Император Пограничья 23

Глава 12

Третий этап турнира стартовал на следующее утро. Регламент, розданный участникам накануне, описывал задание сухим языком протокола: семь команд по шесть учеников каждая выдвигаются с семи разных точек по периметру леса, равноудалённых от контрольной точки в центре. Маршрут пролегал через лес, окружавший Угрюм с нескольких сторон. На пути участников ожидали магические ловушки, расставленные организаторами, и ориентирование в условиях полного отсутствия связи. Магические глушилки, установленные по всему периметру, блокировали любые амулеты связи и магофоны, так что рассчитывать можно было только на собственные навыки, зрение, слух и чутьё. Финалом маршрута являлась контрольная точка в центре леса. Команда, первой добравшаяся до неё, должна была активировать артефакт-маяк и удерживать его пять минут. Если за это время другая команда активировала маяк повторно, отсчёт начинался сначала.

Главной особенностью этапа стало то, что на огороженной территории леса находились настоящие Бездушные, выпущенные под контролем Мастеров-наблюдателей. Трухляки, низшие твари, лишённые разума и действующие на инстинктах. Артефакты-амортизаторы, спасавшие участников в дуэлях, против Бездушных были бесполезны. Риск потерять жизнь вместе с душой имелся весьма серьёзный. Наблюдатели-аэроманты обещали вмешаться при смертельной угрозе, но дистанция от сигнала тревоги до вмешательства могла составить вплоть до нескольких минут, хотя порой и секунды отделяли человека от гибели.

Когда казанский ректор, побагровев от возмущения, потребовал гарантий безопасности, Прохор ответил коротко:

— Безопасность гарантирую. Комфорт нет. Ваши студенты должны знать, как выглядит настоящий враг, а не картинка из учебника.

Ректор открыл рот, чтобы возразить, увидел выражение лица Прохора и закрыл рот обратно. Посадник из своей ложи наблюдал за этим обменом с тонкой улыбкой, чуть приподняв уголок рта. Ему явно понравилось шоу.

Пелагея Троекурова стояла в стартовой зоне, откуда все команды должны были направиться на исходные точки, и проверяла крепление кобуры на бедре, где покоился магический жезл. Утренний воздух пах хвоей и сырой землёй, солнце ещё не поднялось над кронами, и длинные тени деревьев лежали на траве, словно пальцы мертвяка, указывающие в чащу. Рядом разминались пятеро её товарищей: Андрей Воскобойников стоял чуть впереди, скрестив руки, и слегка зевая. Павел Одинцов занял позицию справа, холодный и собранный, как всегда перед делом. Илья Воронов и Фёдор Кузнецов переговаривались вполголоса о чём-то, связанном с ветром в кронах. Дмитрий Полетаев присел на одно колено и растирал лицо, пытаясь проснуться.

К ним подошёл капитан новгородской команды, высокий парень с покровительственной улыбкой, растянувшейся от уха до уха.

— Слушай, без обид, — обратился он к Воскобойникову, заложив большие пальцы за пояс, — у вас девчонка и два холопа в пятёрке. Мне вас прямо жалко. Платонов вас на убой выставил, лишь бы показать свой «эгалитаризм», — он произнёс это слово с ленивым презрением, растягивая гласные. — Ты же понимаешь, что эта полоса не классная комната? Тут лес, и там Трухляки. Всё по-настоящему. Если вашей даме станет плохо, кричите. Мы подождём, подберём.

Он улыбнулся Пелагее со снисходительной жалостью, с которой родители улыбаются детям, играющим во взрослые игры.

Воскобойников посмотрел на говорившего без выражения и промолчал. Одинцов даже не повернул головы. Воронов сжал кулаки, но Кузнецов коротко тронул его за локоть, и аэромант расслабил пальцы.

Пелагея промолчала тоже. Внутри неё, однако, что-то сжалось. Знакомое чувство, к которому она так и не привыкла за все свои семнадцать лет. Её дар, некромантия, всегда вызывал у окружающих одну и ту же реакцию. В Рязани, где она выросла, мать годами прятала дочь от соседей, потому что некромантка в семье считалась позором, а порой и проклятием. Суеверные люди считали, что её дар, а с ним и душа, была отмечена Бездушными.

Когда у неё выявили сродство с некротической энергией, родственники три дня не разговаривали с матерью. Отец к тому времени уже погиб. Пелагея помнила, как тётка, придя в гости, села за стол и произнесла с брезгливостью, от которой у двенадцатилетней девочки сжалось горло: «Клавдия, ну зачем ей учиться? Некромантия для девочки? Её замуж никто не возьмёт, а магу-некроманту и в академии нет места. Оставь ты ребёнка в покое, пусть хоть вышивать научится». Мать тогда промолчала, но больше года назад привезла Пелагею в Угрюм. Здесь, впервые в жизни, наставники посмотрели на неё и увидели не «девочку с проклятым даром», а мага с редкой специализацией, которую можно и нужно было развивать.

