Император Пограничья 23

Глава 15

Василиса рядом едва заметно напряглась. Я сделал успокаивающий жест. Хранительница не спускала с меня глаз.

— За лестную оценку моих возможностей благодарю, но ваши источники заблуждаются, Мари-Луиз. Потёмкина убил не я, а ментальная закладка в его голове, оставленная неизвестным магом. Детали зафиксированы протоколом совещания глав Бастионов в Великом Новгороде. Что касается разногласий по контракту, князь Потёмкин не был моим торговым партнёром. Он был человеком, который организовал искусственный Гон Бездушных на мою территорию и отдавал приказы, стоившие жизни десяткам моих подданных. Разногласия такого порядка решаются одинаково в любой точке мира и любым правителем, дорожащим своими людьми. Коммерческие споры я решаю в суде.

Этьенн усмехнулся в седые усы. Негромко, почти про себя, но достаточно слышно.

— Редкое свойство для правителя, — произнёс советник с сухой интонацией. — Прямой ответ на прямой вопрос. В нашем зале, князь, подобное услышишь нечасто.

Хранительница снова повернула голову на полсекунды, и Лавалле умолк с тем же послушанием, с каким перед этим умолкла Бижики. Советники у неё были дрессированы. И каждый по-своему ненавидел её за эту дрессировку. Интересная картина.

— Третий вопрос, — Мари-Луиз чуть подалась вперёд. — Если мои источники не заблуждаются и в том, — в её голосе прозвучала неприкрытая ирония, — то в настоящий момент вы владеете шестью княжествами и собственным Бастионом. Человек вашего калибра для заключения торгового контракта обычно отправляет торгового представителя, вы же приехали лично. Мы оцениваем это как жест уважения, и благодарим. Вместе с тем это необычно. Что привело вас в Детройт, кроме нашей продукции?

Хранительница нашла нестыковку быстрее, чем я рассчитывал. Отправить своего представителя было бы естественно. Приехать лично — значит дать противнику повод искать вторую причину. Текумсе-Дюваль её уже искала. Оставалось решить, сколько правды озвучить, чтобы закрыть её вопрос, и сколько удержать.

Я выдержал её взгляд.

— Для меня это стратегический вопрос, Мари-Луиз. Сумеречная сталь — уникальный ресурс моего княжества, и решение о первой отгрузке за океан я не доверю посреднику. Далее, с детройтским оружием я знаком не по каталогам. Примерно два года назад меня попытались убить в лесной засаде гранатами «Дракон-ТБГ-1». Я, как вы видите, выжил. Позже трофейные Драконы из той же партии выручили моих бойцов, когда на мои земли пришёл Гон. Одним выстрелом мы накрыли двух Жнецов и сотни рядовых Бездушных.

Я выдержал паузу, позволив сказанному осесть.

— Ваш арсенал работает. Я видел это с обеих сторон баррикад, и выпускать своих людей в бой хуже вооружёнными, чем их противник, больше не намерен. Решение о том, чем вооружать свою армию, принимает правитель, а не торговый представитель. Это вопрос не тактики, а стратегии, и делегировать его я не намерен.

Собеседница кивнула, согласившись с моей логикой.

— Последнее, я привык смотреть в глаза своим партнёрам до того, как подпишу контракт. Лично. Это единственный способ, при котором я могу быть уверен в том, с кем имею дело.

Ответ был правдивый в своей поверхностной части, и Хранительница это услышала. Глубже она копать не стала, во всяком случае, при свидетелях.

Углы её губ дрогнули. Улыбка — тонкая, почти невидимая, адресованная скорее себе, чем мне.

Де Понтиак у стены едва заметно переступил с ноги на ногу. Я отметил и это. Маркиз был недоволен. Улыбка Хранительницы в адрес русского князя по какой-то причине его покоробила.

Дальше разговор перешёл к объёмам. Я назвал интервал, внутри которого мы готовы работать, Совет назвал свой. Цифры расходились примерно на треть, что было нормальным зазором для первой встречи. Представитель промышленной гильдии один раз уточнил техническую деталь о примесях в руде. Казначей задал вопрос о возможности рассрочки оплаты. Я отвечал спокойно, Вахлов рядом кивал, когда речь касалась интересующего нас вооружения, и один раз коротко добавил пояснение по спецификации желаемых миномётных мин.

Следующим пошёл логистический вопрос.

