять, что ты умеешь, потому что каждое его слово звучало как упрёк мне самой. Я вышла замуж, родила дочь, устраивала приёмы и контролировала прислугу. А ты в столь юном возрасте уже делала то, чего я не смогла бы и в сорок. Я долго не могла осознать причину для для столь уродливого чувства и только сейчас поняла, что это было… Зависть. На самом деле я злилась не на тебя. Я злилась на себя за то, что растратила собственную жизнь на вещи, которые ничего не стоили, и не могла этого признать. Проще было посадить тебя в клетку, чем вылезти из своей собственной…

Откровенность ударила Полину под дых. Лидия Белозёрова, урождённая Оболенская, женщина, которая никогда в жизни не признавалась в слабости, сидела в кресле и говорила о зависти к собственной дочери, и голос её не дрожал, но в глазах стояла такая беспощадная ясность, которая бывает у людей, переживших долгую болезнь и впервые увидевших себя без прикрас.

Лидия подняла глаза на дочь.

— Мне следовало гордиться. Прости, что я этого не умела.

Полина сделала шаг вперёд, не осознавая движения, словно ноги решили за неё. Опустилась на колени рядом с креслом и взяла мать за руку. Ладонь Лидии оказалась невесомой и сухой, с тонкой, почти прозрачной кожей, под которой проступали голубоватые вены. Пальцы сомкнулись вокруг руки дочери, и в горле у Полины поднялось что-то горячее и тяжёлое, что не было ни словом, ни мыслью, а было физическим, телесным ощущением, от которого защипало глаза и задрожал подбородок. Обе просидели так какое-то время, не произнося ни слова, и Полина слушала тихое, чуть хрипловатое дыхание матери и чувствовала, как стучит сердце в ушах.

Мартовский визит оказался самым трудным. Полина приехала с новостью о предложении Тимура и не знала, с чего начать. Сидела в кресле напротив матери, грела ладонями чашку чая и перебирала в голове варианты первой фразы, ни один из которых не годился.

Лидия начала первой.

— Сядь удобнее, — сказала она, и по тому, как она это произнесла, Полина поняла, что разговор будет тяжёлым.

Мать отставила свою чашку на столик, сцепила пальцы на коленях и несколько секунд смотрела на них, собираясь с мыслями.

— Я хочу поговорить, но не о погоде и не о книгах. О том, что натворила.

Полина не перебивала. Чай медленно остывал в руках.

— Я помню не всё, — продолжила Лидия. Голос был ровным, но девушка видела, как у матери побелели костяшки сцепленных пальцев. — Помню, как порвала приглашение на бал. Помню, как забрала тебя из Академии после третьего курса. Помню свою одержимость Платоновым. Помню, что решила, будто он обесчестил тебя, и превратила это в личную войну, в которой твоё мнение меня не интересовало.

Она замолчала. За окном проехала повозка, и цокот копыт по мостовой прозвучал неожиданно громко в тишине комнаты.

— Помню наёмников, — произнесла Лидия тише, — и как подписывала контракт. Помню похищение отца Прохора. Отрывочно, как сквозь грязное стекло, но помню…

Полина молчала. Пальцы сжимали чашку так, что казалось, та вот-вот треснет.

— Я не стану прятаться за своей болезнью, — Лидия подняла глаза на дочь, и в них не было ни жалости к себе, ни просьбы о снисхождении. — Характер у меня был скверным и до болезни. Болезнь лишь обнажила то, что годами прикрывали приличия.

Мать замолчала, и молчание длилось долго. Полина видела, как Лидия перебирает что-то внутри себя, подбираясь к чему-то более глубокому, чем перечисление проступков.