Через полчаса их доставили на точку старта, и сигнальный артефакт на опушке вспыхнул зелёным.

Групповое состязание началось.

Шестеро ступали по лесу, как идут по своему дому: уверенно, без суеты и лишних слов. Связь, если бы она у них имелась, отрубилась сразу за первой линией деревьев. Магические глушилки ощущались давящим гулом на границе восприятия, словно кто-то положил мокрое одеяло на уши.

Воскобойников шёл первым, задавая темп. Полетаев шёл вторым, и его взгляд скользил по земле, по веткам, по еле заметным сгущениям магической энергии между корнями. Одинцов замыкал колонну, контролируя тыл. Воронов и Кузнецов прикрывали фланги, держась на расстоянии вытянутой руки от стволов, чтобы не потерять обзор. Троекурова двигалась в центре построения, готовая усилить любое направление.

Первую ловушку Дмитрий обнаружил через сорок шагов после входа в лес. Тонкая нить заклинания, протянутая на уровне щиколотки между двумя осинами. Отвлекающее плетение: при срабатывании нить выбрасывала облако искр и дыма, ослепляя и дезориентируя на несколько секунд. Полетаев молча вытянул руку вбок, останавливая Воскобойникова, указал на нить, и команда обошла ловушку справа, не сбавив хода.

Вторую и третью они обошли так же. Четвёртая была хитрее: грязевая яма, замаскированная иллюзией ровной тропы, с магнитной привязкой, которая притягивала металлические предметы и амуницию, утяжеляя того, кто ступил на ложную поверхность. Дмитрий ощутил неоднородность энергетического фона, присел и поднял щепку, бросив её на тропу. Щепка шлёпнулась в жидкую грязь, мгновенно увязнув по всю длину.

— Обходим слева, — тихо сказал он, — через мшистый участок. Земля плотная, выдержит.

Так они и поступили, не потеряв ни секунды.

Где-то левее, в километре, послышался треск и приглушённые крики. Астраханская команда угодила в аналогичную грязевую ловушку и сейчас громко демонстрировала всю широту своей души и богатый словарный запас. Ещё дальше, за гребнем холма, шум стоял непрерывный: кто-то ломился через подлесок, не утруждаясь маскировкой. Хруст веток, звон металла, обрывки перекличек. Они шли быстро, но громко, и этот шум работал как маяк для каждого Бездушного в округе.

Угрюмцы двигались иначе. Тихо и уверенно, контролируя каждый шаг. Для них этот лес был тренировочным полигоном, по которому они ходили десятки раз. Для них Бездушные были не страшной историей из учебника, а противником, которого они уже встречали в реальном бою и не раз били. Именно поэтому, когда Пелагея почувствовала четырёх Трухляков в двухстах метрах к северо-востоку, команда не замедлилась, не запаниковала. Воскобойников показал жестом: «обходим», и шестёрка сместилась по дуге, оставив тварей позади.

Спустя десять минут после старта лес слева и справа ожил. Ожил неправильно. Пелагея почувствовала это первой: движение магических аур, слишком упорядоченное для Бездушных. Люди. Много. И шли они не к центру, а им наперерез.

— Контакт, — бросил Одинцов из арьергарда. — Справа и слева.

В этот момент казанская команда вышла из-за густого ельника справа с агрессией проигравших, горящих желанием отыграться. Рязанская команда показалась слева, перекрывая маршрут. Двенадцать магов против шестерых, и по их построению было очевидно, что они готовились к этому заранее. Никакой случайности.

Одинцов сразу понял происходящее. Полетаев подтвердил негромко:

— Они шли нам наперерез. Как минимум две команды работают вместе!

Воронов грязно выругался, заставив Троекурову вспыхнуть.

Воскобойников позволил себе короткую усмешку:

— Значит, мы здесь самые популярные.

Накануне вечером шестеро наставников собрались в гостевой комнате новгородской делегации. Комната была просторной, но обставленной без излишеств: дубовый стол, стулья с прямыми спинками, графин с водой и стопка стаканов на подносе. Окно выходило на полигон, где рабочие под фонарями демонтировали оборудование с прошедших состязаний. Хозяином встречи выступил новгородский наставник, жилистый мужчина с коротко стриженными седыми волосами и рубленым усатым лицом. Он расставил стулья полукругом, сел во главе и подождал, пока все устроятся.

Казанский наставник пришёл первым и занял место ближе к окну, скрестив руки на груди. Лицо у него было бурым от загара и плохо скрываемого стыда: его ученика разгромили в первый же матч, и декан к вечеру успел высказать всё, что думал о качестве подготовки, не стесняясь в выражениях.