— Через какое время после подписания первая партия может быть отгружена, — спросила Хранительница, — и каким маршрутом она пойдёт?

Поверх коммерции в вопросе читался второй слой. Маршрут означал безопасность цепочки поставок, безопасность означала степень, в которой моё княжество контролирует территорию между собой и ближайшим порталом.

— Первая партия отгружается через тридцать дней после подписания рамочного соглашения, — ответил я. — Маршрут через портальную арку Гаврилова Посада. Арка достраивается, ввод в эксплуатацию намечен на ближайшие недели, и к моменту первой отгрузки она будет функционировать в штатном режиме. Всё, что лежит между добывающими площадками и порталом, находится под контролем моей администрации. Конвой идёт по внутренним маршрутам княжества, под охраной моих бойцов. К внешнему миру груз выходит только через арку.

— Благодарю, — коротко отозвалась Мари-Луиз.

Бижики подождала, пока Хранительница закончит, и заговорила сама. Голос у неё был ровный, без нажима, но речь всё равно оставляла впечатление пассивной агрессии.

— Князь Платонов, мы следим за событиями в Содружестве, — произнесла советница. — Смоленский князь мёртв. Его медиаимперия в последние недели стала настроена к вам заметно менее критично, чем прежде. Ваш Бастион получил временное признание с испытательным сроком в два года. Как вы оцениваете стабильность вашей позиции на ближайший год?

На стол лёг весь багаж информации, которую Детройт собрал о моей скромной персоне. Они знали о Потёмкине, знали о Минске, догадывались о Суворине. Спрашивали о единственном, что имело значение для торгового партнёра: надёжен ли я. Не морально, а экономически. Человек, за два года завоевавший несколько княжеств и убивший не одного правителя, может через год сам оказаться мёртвым. Контракт тогда не будет стоить бумаги, на которой его написали.

Вопрос был неудобным, однако справедливым.

— Я не прорицатель, Накомис, и предсказывать будущее на год вперёд не возьмусь. Зато могу описать фундамент, на котором стою. Шесть княжеств под моей рукой работают как единый организм: общая администрация, согласованное законодательство, единая налоговая система, общий воинский призыв. Экономически каждое из княжеств перестало быть дотационным и замкнутым на выживание, как было ещё два года назад. Хлеб, металл, оружие и алхимия перемещаются между ними без пошлин, и ни одно из шести при закрытии границ с внешним миром не рухнет, потому что остальные пять закроют недостающее. Бастион в Гавриловом Посаде получил международное признание, и его специализация востребована рынком с первого дня. Армия выиграла все войны, в которых участвовала за последние два года, и победы эти одержаны не редкими героями, а регулярными частями с отлаженной подготовкой. Союзная сеть, которую я выстроил от Урала до Твери, держится не на личных симпатиях ко мне, а на прямой взаимной выгоде, подкреплённой договорами. Финансы княжества в плюсе, растущая прибавка идёт на инфраструктуру и образование, а не на мои личные покои. Наследник рода родился месяц назад, и род не пресечётся, если со мной что-то случится. Всё вместе не делает меня бессмертным, Накомис, и вы это понимаете лучше меня. Зато делает систему устойчивой к моей гипотетической смерти. Рушить её придётся долго, дорого и с очень малым шансом на успех.

Бижики слушала, не перебивая.

— Что касается вашей ремарки про Суворина, мне сложно судить, почему его медиаимперия поменяла тон своих репортажей. Возможно, потому что её владелец пересмотрел свои прежние позиции и понял, что с моим княжеством ссориться дороже, чем сотрудничать.

Ни одного уточняющего вопроса не последовало. Она просто кивнула и откинулась в кресле.

Де Понтиак воспользовался паузой. Мягко, в естественную щель между моим ответом и молчанием Совета, не перебивая никого, а подхватывая за последним словом. Голос у него был хорошо поставленный, тон — коммерческим, улыбка — обаятельной.

— Полагаю, принципиальная часть повестки обсуждена, — маркиз слегка поклонился Хранительнице. — С вашего позволения, предлагаю перейти к техническим деталям: структуре маржи, спецификациям продукции, каталогу вооружений, из которого князь выберет интересующие его позиции.

Хранительница позволила ему это сделать едва заметным кивком, который у неё, видимо, считался официальным одобрением. Мари-Луиз либо получила достаточно информации для первого разговора, либо решила, что дальнейшие вопросы при госте бесполезны. Я склонялся ко второму варианту.