— Когда я пришла в себя после операции, у меня было много времени, — заговорила мать, и голос её изменился, стал глуше, будто она говорила не столько с дочерью, сколько с самой собой. — Недели, когда я лежала и смотрела в потолок, и голова была пустая и ясная, впервые за годы по-настоящему ясная. Впервые я увидела всю свою жизнь не кусками, а целиком. Как она выглядит, если разложить её перед собой и посмотреть честно. Мне пятьдесят два года. Я родилась в обеспеченной и влиятельной семье, где мне дали всё: образование, дар, связи, деньги, имя. И что я сделала с этим?.. Вышла замуж за хорошего человека и превратила его жизнь в ад. Родила дочь и сломала ей детство. Развязала войну с человеком, которого моя дочь выбрала сама, потому что она посмела иметь собственную волю.

Лидия сглотнула.

— Я лежала в этой палате и думала: вот что от меня останется. Вот что люди будут помнить. Злую, жестокую женщину, которая прожила жизнь впустую и навредила всем, кого любила.

Лидия запнулась на этом слове, и Полина увидела, как по лицу матери прошла тень сомнения.

— А любила ли?.. — добавила она едва слышно.

Будто сама не была уверена, что имеет право на это слово. Потому что с теми, кого любишь, так не поступают, и Лидия это понимала.

— И мне стало так страшно от этого, — после паузы продолжила она, — как не было страшно никогда. Страшнее болезни. Страшнее смерти. Потому что болезнь случилась со мной, а это я сделала сама, своими руками, и это нельзя вырезать.

Она посмотрела на дочь, и Полина увидела то, от чего у неё перехватило дыхание. Глаза матери были полны слёз. Не сдерживаемых, не спрятанных за стиснутыми зубами и прямой спиной. Лидия плакала открыто, и слёзы катились по щекам, и она не вытирала их, не отворачивалась, не делала вид, что всё в порядке. Просто сидела и плакала, глядя на дочь, и от этого зрелища у Полины земля поехала из-под ног, потому что за двадцать лет она не видела мать плачущей ни разу. Ни единого раза. Солнце всходило на востоке, день сменялся ночью, а Лидия Белозёрова не плакала. Она кричала, приказывала, отчитывала, хлопала дверьми, швыряла вещи со стола, но не плакала. Слёзы были для слабых, а графиня Белозёрова слабой не была.

Женщина, которая сидела сейчас напротив Полины в кресле у окна, демонстрировала собственную уязвимость. И не стыдилась этого.

— Прости меня, — сказала Лидия, и голос у неё дрожал так, что слова были едва различимы. — Пожалуйста, прости меня.

Девушка не была готова к тому, что почувствовала. Думала, что готова. Думала, что проработала это с Анфисой, что разложила по полочкам, что приняла и отпустила. А потом мать сказала «прости меня», и внутри поднялась волна такой силы, что перехватило горло и защипало глаза. Годами она ждала этих слов. Перестала ждать. Запретила себе ждать. Похоронила саму надежду их услышать. Однако они прозвучали, и оказались такими простыми, такими маленькими, и от них было так больно, что Полина не смогла вдохнуть.

— Я не рассчитываю, что ты забудешь, я даже не рассчитываю, что простишь, я просто… — мать говорила сквозь слёзы, быстро, глотая окончания, будто боялась, что если она остановится, то ей уже не позволят продолжить, — … надеюсь, что мы можем, что между нами ещё можно что-то… построить. — Лидия сбилась, вдохнула, слова наползали друг на друга, и она не пыталась их выстроить, не пыталась говорить красиво, правильно, так, как подобает графине. — Что-то новое! Пожалуйста! Если ты готова. Если ты захочешь попробовать.

Полина поставила чашку на столик, потому что руки начали дрожать и она боялась расплескать чай. Внутри всё сжалось, и слова, которые она готовила по дороге сюда, разлетелись, как листья на ветру. Вместо них пришло то, чему научила её Анфиса: можно чувствовать любовь и боль одновременно, не выбирая одно за счёт другого, не отказываясь ни от чего.

— Я люблю тебя, мама, — сказала Полина, и голос предательски сел на последнем слове. — И я помню всё. Каждый крик. Каждый вечер, когда я лежала в темноте и ждала, что ты войдёшь и найдёшь повод меня отчитать.