Рязанский наставник, худощавый мужчина с залысинами и беспокойными руками, сел напротив. Он избегал смотреть в глаза коллегам, потому что после позорного выступления его команду принялись жалеть, а жалость была хуже любого оскорбления.

Московский наставник, грузный человек с окладистой бородой и массивным перстнем на мизинце, развалился в кресле и крутил печатку, как делал всегда, когда нервничал. Тверской вошёл последним, кивнул всем и сел молча. Астраханский наставник, тощий тип с дёрганым лицом, пристроился на краю, словно готовился в любой момент сбежать.

— Итоги дня все видели, — начал новгородский наставник, положив ладони на стол. — Угрюм лидирует по очкам с отрывом. Мои проиграли дуэль крестьянскому сыну, которого мой же воспитанник считал дровосеком. Да и вы все, господа, ударили в грязь лицом.

Рязанский наставник дёрнул щекой, промолчав.

— Завтра групповой зачёт, — продолжил новгородец. — Если каждый пойдёт сам за себя, Угрюм возьмёт и это золото…

Московский наставник хлопнул себя по колену, погладив бороду.

— Ну и что ты предлагаешь, дорогой? Может, мне своих ребят в лес послать с завязанными глазами, чтоб не так обидно было проигрывать? Говори прямо, у меня терпение кончилось ещё вчера.

— Предлагаю перестать делать вид, что каждый из нас может победить в одиночку, — новгородец обвёл взглядом присутствующих. — Жеребьёвка уже была, и мы знаем, кто стартует рядом с Угрюмом: Казань и Рязань, — его взгляд пробежался по двум лицам.

Оба названных наставника подняли головы.

— Вместо того чтобы идти к центру, ваши команды разворачиваются и перехватывают угрюмцев, — продолжил новгородец. — Двенадцать магов на шестерых. Задача: измотать, замедлить, выбить хотя бы одного-двух. Вам не нужно побеждать. Вам нужно отнять у них время и силы.

Рязанский наставник пожевал нижнюю губу, переглянулся с казанским.

— Занятно, — протянул он. — То есть мы вдвоём лезем под удар, а вы вчетвером снимаете все сливки?..

— А мы четверо идём к контрольной точке нормальным маршрутом, — подтвердил новгородец, словно не расслышав издёвки в чужом тоне. — Кто первый доберётся, занимает позицию, ждёт остальных. Когда все четыре команды на месте, ставим совместную оборону. Двадцать четыре мага на укреплённой позиции. Когда Угрюм доковыляет до точки, потрёпанный и уставший, мы встретим их неприступной стеной.

Московский наставник перестал крутить перстень.

— Красивая схема, — произнёс он с ленивой вежливостью человека, привыкшего к кабинетным совещаниям. — Только один вопрос позвольте: кто в итоге активирует маяк? Кто забирает победу? Потому что, если я правильно понимаю регламент, победитель может быть только один.

— Сначала мы вместе разбиваем Угрюм, — отрезал новгородец. — Потом решаем между собой. Пусть победит достойнейший. Главное, чтобы выскочки Платонова проиграли. Они нас унизили прилюдно, а завтра половина Содружества будет смотреть трансляцию. Если Угрюм возьмёт и групповой зачёт, послезавтра каждый из нас будет искать новую работу.

В комнате повисла тишина. Казанский наставник разжал челюсти и медленно кивнул:

— За вчерашнее мои ребята любому из угрюмцев глотку перегрызут только так. Мы в деле.

— Астрахань тоже, — следующий наставник сказал это тихо, почти нехотя, но всё же сказал. Он просто боялся остаться единственным, кто не присоединился

Рязанский наставник скривился:

— А что получим мы? Мои ребята жертвуют местом в зачёте, чтобы ваши четыре команды потом делили кубок. Как-то, знаете ли, односторонне выходит.

— Политические дивиденды и благодарность, — новгородец позволил себе тонкую усмешку. — Ректоры запомнят тех, кто помог спустить Платонова на землю. Это дороже любого кубка.

— Дивиденды, — повторил рязанец с саркастичной ухмылкой. — Ну ладно, посмотрим, какие у вас дивиденды, когда дело дойдёт до дела. Мы в деле. Мне самому хочется посмотреть, как эти молокососы кровью умоются.

Тверской наставник, молчавший всё это время, произнёс коротко:

— Мы участвуем, но не дай Бог план не сработает!..

Так был заключён союз шести эгоистов, каждый из которых согласился по собственным причинам.

Новгородец разлил воду по стаканам, и все шестеро выпили. Со стороны это выглядело как скреплённый договор. На деле каждый из шестерых уже прикидывал, в какой момент этот договор станет ему невыгоден.