Коммерческая часть заняла ещё полчаса. Де Понтиак вёл её профессионально, знал цены на весь каталог, ориентировался в европейской конъюнктуре, называл номенклатуру вооружений по памяти. Нам передали толстый каталог в кожаном переплёте для изучения, и мы условились, что проект рамочного соглашения будет подготовлен в ближайшие дни.

Совет дал принципиальное согласие на продолжение переговоров и официально поручил их вести де Понтиаку.

Я внимательно фиксировал картину наших переговоров ответа на главный вопрос. Кукловодом, сидящим в Детройте и дергающим Потёмкина за ниточки, могла быть Хранительница. Она была достаточно умна, держала в руках весь зал, как опытный дирижёр, и уверенно принимала решения. Кукловодом мог быть де Понтиак, имевший немалый вес в Бастионе и умевший превращать политический допрос в коммерческое обсуждение одним предложением. Кукловодом мог оказаться и Лавалле с его военной выправкой, и Бижики с её прямыми вопросами. Людей в зале было достаточно, чтобы любой из них поместился в искомую форму. Значит, отсеивать их нужно было по одному.

Бижики отпадала первой. Она задавала неудобные вопросы не из вредности, а по привычке, и разговаривала так со всеми, включая собственного правителя. На роль кукловода Накомис годилась плохо: тот, кто управлял людьми на другом континенте, не станет в рабочее время валить собственного руководителя пассивно-агрессивными репликами при иностранном госте. Это демонстрирует недостаток осмотрительности.

Зато именно поэтому, если в будущем придётся работать с Детройтом напрямую, минуя маркиза, советница окажется более удобным собеседником, чем де Понтиак со всеми его куртуазными фразами.

Маркиз меж тем перехватил разговор ровно в тот момент, когда Бижики закончила, а Хранительница молчала. С точки зрения дипломатического этикета — это нормальный ход, торговый представитель прикрывает сделку от возможного срыва. Однако фактически маркиз не дал Совету задать очередной вопрос. Какой именно, я не знал. Вероятно, никакой. Возможно, решающий. Де Понтиак мог спасать сделку, а мог закреплять за собой роль незаменимого посредника.

Хранительница поднялась, и с ней поднялись все. Она прошла несколько шагов и остановилась в полушаге от меня. Прикасаться ко мне Мари-Луиз не стала. Просто посмотрела в глаза чуть дольше, чем требовалось, и коротко наклонила голову.

— Добро пожаловать в Ваавийатаноонг, князь Платонов, — проговорила она, и в голосе её впервые прозвучало что-то кроме дипломатической ровности. — Надеюсь, пребывание будет плодотворным.

Я ответил по-французски короткой фразой благодарности, которую выучил по пути.

Хранительница позволила себе первое за всю встречу подобие улыбки. Тонкое и мимолётное. Она отвернулась и ушла, не оборачиваясь.

Советники потянулись к выходу вслед за ней. Бижики у двери приостановилась, развернулась ко мне вполоборота и смотрела ещё пару секунд, словно запоминая, чтобы при случае сверить реального Платонова с тем образом, который она сложила за время разговора. Кивнув коротко, советница вышла.

Дневной свет на улице после полутемного зала ударил по глазам сильнее, чем я ожидал. Воздух отдавал холодом реки и той же слабой гарью, что повсюду висела над городом.

Де Понтиак возник рядом бесшумно, будто материализовался из простенка портика.

— Князь, — произнёс маркиз мягко, — разрешите поздравить. Совет редко бывает так… открыт при первом знакомстве.

Я кивнул, шагая к машине. Хранительница неожиданно напомнила мне Ярославу. Чем именно, я с ходу не сформулировал. Какой-то мелочью в осанке, может быть, тем, как она одним коротким взглядом осаживала своих советников

Из здания Совета я выходил с ясным ощущением, что на мне задержалась не одна пара взглядов и ни один из них не был дружелюбен.

Следующие трое суток напоминали затянувшуюся рекогносцировку: обе стороны кружили, прощупывали друг друга и не торопились показывать настоящие позиции.

