Император Пограничья 23

Глава 10

Я откинулся в кресле и несколько секунд разглядывал обоих.

Боярин Воскобойников Мирон Никонович, координатор Земледельческого приказа, бывший казанский помещик, двадцать лет экспериментировавший с агрономией и добивавшийся урожайности на треть выше, чем у соседей. Человек, продавший всё и поставивший на меня, потому что поверил в мои обещания.

Боярин Морозов Никита Дмитриевич, криомант ранга Магистра, костромской боярин, двадцать лет управлявший тремя сёлами и речной пристанью. Продал свои земли, вложил капитал в мои облигации и перевёз сюда семью.

Оба работали в Земледельческом приказе. И оба пришли ко мне с предупреждением, а не с жалобой.

Я указал на кресла повторно, потому что Морозов по-прежнему стоял.

— Садитесь, Никита Дмитриевич. Разговор будет длинным.

Тот вздохнул, присаживаясь, и положил на колени увесистую кожаную папку. Воскобойников достал из внутреннего кармана блокнот, потрёпанный и исписанный мелким почерком.

— Прежде чем мы перейдём к сути, — произнёс я, — расскажите, что вы сделали за этот год. Оба. Коротко, по существу.

Заявление было серьёзным, и я не собирался отмахиваться от людей, которые доказали свою компетентность делом. Однако, прежде чем выслушивать предупреждения о будущем, я хотел понять, как обстоят дела с настоящим. Больше года назад я поставил обоим конкретную задачу — масштабировать агротехнологии Угрюма на всё княжество. Если человек приходит говорить, что мой план ведёт к катастрофе, я для начала хочу знать, справился ли он с тем, что ему уже поручено.

Воскобойников раскрыл блокнот и привычным жестом пригладил редеющие волосы.

— Начал с инвентаризации, Ваша Светлость. Мы с людьми объехали всё Владимирское княжество и составили полную картину: сколько пахотной земли, какие почвы, какие культуры сеют и чем пашут. Разбили территорию на агроклиматические зоны, нанесли всё на карты. Скажу честно — цифры отрезвляющие. В одном уезде чернозём, в соседнем суглинок, а обрабатывают оба совершенно одинаково, потому что никто ни разу за десятилетия не задумался, что подход должен отличаться.

Боярин откашлялся, перелистнул страницу блокнота и продолжил:

— После инвентаризации организовал пилотные площадки под Владимиром. Доставили туда первые партии артефактных плугов Арсеньева и алхимических концентратов Зарецкого для обработки семян. Два урожая уже собраны и задокументированы. Результаты такие: на тестовых участках урожайность выросла на сорок-пятьдесят процентов по сравнению с контрольными, где крестьяне продолжают работать по старинке. Все данные я передал Ягужинской в Информационный приказ — полагаю, ей будет с чем работать. Цифры достаточно убедительные, чтобы не нуждаться в приукрашивании.

Я удовлетворённо кивнул. Такие данные пригодятся, чтобы продвинуть реформы в сельском хозяйстве.

— Главное узкое место, — Воскобойников нахмурился и побарабанил пальцами по подлокотнику, — это производство. Артефактные плуги, жатки и сеялки Арсеньева — штучная работа мастерских Угрюма и Владимира. Максим Андреевич и его ребята физически не успевают растиражировать их на сотни хозяйств. Нужны либо дополнительные мастера-артефакторы, либо упрощённые модели для серийного выпуска. Здесь, полагаю, может помочь производственная база нового Бастиона в Гавриловом Посаде.

— Может, — подтвердил я. — Обсудим это подробнее после. Продолжайте.

— Наладил поставки алхимических концентратов в десяток деревень. Запустил программу Реликтового улучшения почв на нескольких сотнях гектаров вокруг Владимира. Результаты впечатляющие, однако масштабирование опять же упирается в дефицит готовой алхимии. Зарецкий варит быстрее, чем раньше, но спрос растёт ещё быстрее. И здесь тоже выручит Бастион, если алхимическое крыло выйдет на полную мощность.