Казанцы ударили первыми. Огненный залп, мощный и широкий, прожёг дорожку в палой листве и ударил по позиции угрюмцев. Воскобойников стремительно выбросил ледяной щит, принявший основную нагрузку, осколки льда и пара полетели в стороны. Рязанцы ударили следом, осторожнее, с попытками зайти с тыла.

Огонь ещё рвал верхушки ёлок, когда Одинцов скомандовал отход в подлесок. Год назад Павел полез бы в лобовую атаку, потому что Одинцовы не отступают. Сейчас он принял единственно верное решение за долю секунды: в густом ельнике, среди завалов и орешника, двенадцать магов мешали друг другу больше, чем противнику. Они перекроют друг другу секторы, зацепятся за корни и запутаются в низких ветвях. Шестёрка, привыкшая работать в тесноте, превратит эту же чащу в своё преимущество.

Пелагея на мгновение растерялась, потому что команда звучала как отступление, а отступать от противника, который вдвое сильнее числом, означало подставить спину. Потом она поняла замысел.

Группа бросилась в самую чащу, прикрывая себя, а затем Кузнецов и Воронов ударили комбинированным заклинанием: воздушная волна Воронова разогнала пламя Кузнецова вдоль казанского фланга, превращая точечный удар в огненную стену, которая заставила казанцев рассыпаться, ломая строй. Воскобойников в ту же секунду поднял ледяную стену между двумя вражескими группами, отрезав рязанцев от казанцев. Стена была невысокой, не больше двух метров, матовой и не самой прочной, но в условиях леса, где каждая секунда на счету, даже такая преграда ломала координацию.

Пелагея дождалась своего момента. Четыре Трухляка, которых команда обошла ранее, по-прежнему бродили в двухстах метрах к северу. Троекурова сосредоточилась, нащупывая тусклые огоньки некротической энергии, заменявшие этим тварям разум, и «подтолкнула» их в нужном направлении. Чудовища, повинуясь импульсу, повернули и двинулись к рязанскому флангу. Те, и без того колебавшиеся и державшиеся позади казанцев, увидели четырёх Трухляков, бросившихся из-за деревьев, и были вынуждены развернуться для защиты.

Вражеский план рассыпался на глазах.

Казанцы остались одни. Шестеро на шестерых, в лесу, без поддержки. Угрюмцы замедлили бегство. Воскобойников перестроил команду и ударил. Стычка длилась меньше минуты. Кузнецов пробил защиту казанского гидроманта точным огненным копьём, артефакт-амортизатор вспыхнул, фиксируя поражение. Воронов сбил второго воздушным ударом, швырнув его спиной в ствол ели. Артефакт снова сработал. Оба казанца остались живы, травмы были неприятными, но не смертельными, а главное, из зачёта они выбыли. Остальные четверо магов, увидев, как двоих товарищей выбили за секунды, попятились. Угрюмцы прорвались через образовавшуюся брешь и скрылись в чаще, оставив за собой растерянных противников и увязших в бою с Трухляками рязанцев.

Потеряли они на этом перехвате минут пятнадцать и немного энергии. Все шестеро оставались на ногах.

Я стоял на балконе для ВИП-гостей и наблюдал за событиями на маговизоре, закреплённом на перилах. Сенсоры, развешенные над лесом, передавали полную картинку со звуком, и я мог переключаться между ними касанием пальца. На одной проекции шестеро моих учеников уходили в подлесок от преследования. На другой три метки отрядов тянулись к центру разными маршрутами, и по их сближающимся траекториям было понятно, что к контрольной точке они намеревались прибыть одновременно. На третьей астраханцы барахтались в грязевой ловушке, и чей-то срывающийся голос матерился так затейливо, что даже Федот, стоявший у меня за спиной, приподнял бровь.

Заговор был очевиден. Казань и Рязань стартовали рядом с Угрюмом и развернулись им наперерез вместо того, чтобы идти к центру. Четыре оставшиеся команды шли нормальным маршрутом. По ним я пока что не получил живого подтверждения участия в сговоре, но чутьё подсказывало, что на контрольной точке эти отряды вовсе не бросятся друг друга лупить заклинаниями, а начнут работать сообща.

Я чувствовал, как на лице начинают играть желваки. Шесть на одного. Шесть наставников сговорились затравить моих учеников стаей, как волки травят оленя. Это вызывало знакомую ярость, холодную и тяжёлую, и я позволил ей подняться ровно настолько, чтобы ощутить её вес, после чего загнал обратно.

Вмешиваться я не собирался. Если мои ученики не справятся сами, значит, я их плохо научил. Если справятся, это будет лучшим экзаменом, чем любая полоса препятствий, которую я мог бы для них придумать. Настоящая война никогда не бывает честной. Я бы предпочёл, чтобы они усвоили этот урок здесь, в лесу, под присмотром наблюдателей, а не на поле боя, где за ошибку платят жизнью.