Переговоры маркиз вёл профессионально, этого у него не отнять. Встречи шли по строгому расписанию, с одиннадцати до часу и после обеда с трёх до пяти. Де Понтиак появлялся в нашей резиденции с массой новых уточнений, обсуждал расценки, сроки поставки, классификацию номенклатуры и тянул по отдельным пунктам ровно столько, сколько требовал протокол, ни минутой дольше, и всякий раз уходил с обещанием передать поправки в юридический отдел Совета.

Проект рамочного соглашения ни разу не лёг на стол. Всё крутилось вокруг технических деталей, маржи, спецификаций, логистических выкладок. Главного документа, ради которого все эти детали нужны, мы так и не уведели. Человек, наблюдающий сцену со стороны, вполне мог бы принять такое ведение переговоров за обычную бюрократическую неторопливость. Однако по факту нас сознательно держали в состоянии переговоров, не продвигая к подписанию.

Разосланные по городу гвардейцы работали аккуратно. Гаврила и Евсей ходили по городу под видом покупателей, интересовались ценами и пытались узнать больше о производстве дронов. Михаил и Ярослав выдавали себя за торговцев пушниной и прилипли к лавкам и ресторанам на границе индейской стороны, где собирались люди, знающие город изнутри. Курт Нойман обходил литейные дворы в роли нашего технического консультанта, задавал профессиональные вопросы и между делом прислушивался к разговорам мастеров. Василиса вечерами выкладывала на большую карту города обобщённые отчёты.

Искать приходилось параллельно в двух направлениях. Менталист нужного уровня в закрытом Бастионе мог прятаться под маской кого угодно; случайным вопросом такого не раскрыть, и гвардейцам оставалось только собирать косвенные данные. Одновременно приходилось проверять Светлоярскую версию о детройтском происхождении дронов. Именно здесь должен был сыграть свою роль Курт Нойман. Подтверждение или опровержение детройтского следа закрыло бы один из двух главных вопросов поездки.

На четвёртый день я заметил первую серьёзную странность, причём не в городе, а в самом Совете.

В наших документах формально не двигалось ничего, к проекту договора мы так и не приблизились ни на страницу, зато каждая следующая встреча шла холоднее предыдущей. Хранительница постепенно меняла манеру общения. Если поначалу она задавала точные уточняющие вопросы и слушала со спокойным вниманием, которое я отметил ещё в первый день, то к третьей встрече в её тоне появилась жёсткость, и уточнения касались вещей, которые обычно приберегают для позднего этапа переговоров. Советники смотрели на меня с откровенным недоверием, словно заранее знали, что рано или поздно я проговорюсь. Ни Лавалле, ни Бижики больше не отпускали колких реплик в сторону своей правительницы, сплотившись против чужаков.

Что-то менялось, причём не в документах, а в головах. Совет явно настраивали против меня, однако этого человека я пока не вычислил.

Вечером четвёртого дня Федот подсел ко мне в гостиной особняка и выложил свои наблюдения. Командир гвардии говорил негромко, отмечая пункты на пальцах, и голос его звучал со спокойной обстоятельностью.

— Прислуга повадилась торчать у дверей, Прохор Игнатьевич. За последние сутки я трижды застал горничную возле вашего кабинета, и каждый раз с правдоподобным предлогом вроде вытертой пыли или разбитой вазы. Один раз можно списать на совпадение, но три подряд — это уже работа. Второе дело — наш инженер. Сегодня его задержали в городе на сорок минут под предлогом сверки документов с реестром иностранных специалистов, извинились за задержку и даже угостили кофе. Сорок минут!.. За это время можно снять копии с любых бумаг, какие окажутся в его папке. И третье, последнее. За нашей машиной от резиденции Совета шёл серый Флери, номера затенены дорожной грязью избирательно, водителя ребята не разглядели. Свернул автомобиль раньше, чем мы подъехали к особняку, до поворота не дотянул квартал.

Федот хрустнул костяшками.

— Каждое событие по отдельности проходит как случайность, — заключил он. — Вместе выходит иная картина. За нами следят, причём работают профессионалы, а не любители.

Я кивнул. Мы оба понимали, что значит подобное наблюдение.

На пятый день в резиденцию принесли конверт из кремовой бумаги. Маркиз Ренар де Понтиак имел честь пригласить меня на ужин в узком кругу, без протокола, завтра к восьми вечера. Только князь, без свиты, за исключением одного сопровождающего по выбору. Сигурд годился для такого ужина лучше Василисы: его присутствие маркиз прочтёт как жест уважения, а в разговоре швед будет молчать, пока я не попрошу иного.