Мирон чуть понизил голос и качнул головой:

— С эликсирами выносливости для работников в страду пока сложнее. Крестьяне, Ваша Светлость, массово отказываются их принимать. Видят в этом дьявольское зелье, чёрную ворожбу, угрозу для души и тела. Один староста мне прямо сказал: «Лучше помру от усталости, чем выпью бесовское варево, а потом дети с хвостами родятся». Я начал возить упрямцев на показательные площадки, где наши работники пьют эликсир прямо при них и потом шесть часов пашут за троих. Помогает, но медленно.

— Терпение, — сказал я. — Суеверие столетиями росло, за месяц не выкорчуешь.

— Понимаю. Параллельно нанял по своему казанскому опыту десяток агрономов из Европы и Содружества. Сформировал группу разъездных специалистов, которые объезжают деревни и учат крестьян базовым приёмам: севооборот, правильная глубина заделки семян, чередование культур. Это даёт прирост урожайности без всякой магии, просто за счёт знаний, которых у мужиков отродясь не было. Ну и выстроил несколько казённых элеваторов вокруг Владимира для хранения зерна.

Я мысленно отметил, что эти же элеваторы пригодятся для сбора продналога, когда реформа выйдет на следующий этап. Воскобойников об этом не знал, но выстроил именно то, что нужно.

Боярин замолчал, давая понять, что закончил. Я перевёл взгляд на Морозова.

— Никита Дмитриевич, ваша очередь.

Криомант заговорил без предисловий, сцепив пальцы на колене.

— Лично объехал больше восьмидесяти деревень во Владимирском княжестве. Составил подробную карту: где какая земля, кто из помещиков реально ведёт хозяйство, а кто просто стрижёт ренту и проматывает её в столице. Где есть мельницы, склады, переработка, а где голое поле и бурьян.

Морозов потёр подбородок, и я заметил, как на мгновение его зелёные глаза потемнели.

— Разброс, Ваша Светлость, чудовищный. В одном уезде помещик держит толкового агронома на зарплате, закупает удобрения, построил зернохранилище и собственную мельницу, использует многополье. Урожайность такая, что мне в Костроме и не снилась. В соседнем средневековье — чуть ли не подсечно-огневое земледелие. Земля истощена до камня, крестьяне сеют тем же способом, что и их прадеды. Разница в урожайности между этими хозяйствами, что очевидно, в разы.

Мне оставалось лишь тяжело вздохнуть.

— Главная проблема, — продолжил он, — знания. Информация между деревнями не распространяется. Крестьянин из деревни Малые Пичуги не знает, что в тридцати вёрстах крестьянин из Большого Днища собирает вдвое больше с той же земли, потому что чередует рожь с клевером. Помещики, которые этим занимаются, являются живыми носителями агрокультуры, но их опыт замкнут внутри их хозяйств.

Боярин раскрыл свою папку и вытащил несколько листов с аккуратными таблицами.

— Я сформировал при Земледельческом приказе группу из десятка толковых управляющих. Бывшие помещичьи, оставшиеся без работы после конфискаций у коррупционеров. Люди с опытом, знающие и землю, и крестьян. Пока используем их на показательных дворах и при объездах, но они способны на большее. Также организовал на базе нескольких крупных помещичьих хозяйств показательные дворы — приглашаю крестьян из окрестных деревень, показываю разницу между правильным и неправильным хозяйствованием. Скептиков хватает, но те, кто приехал и посмотрел своими глазами, уезжают задумчивыми.

Боярин перевернул лист и продолжил:

— Веду реестр помещичьей инфраструктуры и…

— Зачем? — перебил его я, хотя уже начинал понимать.

Собеседник посмотрел мне в глаза.

— Затем, Ваша Светлость, что именно это привело нас сюда. Позвольте Мирон Никонович изложит суть.

Я кивнул.

— К делу.

Морозов достал из папки ещё несколько листов и разложил их на краю моего стола, развернув ко мне. Воскобойников придвинулся ближе, чтобы видеть цифры.

— Вот аналитическая записка, которую я готовил последние два месяца, — Морозов провёл пальцем по левой колонке. — Здесь урожайность крупных помещичьих хозяйств Владимира за последние десять лет. А здесь, — палец сместился вправо, — урожайность мелких крестьянских наделов по соседству. Разница видна невооружённым глазом. В среднем от двух до четырёх раз.

Я изучил цифры. Они были безжалостны.

— Причины?..

Морозов кивнул в сторону Воскобойникова.

— Мирон Никонович разбирается в этом лучше меня.