Голицын, сидевший в своей ложе по левую руку от балкона, тоже смотрел на маговизор. Его команда, вероятно, тоже участвовала в заговоре, и по тому, как нахмурился князь, было ясно, что он это понял. Дмитрий не любил подобных фокусов. Он повернулся ко мне, но ничего не сказал, лишь сцепил пальцы.

Посадник наблюдал за проекцией с выражением человека, оценивающего ставки на скачках. Холодный интерес, ни грана сочувствия ни к одной из сторон. Для него это был тест, своего рода инвестиционный аудит. Его деньги и политический капитал вложены в Угрюм, и сейчас он смотрел, оправдывает ли актив доверие. Если мои ученики проломятся через ловушку шести команд, Посадник получит подтверждение, что ставка была верной. Если не проломятся, разговор в понедельник с новгородским ректором пойдёт совсем иначе.

Галактион Старицкий, стоявший у края балкона, покраснел от злости.

— Они сговорились, — произнёс он вполголоса. — Это подрывает весь турнир. Я должен остановить состязание.

— Не надо, — ответил я, не отрывая взгляда от скрижали. — Пусть работают.

Старицкий посмотрел на меня так, словно ослышался.

— Как «не надо»⁈ — он повернулся ко мне всем корпусом.

— Это лучший экзамен, который мы им могли бы устроить. Такого я бы сам не придумал. Если мои через это пройдут, завтра ты сможешь реформировать любую академию в Содружестве и ни один ректор не пикнет. А если остановишь зачёт сейчас, они скажут, что Угрюм победил только потому, что судья вмешался.

Угрюмцы прошли оставшийся участок маршрута быстро. Полетаев вёл через ловушки, обходя каждую. Троекурова чувствовала Бездушных заранее и прокладывала маршрут мимо скоплений тварей, притупляя их внимание лёгкими некротическими импульсами, от которых Трухляки на несколько минут теряли ориентацию и замирали. Команда шла тихо и ровно, без потерь.

На развилке маршрут раздваивался. Правая тропа вела коротким путём через низину с высокой концентрацией Бездушных. Левая огибала низину длинной дугой, безопасной, но медленной.

— Короткий путь, — Воскобойников кивнул вправо. — Мы сильны, пройдём. Каждая минута на счету.

— Я за короткий, — поддержал Воронов, вытирая пот со лба рукавом.

— Я тоже, — Кузнецов нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

Полетаев присел на корточки и молча изучал землю. Потом поднял голову и указал на борозды во влажной грязи.

— Здесь кто-то уже прошёл. Недавно. Пошли коротким, и вон там, видите, кровь на листьях. Пришли с раненым. Явно подняли такой шум, что согнали Бездушных в кучу.

— Я чувствую, — подтвердила Пелагея, закрыв глаза на секунду. — Много Трухляков и что-то крупнее. Возможно, Стрига.

Повисла пауза. Стрига была тварью другого порядка: быстрая и живучая, но главную проблему составляли зачатки тактического мышления. Встреча со Стригой на маршруте, забитом другими Бездушными, грозила серьёзными потерями и задержкой.

— Есть третий вариант, — негромко произнёс Полетаев и указал рукой вниз по склону. — Овраг. Все его проигнорировали из-за крутых стенок и заболоченного дна. Просто так он непроходим, но пиромант и криомант… — он посмотрел на Кузнецова и Воскобойников.

Андрей оценил овраг прищуренным взглядом. Покатые стенки, поросшие ольховником, на дне мутная вода по щиколотку. Скверно, но не смертельно.

— Слушаем Димку, — сказал Одинцов. — Он видит то, чего мы не видим.

Воскобойников помедлил секунду, взвешивая «за» и «против». Потом кивнул.

— Идём через овраг.

Кузнецов укрепил стенки точечными прожигами, спёкшими рыхлую глину в плотный грунт. Одинцов заморозил заболоченное дно, создав ледяную дорожку, по которой команда прошла, не замочив сапог. Через семь минут они вышли на другую сторону, срезав изрядный кусок маршрута. Позади, в низине, до них донеслись крики и треск заклинаний: кто-то из команд столкнулся с группой Трухляков.

Контрольная точка представляла собой поляну диаметром метров в тридцать, окружённую старыми соснами. В центре на каменном постаменте стоял артефакт-маяк: кристаллическая сфера размером с кулак, закреплённая в металлическом ложе. Для активации требовалось приложить руку и влить магическую энергию.

На поляне находились четыре команды: Новгород, Москва, Тверь и потрёпанная измазанная в грязи Астрахань. Двадцать четыре мага, занявшие позиции по периметру, контролировали подходы. Многие выглядели скверно. Тверичане, ломившиеся через лес напролом, несли на себе следы встреч с ловушками и Бездушными: прожжённые рукава, перевязанные предплечья. Астраханцы, измазанные по пояс, жались в кучу, и один из их бойцов, бледный парень с трясущимися руками, сидел на земле. Маяк всё ещё не был активирован.