Лидия не отвела взгляда, хотя Полина видела, как дёрнулись мышцы у неё на скулах.

— Я не готова делать вид, что ничего не было, — продолжила Белозёрова. — Я не умею и не хочу. Ты сделала мне больно, и я буду это помнить.

Она сглотнула.

— Но… я готова попробовать заново. С чистого листа не получится, слишком много на нём написано. С того места, где мы находимся… сейчас.

Лидия протянула руку, и движение было таким осторожным, будто она тянулась к чему-то хрупкому, что могло рассыпаться от неосторожного прикосновения. Пальцы коснулись запястья дочери и замерли, не решаясь сомкнуться. Полина накрыла ладонь матери своей, и Лидия сжала её, резко, крепко, с силой, которой Полина не ожидала от этих исхудавших за месяцы болезни рук.

Обе плакали. Полина уткнулась лбом в плечо матери и почувствовала под тканью домашнего платья острую ключицу и слабый запах лавандовой воды, который помнила с детства, с тех времён, когда мать ещё укладывала её спать и заправляла одеяло. Объятие было неловким, скованным; руки не знали, куда лечь, потому что тело забыло, как это делается. Лидия держала дочь одной рукой за спину, другой неуклюже гладила по волосам, и Полина чувствовала, как мелко подрагивают материнские пальцы. Ни одна из них не помнила, когда обнималась с другой в последний раз. Возможно, никогда.

— Расскажи мне про своего жениха, — когда, наконец, прозвучала торжественная новость, попросила Лидия, вытирая глаза.

Полина рассказала. Про то, как они познакомились и как вместе зачищали Мещёрское капище. Как он защитил её от Летуна во время Гона. Про то, как он советуется с ней по делам Костромы, не для галочки, а по-настоящему. Про то, как тот сидел у её изголовья, когда её пульс падал до четырнадцати ударов во время испытания «Малой смертью».

Впервые мать слушала не для того, чтобы оценить «партию». Не прикидывала в уме состояние рода, титулы, связи, перспективы. Слушала, чтобы понять, счастлива ли её дочь.

— Он тебя любит? — спросила Лидия.

— Он за мной прыгнул без парашюта, — ответила Полина.

Лидия помолчала, глядя на дочь долгим и внимательным взглядом.

— Значит, не дурак. Понимает, какое сокровище ему досталось.

Перед уходом мать попросила разрешения прийти на свадьбу. Именно попросила, не заявила, не поставила перед фактом. Полина согласилась.

— Полина, ты слышишь меня вообще? — Василиса щёлкнула пальцами перед её лицом.

Белозёрова моргнула, возвращаясь из воспоминаний. Отражение в зеркале смотрело на неё блестящими ореховыми глазами.

— Слышу, — сказала она. — Задумалась.

— Задумываться будешь завтра, — Василиса протянула ей букет из белых пионов. — Сейчас нужно спуститься, не упасть на лестнице и не разреветься раньше времени.

— Я не собираюсь реветь, — возмутилась графиня.

— Все так говорят, — заметила Анфиса, поднимаясь с пола и отряхивая колени. — А потом батюшка произносит «объявляю вас…» и начинается водопад.

Богоявленский собор Костромского кремля был залит солнечным светом. Высокие окна в стиле позднего барокко пропускали солнце, и золотистые лучи ложились на мраморный пол широкими полосами, в которых кружились мельчайшие пылинки. Иконостас поблёскивал позолотой, свечи горели ровным тёплым пламенем, и воздух пах ладаном и цветами.

Отец ждал у входа. Германн Белозёров в строгом тёмном костюме выглядел непривычно торжественным. Мягкое лицо, которое Полина привыкла видеть чуть растерянным или виноватым, сегодня было собранным и тихим. Увидев дочь, он на секунду замер, и что-то в его глазах дрогнуло.