Дом маркиза стоял на тихой улице в старом квартале, у самой реки. Снаружи он выглядел обычным трёхэтажным особняком из светлого песчаника с коваными решётками на окнах и аккуратным фасадом в европейском стиле. Внутри оказался Париж, без единой уступки тому факту, что мы в Детройте. Паркет из французского дуба, обои в мелкую золотую решётку, пейзажи знаменитых художников в узких гостиных, тяжёлые бархатные портьеры цвета бургундского вина. Индейского в этом доме не было ничего, ни орнамента на полах, ни пера в декоре, ни бусины над дверным проёмом, словно хозяин сознательно выдавил из собственного жилища всякий намёк на половину своей крови. Последовательность такого рода редко бывает случайной, обычно она говорит громче любых деклараций, и я отметил это отдельно.

Стол накрыли в малой столовой на шестерых. Кроме нас с Сигурдом, ужинали супруга маркиза, тонкая молчаливая француженка лет тридцати пяти, его кузен, занимающий какую-то должность в торговой палате, и молодой атташе из посольства Парижа, представленный как «друг дома». Повар подал утиное конфи, жюльен из лесных грибов, телятину в соусе из мадейры. Шведский кронпринц разглядывал блюда со сдержанным интересом, пробовал немного и главным образом молчал, как я его и просил.

За закусками я повёл разговор мягко, не давая маркизу почувствовать, что я задаю вопросы. Восхитился коллекцией, вежливо уточнил происхождение пары полотен, похвалил вино. Де Понтиак расслабился, повеселел. Разговор о живописи и винах он вёл с настоящим удовольствием, не с притворным. Это был его мир, и он в нём по-настоящему жил, а не существовал.

— Мне рассказывали, вы учились в Париже, — обронил я, когда подали второе.

Маркиз оживился.

— Да, шесть лет, с пятнадцати до двадцати одного. Академия Парижского Бастиона, программа обмена между Бастионами. Для детей правящих семей это обычная практика, вы, полагаю, тоже через неё прошли в своё время.

— Увы, не довелось, — ответил я ровно. — Расскажите лучше про Париж.

На эту тему хозяин явно был готов говорить часами, и в этом пряталась возможность заставить его сказать лишнего.

Ренар отпил вина, откинулся в кресле. Глаза его потеплели, в выражении лица появилось что-то мягкое, почти мечтательное.

— О Париже, князь, нельзя говорить как о городе. Это скорее состояние ума. Я приехал туда пятнадцатилетним мальчишкой, с трубами Детройта в памяти и запахом железной окалины в волосах. Через полгода я перестал узнавать в зеркале провинциала. Академия, Сорбонна рядом, галереи, концерты, салоны на левом берегу, где за одним столом сидят поэт, министр и маг-артефактор, и никому не приходит в голову, что они не должны разговаривать на равных. Вот эта органика и есть цивилизация в том единственном смысле, в котором это слово что-то значит. Всё остальное, князь, либо попытка подражания, либо добросовестное невежество.

Я кивал, поворачивая бокал в пальцах. Сигурд смотрел в тарелку.

— Вы скучаете по нему.

— Каждый день, — де Понтиак не стал скрывать. — Возвращаюсь при каждой возможности, когда позволяют дела. Жить там, увы, обязанности не позволяют.

Кузен за соседним креслом согласно склонил голову. Атташе улыбнулся понимающе. Я отложил вилку.

— А как же Детройт?

Пауза длилась полсекунды дольше положенного. Маркиз отмерял, что ответить, и я это видел.

— Детройт — мой долг, — произнёс он мягко. — Город моих предков, город, которому нужны люди, способные связать его с остальным миром. Мы, знаете ли, изолированный анклав. Замкнутый, с вековыми ритуалами и собственным пантеоном героев. Отважный индеец с мушкетом, восстание против англичан, два с половиной века гордой независимости, — интонация у маркиза оставалась ровной, но за каждым словом пряталась микроскопическая усмешка. — Всё это прекрасно в сказках для детей. В качестве основы для государственного существования в двадцатом первом веке это, скажем осторожно, маловато.

Ренар сделал глоток вина.

— Детройт мог бы стать жемчужиной в короне цивилизованного мира, князь. Вместо этого мы живём погружённые в провинциальную мифологию и называем это свободой.