Угрюмцы залегли за грядой поваленных сосен в пятидесяти метрах от поляны. Воскобойников оценил обстановку и присвистнул.

— Два, едрить их, десятка. И маяк не горит.

— Ждут, — сказал Полетаев. — Ждут, пока подтянутся рязанцы и казанцы.

Кузнецов дёрнулся вперёд.

— Пока они стоят, можно ударить! Мы быстрее, мы…

— Нас шестеро против двадцати на укреплённой позиции, — негромко перебил Одинцов. — Мы хороши, Федя, но мы не боги. Погоди.

Воскобойников покачал головой.

— Павел прав. Ждём.

Полетаев чуть прищурился, наблюдая за тем, как капитаны четырёх команд стояли у маяка и о чём-то переговаривались, размахивая руками.

— Они не активировали маяк, — произнёс он задумчиво. — Каждый хочет победу себе. Готов поспорить: если дать им немного времени, они пересрутся, ведь кто именно нажмёт, тот и победит.

Троекурова посмотрела на него укоризненно.

— Общение с Ильёй дурно на тебя влияет.

Полетаев смущённо заёрзал, зато Воронов растянул улыбку до ушей.

Одинцов хмыкнул и кивнул:

— Верно говоришь. Каждая минута ожидания — трещина в их союзе. Давайте им поможем. Пелагея, сможешь позвать к ним гостей?..

Некромантка закрыла глаза, вслушиваясь в лес и неуверенно кивнула. Бездушные были повсюду. Трухляки бродили группами по два-три, привлечённые шумом, который подняли команды, продираясь через чащу. Троекурова начала работать: осторожно, точно, нащупывая тусклые искры некротической энергии в черепах тварей и направляя их к поляне. Волна за волной. Несколько Трухляков с одной стороны — обороняющиеся встретили их заклинаниями, потратили энергию, успокоились. Потом напряжённая тишина, потом ещё несколько с другой. Не массированная атака, а изматывающие набеги, которые заставляли обороняющихся разворачиваться, тратить энергию, нервничать, раздёргивая внимание.

Среди астраханцев паника усилилась. Тот самый бледный парень вскочил на ноги, увидев Трухляка, вылезающего из кустов в трёх шагах от себя, и заорал, шарахнувшись к центру поляны. Его товарищи бросились успокаивать, потратив на это и время, и нервы.

Пока обороняющиеся отбивались от тварей, из леса прилетал воздушный клинок Воронова, бивший по периметру и тут же растворявшийся в кронах. С противоположной стороны сухо трещал разряд Одинцова. Попасть в кого-то было бы хорошо, но не в этом заключалась цель. Главное заставить двадцать четыре мага держать круговую оборону, не зная, откуда ударят в следующий раз, люди или Бездушные. Каждый разворот на ложную атаку стоил сил и секунд. Каждая волна Трухляков отъедала кусок магического резерва. Каждый вскрик астраханца подтачивал нервы остальных.

На трибуне через проекцию на скрижали было видно всё. Зрители, привыкшие к неспешным академическим упражнениям, молча наблюдали за тем, как шестеро учеников Угрюма манипулировали поляной, на которой сгрудились два десятка магов. Один из ректоров, старый боевой маг с седыми висками, подался вперёд и произнёс негромко, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Они дерутся как отряд наёмников, а не студенты.

Его коллега, сидевший рядом, ответил с растерянностью в голосе:

— Им по семнадцать-восемнадцать…

Повисла долгая пауза.

— Говорят, они воевали, — тихо добавил кто-то сзади. — Вместе.

Голицын повернулся к Разумовской. Княгиня сидела с веером в руке, сложенным и неподвижным, и не отрываясь смотрела на маговизор.

— Вот поэтому я освободил свой календарь на сегодня, Варвара Алексеевна, — произнёс Голицын. — Это стоило увидеть.

Разумовская чуть наклонила голову.

— О да, Дмитрий Валерьянович. Я давно говорила ректору нашей академии, что пора менять подход к обучению. Теперь пусть только попробует поспорить.

На лице Мамлеева, сидевшего двумя рядами ниже, застыло кислое выражение. Долгоруков топил печаль в шампанском, методично опустошая бокал за бокалом.

Меж тем, на контрольной точке союз трещал по швам. Капитан новгородской команды, тот самый, что утром насмехался над Пелагеей, шагнул к маяку.

— Хватит ждать, — бросил он. — Так никаких резервов не хватит! Пять минут выдержим.

Капитан москвичей перехватил его за плечо.

— И победить, конечно, должна твоя команда? Ага, разбежался!