Полина взяла его под руку. Ладонь отца накрыла её пальцы, и она почувствовала тепло и лёгкую дрожь.

Они двинулись по проходу между рядами. Собор был полон. Гости оборачивались, кто-то улыбался, кто-то шептался. Полина не смотрела по сторонам, она смотрела вперёд, туда, где у алтаря, выпрямившись и обхватив запястье одной руки другой, ждал Тимур.

В первом ряду слева Полина краем глаза увидела мать. Лидия сидела прямо, в строгом тёмно-синем платье с минимумом украшений. Волосы убраны в простую причёску, лицо чуть бледнее обычного, но спокойное. Когда Полина проходила мимо, Лидия улыбнулась. Полина видела, как мать сдерживает слёзы: губы сжались плотнее, подбородок чуть приподнялся, и рука на коленях вцепилась в сумочку.

Девушка кивнула в ответ и прошла дальше. Полгода назад она не знала, доживёт ли мать до этого дня. Месяцами готовилась к тому, что Лидия угаснет в палате «Тихой гавани», не узнав дочь, не произнеся ни одного связного слова, и вместо прощания останется только пустой, бессмысленный взгляд в потолок. Видеть её здесь, в ясном сознании со сдержанной улыбкой было чем-то, к чему Полина до сих пор не привыкла.

Среди гостей Полина успела заметить знакомые лица. Прохор и Ярослава сидели в первом ряду справа. Князь Платонов в сером костюме, Ярослава в светлом платье с высоким воротником, а на её руках спал маленький Михаил. Василиса уже заняла своё место рядом с Сигурдом. Анфиса тихо скользнула на скамью рядом с Гаврилой, который с непривычным галстуком выглядел так, будто его душили, и постоянно оттягивал узел пальцем. Альбинони сиял рядом с Варварой Уваровой и уже что-то энергично шептал ей на ухо, жестикулируя свободной рукой. Матвей Крестовский и Раиса Лихачёва сидели тихо, плечом к плечу. Борис, Федот, Захар. На карнизе собора, если задрать голову, можно было разглядеть чёрный силуэт ворона, нахохлившегося с видом существа, уставшего от человеческих церемоний.

Германн довёл Полину до алтаря. Тимур повернулся, и она увидела его лицо целиком: скуластое, серьёзное, с зачёсанными назад волосами и смуглой кожей. Новый костюм сидел на нём безупречно: тёмная тройка с жилеткой, белая рубашка, блестящие запонки, никаких лишних деталей. Глаза были тёплыми и незащищёнными. Такими она видела их дважды в жизни: когда он впервые её поцеловал, и когда делал предложение. Сейчас был третий раз.

Отец задержал ладонь дочери на секунду дольше, чем требовалось. Наклонился к уху и шепнул:

— Будь счастлива, Полли.

Голос у него был сиплым, и девушка, подняв глаза, увидела, как блестит влага на его ресницах. Германн попытался улыбнуться и не вполне справился: уголки губ дёрнулись вверх и тут же опали, и вместо улыбки получилось выражение человека, который изо всех сил старается не расплакаться на глазах у трёхсот гостей. Полина сжала его пальцы, и в этом коротком пожатии было всё, что она не могла произнести вслух: старая, привычная обида за годы молчания, когда он отводил глаза, пока мать кричала. И принятие этой обиды, выросшее из понимания, что отец любил как умел, а умел он плохо. Сегодня он довёл её до конца и не отступил. Этого было достаточно.

Германн выпустил руку дочери и отошёл на шаг. В его глазах стояла гордость, которую он не смог бы выразить словами.

Тимур принял её руку. Пальцы были сухими и крепкими, хватка уверенной.

Священник начал обряд. Полина слушала слова венчания, и собор вокруг неё казался одновременно огромным и камерным: голос священника отражался от сводов, свечи покачивались, и солнечный свет медленно перемещался по полу, как живое существо.