Атташе из Парижа на эту реплику посмотрел в тарелку с видом хорошо воспитанного человека, услышавшего то, что не предназначалось для его ушей. Кузен маркиза кивнул, не отрываясь от вина. Супруга Ренара молчала, как молчала весь вечер, и я поймал себя на мысли, что она в этой комнате, возможно, единственная не согласна со своим мужем, но давно научилась это не показывать.

Я не стал комментировать. Показал вежливый интерес, и только. Маркиз принял моё молчание за сочувствие и продолжил уже смелее.

— Вернёмся к нашим делам, князь. Я хочу извиниться за некоторую прохладу со стороны Совета в последние дни. Понимаете, с людьми, выросшими в этих стенах, иногда бывает сложно. Провинциальные страхи, знаете ли. Индейское суеверие, привычка видеть в любом чужестранце угрозу предкам, сказки о злых духах, приходящих из-за большой воды. Милые пережитки, если угодно, но переговоры с их учётом идут дольше, чем должны бы.

Де Понтиак покачал головой с видом человека, которому приходится изо дня в день мириться с тупостью окружения, сохраняя при этом великодушное терпение.

— Честно признаюсь, князь, в Совете есть ровно один человек, понимающий масштаб предложенного вами. Этот человек сидит сейчас напротив вас. Остальные либо боятся собственной тени, либо живут в системе ценностей, где торговля с непроверенным иностранцем — нарушение векового запрета. Хранительница балансирует между фракциями и потому осторожничает. Бижики — заложница своей родословной, Лавалле стар и инерционен, промышленник и казначей ни при какой погоде своего мнения не имеют. Мне приходится работать за всех.

Он посмотрел на меня с лёгкой улыбкой, как бы приглашая в молчаливое братство двух разумных людей, вынужденных иметь дело с племенем пугливых аборигенов.

— Я берусь преодолеть их сопротивление, дайте мне неделю. Совет подпишет договор.

Я сдержанно кивнул, выразил благодарность, поднял бокал. Поблагодарил за участие, выразил готовность рассмотреть следующий шаг по итогам его работы с Советом, и под конец вечера уже откровенно любовался Моне, раз это доставляло хозяину такое удовольствие. Сигурд за весь ужин произнёс фразы три, не больше, и каждая оказалась безупречно уместна.

На следующее утро Совет предложил делегации ознакомительный визит на одну из сборочных мануфактур Детройта. Официально — жест доброй воли, демонстрация открытости и готовности показать партнёру, что именно он покупает. Возможность была редкая, отказаться я не мог по трём причинам сразу: это ценная разведка для Ноймана, это демонстрация доверия нам со стороны хозяев, и это единственный шанс увидеть производство изнутри, не раскрывая своего интереса. Делегация поехала в полном составе.

Осмотр занял почти пять часов. Нас провели по трём цехам, прокатали по испытательному полигону, напоили кофе в переговорной с директором мануфактуры, показали образцы тех самых термобарических гранат в разрезе. Курт работал добросовестно, задавал технические вопросы.

Я тоже задал один между делом, когда директор расписывал линейку продукции. Спросил, производит ли мануфактура дроны с мнемокристаллическими модулями наведения. Формулировку подобрал нейтральную: мол, для патрулирования Пограничья пригодились бы, если характеристики подходящие. Директор, грузный мужчина с рыжеватыми бакенбардами, ответил, что дроны не входят в открытый каталог мануфактуры. Не «мы их не делаем», а именно «не входят в открытый каталог». Я переспросил, существует ли закрытый. Директор отвёл взгляд и сказал, что вопросы по спецпродукции следует адресовать Совету напрямую.

Тема закрылась, разговор перетёк к пулемётным установкам, но я запомнил и взгляд директора, и паузу перед ответом, и существование закрытого каталога.

Программа была выстроена так, чтобы ни одна минута не оставалась незанятой, и в особняк мы вернулись лишь к семи вечера, с опозданием на час против первоначального расчёта.

Федот попросил меня подождать, пока он проверит особняк и вскоре вернулся в прихожей, с лицом человека, у которого есть новости не из приятных.

— Пока делегация была на мануфактуре, особняк обыскали, Прохор Игнатьевич, — произнёс он негромко, как только за нашими спинами закрылись двери. — Прошли по всем помещениям.