Новгородец стряхнул его руку.

— Мы первыми дошли до точки. Мы и активируем.

— Уговор был иным, — огрызнулся москвич. — Золото вам не достанется!

Астраханский капитан, пытавшийся одновременно контролировать своего перепуганного бойца и следить за лесом, откуда продолжали лететь заклинания, не выдержал:

— Я вообще не понимаю, зачем мы тут ждём! Они засели в лесу и сюда не сунутся. Давайте каждый за себя, как обсуждали. Кто победит, тот и молодец.

Тверской капитан молчал, но его команда нервничала: с каждой волной Бездушных их фланг, самый потрёпанный ещё с маршрута, слабел.

В этот момент Пелагея, лежавшая за поваленной сосной, открыла глаза и повернулась к Воскобойникову.

— Стрига, — сказала она тихо. — Бежит на шум. Большая. Я смогу перехватить контроль, но ненадолго. Секунд 60–90, не больше.

Воскобойников посмотрел на неё, потом на поляну, потом снова на неё. Его зрачки сузились.

— Вот как поступим…

Рязанская команда, потрёпанная и опоздавшая, вышла из леса с юга. Четверо, без двоих, которых потеряли на загоне. Капитан отряда остановился на краю поляны, тяжело дыша, и несколько секунд смотрел на то, что открылось перед ним. Бездушные ломились из зарослей. Из леса летели непонятно чьи заклинания. Четыре капитана у маяка орали друг на друга, размахивая руками.

Тверской фланг, самый потрёпанный, еле держался: двое магов стояли спина к спине, отбиваясь от Трухляка, третий перевязывал обожжённую руку товарищу.

Лидер, чьи обещанные «дивиденды» обесценились с каждой прошедшей секундой, принял решение мгновенно. Вместо того чтобы присоединиться к обороне, рязанцы ударили в спину тверичанам.

Первый же маг рухнул на спину, защищённый от магии, но выведенный из строя артефактом. И в этот момент единогласие между отрядами на поляне распалось, как карточный домик. Из леса выбежала Стрига, сметая тонкую ольху. Массивная тварь, когда-то бывшая медведем, покрытая хитиновыми пластинами, с волочащимися по земле щупальцами. Пелагея вцепилась в её сознание, удерживая на расстоянии от своих, но Стрига рвалась к живым, и некромантка чувствовала, как контроль ускользает из пальцев.

Астраханцы побежали. Капитан пытался остановить своих, но тот самый перепуганный боец рванул в лес, голося во всю глотку и высоко задирая колени на бегу, а за ним, один за другим, остальные. Паника оказалась заразнее чумы.

Московский капитан использовал хаос. Он метнулся к маяку и активировал его. Кристаллическая сфера вспыхнула синим, и на табло побежал обратный отсчёт: пять минут.

Новгородский капитан увидел вспышку, развернулся и заорал:

— Ах ты ж паскуда!

Новгородцы и москвичи сцепились прямо на поляне, рядом с маяком, и заклинания засвистели во все стороны. Тверичане, зажатые между рязанцами и ломящейся Стригой, начали отступать. Поляна превратилась в месиво, в котором каждый дрался за себя.

Воскобойников поднялся из-за укрытия.

— Вот теперь пора. Погнали!

Шестеро угрюмцев ударили единым кулаком. Кузнецов выбросил огненную завесу, отрезавшую новгородцев и москвичей от маяка: стена пламени в три метра высотой, жаркая и плотная, перекрыла подход с запада. Воскобойников заморозил землю вокруг маяка, превратив подступы в каток, на котором обороняющиеся скользили и падали. Подбежавший Полетаев деактивировал чужой маяк коротким выбросом энергии, сбившим настройку кристалла. Синяя вспышка погасла. Дмитрий шагнул к постаменту и приложил ладонь к маяку. Кристалл вспыхнул зелёным. Отсчёт пошёл заново.

Ни один не проверил Пелагею. Ни один не крикнул «ты справишься?» или «тебе помочь?». Они просто повернулись к твари спиной и пошли делать своё дело, потому что доверяли ей безоговорочно.

Троекурова в этот момент стояла на краю поляны и удерживала внимание Стриги на магах противников. Некротическая нить, связывавшая волю Пелагеи с рудиментарным сознанием твари, вибрировала и истончалась с каждой секундой. Чужое сознание, горячее и склизкое, билось в её хватке. Контролировать Трухляков было легко: тусклые огоньки, почти лишённые воли, послушные, как угольки в костре.

Стрига представляло собой нечто иное. Её сознание билось, выворачивалось, скользило сквозь пальцы, и удерживать его было всё равно что сжимать мокрую рыбу голыми руками. Пелагея чувствовала, как по вискам скатываются капли пота, как дрожат пальцы, как перед глазами плывут тёмные пятна.