Тимур надел кольцо ей на палец уверенным движением, без дрожи, без заминки. Полина отметила это и мысленно улыбнулась: в этом был весь Черкасский. Если решил, то действовал без колебаний.

Когда священник произнёс слова о клятве верности, Тимур чуть наклонился к ней и сказал тихо, так что услышала только она:

«За тобой я бы прыгнул хоть сто раз».

Полина улыбнулась сквозь слёзы, которые всё-таки пришли, несмотря на обещание не реветь.

Банкет развернулся в парадном зале Костромского кремля. Высокие потолки с лепниной, длинные столы, накрытые белоснежными скатертями, хрустальные бокалы, вазы с пионами и ландышами. Музыканты играли что-то негромкое и торжественное. Гости рассаживались, переговаривались, звенели приборами.

Прохор поднялся первым, когда подошло время тостов. Встал, держа бокал в руке, и зал притих. Полина заметила, как несколько гостей непроизвольно выпрямились: князь имел такой эффект на людей.

— Я знаю Полину с тех пор, когда она свалилась мне на голову с дорожным саквояжем и заявлением, что сбежала от матери, — с тёплой улыбкой произнёс Прохор. — У неё не было ни плана, ни денег, ни малейшего представления о том, куда она попала. Зато было упрямство, от которого у меня до сих пор дёргается глаз. С тех пор она лечила людей, учила крестьянских детей грамоте, строила каналы и сделала то, что профессиональные целители считали невозможным. Тимур, ты получил человека, который умеет расти там, где другие ломаются. Береги её. Она этого заслуживает.

Зал поднял бокалы, зазвучали крики «Горько!».

Альбинони встал следующим, и по тому, как он откашлялся и расправил плечи, Полина поняла, что речь будет длинной.

— Дорогие друзья! — начал итальянец, и его голос разнёсся по залу с театральной мощью, заставив ближайших гостей вздрогнуть. — Позвольте мне сказать… нет, позвольте мне рассказать, потому что это история, которую вы должны услышать. История о любви, о науке и немного о… как это по-русски… follia… безумии! Да, безумии!

Он повернулся к новобрачным и воздел бокал.

— Многие из вас думают, что эта свадьба случилась, потому что молодой человек с горячим сердцем сделал предложение прекрасной девушке. И вы правы. Разумеется, правы. Любовь, чувства, всё это прекрасно. Я итальянец, я понимаю любовь лучше, чем кто-либо в этом зале, поверьте мне на слово.

Зал начал улыбаться. Варвара Уварова рядом с Альбинони прикрыла лицо ладонью, но плечи её подрагивали от смеха.

— Я хочу сказать вот что, — продолжил Джованни, и голос его изменился, стал тише и серьёзнее, хотя глаза по-прежнему блестели. — Полгода назад эта прекрасная девушка пришла ко мне и сказала, что хочет провести операцию, о которой до этого никто не мог и помыслить. Если бы не она, матери невесты не было бы сегодня в этом зале. И я горжусь тем, что смог оказать ей скромную помощь. Совсем немного, самую малость, — он показал пальцами крохотный зазор.

— Скромную?.. — переспросила Варвара негромко, но отчётливо.

— Эту свадьбу спасла вот эта девушка, — продолжил итальянец, игнорируя подначку, — которая не остановилась, когда любой нормальный человек остановился бы. Cin cin! За науку! За гениальных врачей! За Полину, за Тимура и за то, что любовь иногда упрямее и сильнее, чем болезни!

Зал рассмеялся и выпил. Полина покачала головой, улыбаясь. Альбинони был невозможен, невыносим и совершенно незаменим.

Вечер тёк дальше. Тосты сменялись разговорами, разговоры переходили в смех, музыканты заиграли что-то танцевальное. Полина переходила от стола к столу, принимала поздравления, обнималась с Василисой, выслушивала от Захара сбивчивые пожелания, который тот начал трижды и трижды запнулся. Борис молча поклонился ей и кивнул Тимуру с выражением молчаливого уважения.