На поляне Стрига делала ровно то, чего хотела Пелагея: ломилась через строй магов, и все участники, забыв про маяк, забыв друг про друга, лупили в тварь всем, что имели.

Некромантка удерживала тварь на дистанции, давая команде окно для захвата маяка. Стрига дёрнулась с такой силой, что Пелагею качнуло вперёд. Волна чужой злобы прокатилась по нити и хлестнула Пелагею по сознанию. Девушка вцепилась в контроль, как вцепляются в канат над пропастью, и удержала. Она осталась стоять, потому что если бы она упала, то упали бы все. В ушах гудело. Во рту стоял привкус крови, потому что она прокусила губу и не заметила.

Она знала эту боль. Она жила с ней с двенадцати лет, с того дня, когда впервые почувствовала мёртвую крысу под полом кухни. Не увидела и не унюхала, а именно почувствовала: тусклое пятно угасшей жизни, холодное и неподвижное. Она тогда сказала об этом маме, и та нашла трупик именно там. После чего посмотрела на дочь долгим, непонятным взглядом и ничего не сказала. А через неделю заезжий маг определил её дар и написал в заключении: «Некромантия. Развивать не рекомендую».

Эти слова определили следующие пять лет её жизни. Тётка перестала оставлять с Пелагеей своих детей. Соседский мальчишка Стёпка, сын боярина, чьё поместье граничило землёй с их собственным, и с которым они до этого вместе лазили по деревьям, сказал ей при всех, скорчив гримасу: «Мамка говорит, ты мертвечину чуешь». Пелагея ушла домой и просидела весь вечер у окна, не зажигая света. В тот день она поняла, что боль душевная порой гораздо тяжелее боли физической.

Однако именно Угрюм дал ей нечто, позволяющее сейчас стоять, упираясь пятками в землю, и держать грозную тварь.

Право быть собой.

На трибунах стояла оглушительная тишина, длившаяся несколько секунд. Зрители видели через сенсоры весь путь угрюмцев: координированную атаку двух команд, прорыв через лес, тактическое ожидание у поляны, и вот теперь прорыв через свалку двух десятков магов, грызущихся между собой. Шестеро пробились через всё это и теперь стояли у маяка.

Тишина распалась на лоскуты. Кто-то захлопал на левой трибуне, и аплодисменты покатились волной, набирая силу.

На поляне оставшиеся команды могли попытаться отбить маяк. Теоретически. Москвичи и новгородцы грызлись насмерть. Тверичане, потрёпанные рязанцами и Бездушными, отступили к краю поляны и дальше не двигались. Двое рязанцев, потерявшие ещё одного бойца, сидели в кустах и зализывали раны. Астраханцы разбежались по лесу.

В этом хаосе никто не атаковал угрюмцев целенаправленно, но шальные заклинания летели во все стороны, и часть из них доставалась шестёрке у маяка. Ледяной осколок от чьей-то промахнувшейся атаки чиркнул Кузнецова по барьеру. Воздушный серп, предназначавшийся москвичу, ушёл мимо цели и ударил в щит Воскобойникова. Одинцов перехватил молнию, которую новгородец запустил по московскому капитану и которая срикошетила от его защиты в сторону маяка.

Угрюмцы стояли, спина к спине, вокруг зелёного огня. Молодые маги в боевом построении выглядели собранными, с бесстрастными глазами людей, для которых этот хаос был рабочей обстановкой. Они гасили то, что прилетало, и не лезли в чужую драку. Вокруг них два десятка магов из разных команд колотили друг друга, забыв и про маяк, и про Угрюм, и про всё на свете, кроме ближайшего противника, который только что ударил тебя в спину.

Новгородский капитан попытался взять эту вакханалию под контроль. Он отступил от свалки на два шага, набрал воздуха в лёгкие и заорал, перекрикивая грохот:

— Маяк! Все на маяк, потом разберёмся!

Его не услышали. Заклинания чертили поляну из стороны в сторону. Новгородец набрал воздуха снова, шагнул вперёд, широко раскинув руки, словно собирался обнять всю поляну, и в этот момент земляной снаряд, пущенный неизвестно кем и неизвестно в кого, ударил его в бок. Капитана подбросило, крутануло в воздухе и швырнуло наземь. Артефакт-амортизатор вспыхнул, смягчая удар. Новгородец остался лежать, хватая ртом воздух. Единственный человек, пытавшийся собрать толпу в кулак, выбыл из игры по чистой случайности, и вместе с ним пропал последний шанс перехватить артефакт.

Пять минут тянулись долго. Несколько раз из леса выходили Трухляки, привлечённые шумом. Стрига, наконец, пала под совместными залпами полдюжины различных магов.

Маяк мигнул зелёным в последний раз и загорелся ровным светом.

Пять минут истекли.