В какой-то момент, возвращаясь от дальнего стола, Полина заметила то, что заставило её остановиться. Лидия стояла в стороне от веселья, у высокого окна с видом на кремлёвский двор, и тихо разговаривала с Анфисой. Менталистка слушала внимательно, чуть наклонив голову, и кивала. Полина не могла расслышать слов, но видела выражение лица матери: сосредоточенное, с незнакомым оттенком мягкости, который появился лишь после операции. Лидия не командовала и не поучала. Она спрашивала. Анфиса отвечала что-то, и мать кивнула, опустив глаза.

Невеста стояла поодаль и смотрела на эту картину. Это была новая Лидия Белозёрова. Или старая, та, которая выбирала с дочерью книги и обсуждала литературу, до того как опухоль сожрала её изнутри.

Ближе к концу вечера Полина заметила ещё одну сцену. Лидия подошла к Прохору. Короткий разговор, не больше минуты. Оба стояли у колонны, и Полина видела, как мать что-то произнесла, глядя Прохору в лицо. Князь Платонов слегка наклонил голову, ответил коротко. Они разошлись в разные стороны, как в море корабли.

Полина нашла Прохора у стола с напитками через несколько минут.

— Что это было? — с удивлением спросила она.

Прохор посмотрел на неё, и на его лице было выражение, которое Полина видела нечасто: настоящее удивление.

— Она извинялась, — отозвался он.

Полина не нашлась с ответом. Она стояла и смотрела на Прохора, и внутри поднималось что-то большое и сложное, чему она не могла подобрать названия. Лидия извинилась перед Прохором. Перед человеком, которого годами считала врагом, на которого натравливала своих племянников-бандитов, которого хотела уничтожить. Нашла его в чужом праздничном зале, подошла и заставила себя сказать то, что далось ей тяжелее всего за этот вечер. Полина вспомнила, как тяжело матери давались извинения перед ней самой. И вот она извинилась перед Прохором. Добровольно. Без подсказок.

Гордость за мать кольнула Полину неожиданно и остро, и следом накатила волна облегчения, от которой на мгновение ослабли колени.

— Спасибо, что сказал, — проговорила она.

Прохор чуть приподнял бровь, но промолчал. Девушка развернулась и пошла искать Тимура, потому что музыканты заиграли медленный вальс, и она хотела танцевать. Черкасский вёл сдержанно, без лишних движений, уверенной рукой на её талии. Танцевал он с полной отдачей, без оглядки. Полина положила ладонь ему на плечо и почувствовала под тканью костюма упругие мышцы, привыкшие к бою, а не к бальным залам. Тимур никогда не станет изящным танцором. Ему это и не нужно.

Они кружились в свете свечей, и Полина вспомнила бледно-голубое платье с серебристой вышивкой, которое мать вернула в магазин, когда ей было четырнадцать, и Митю Сафронова, который так и не увидел её в нём на школьном балу. Вспомнила, как плакала в подушку. Сейчас на ней было белое подвенечное, и танцевала она не с мальчиком из школы, а с человеком, который захотел связать с ней свою жизнь.

Музыка играла, и зал кружился вокруг них двоих.

Полина думала о том, что этот день она заработала сама. Не получила в подарок, не выиграла случайно, не унаследовала от кого-то щедрого. Заработала каждым решением, принятым в одиночку, начиная с той ночи, когда она сбежала из семейного особняка во Владимире. Она помнила ту ночь: как тряслись руки, как колотилось сердце, и как она прижимала саквояж к груди и не позволяла себе оглядываться. И с той ночи каждый шаг до этого зала и до этого человека, державшего её за талию, был её собственным.

Тимур чуть наклонил голову и посмотрел на неё сверху вниз. Тёплые глаза его сияли от любви.

— Ты в порядке? — спросил он тихо.

Полина широко улыбнулась.

— Да, — сказала она. — В полном.