— Четыре причины, Ваша Светлость, — Воскобойников заговорил увереннее, ступив на знакомую почву. — Первую я уже называл: наука. Именно помещики нанимают агрономов на постоянной основе, закупают удобрения и самые жизнеспособные дорогие семена, проводят опыты с культурами. Одинокий крестьянский двор не может себе этого позволить. Для хозяйства в пятьсот гектаров это посильные траты, для надела в пять — неподъёмные.

Воскобойников загнул палец.

— Вторая. Инфраструктура. Крупные помещичьи хозяйства — это зачастую цельные комплексы, охватывающие весь цикл от сбора урожая до производства готовой продукции. Мельницы, элеваторы, маслобойни, колбасные цеха, сахарные и винокуренные заводы. Весь этот пищепром стоит на помещичьих землях и строился на помещичьи деньги. Ни один крестьянский двор нужных сумм не соберёт.

Второй палец.

— Третья. Страховка от голода. В неурожайные годы именно помещичьи склады кормили крестьян. Мужик не способен создать запас на чёрный день, у него нет ни складских помещений, ни излишков. Помещик хранит зерно на два-три года вперёд, а крестьянин живёт от урожая до урожая.

Третий палец. Собеседник помедлил, подбирая слова.

— Четвёртая, и самая важная. Техника. Вся сельскохозяйственная техника сосредоточена в руках крупных хозяйств. Артефактные плуги Арсеньева — лучший тому пример.

Боярин наклонился вперёд, подавшись грузным телом к столу.

— Один артефактный плуг увеличивает производительность втрое и берёт на себя семьдесят процентов нагрузки. На пятидесяти гектарах помещичьей пашни он окупается за один сезон. А теперь представьте крестьянина с пятью гектарами. Даже если бы он мог купить такой плуг, а стоит он как хороший зачарованный меч, — тот простаивал бы девяносто процентов времени. Покупать мельницу, чтобы молоть зерно для одной семьи, бессмысленно. Покупать артефактный плуг для пяти гектаров — точно так же.

Я молчал, давая ему договорить.

— Жадность тут ни при чём, Ваша Светлость. Чистая экономика. Помещик приобретает один плуг и обрабатывает им землю для десятков дворов. Арсеньев физически не способен выпустить столько плугов, чтобы обеспечить каждый двор, да и Сумеречной стали с магическими кристаллами на это не хватит. Производственная база не масштабируется за год-два. Если раздробить крупное хозяйство на мелкие наделы, плуг не достанется никому — потому что ни один отдельный двор не сможет ни купить его, ни окупить.

Воскобойников выпрямился и потёр переносицу.

— Буду говорить прямо. Когда я увидел еженедельные репортажи «Содружества-24» о пилотных деревнях с арендными договорами, я понял, куда движется дело. Если крестьян переводят на аренду и дают право самим продавать урожай, рано или поздно им дадут и землю. Такие репортажи не снимают ради одного эксперимента, значит, готовится что-то масштабное. Мы с Никитой Дмитриевичем сели и посчитали, что произойдёт, если землю целиком раздробить на мелкие наделы. Ответ перед вами, — он кивнул на разложенные таблицы. — Уровень агрокультуры рухнет, и через два года цифры из правой колонки станут нормой по всему княжеству, а при неурожае погибнут люди.

Повисла тишина. Я смотрел на таблицы, позволяя мыслям выстроиться.

Цифры были честными. Я знал этого человека достаточно хорошо, чтобы быть уверенным: он не станет подгонять данные под вывод. Мирон годами доказывал скептикам, что пятиполье и мелиорация работают лучше трёхполья, и привык оперировать фактами, а не домыслами.

— Идея, — сказал я, — не только в том, чтобы передать землю крестьянам. Дворяне должны приносить реальную пользу державе, а не просто владеть землёй, которую обрабатывают другие. Если не дробить — скажите мне: что мешает помещику и дальше сидеть на земле, собирать ренту и ничего не делать?

Воскобойников и Морозов переглянулись. Вопрос попал в самое яблочко, и оба это понимали.

Морозов подался вперёд и заговорил:

— Позвольте, Ваша Светлость, взглянуть на проблему шире. Не все помещики одинаковы. Я объехал десятки деревень и увидел две совершенно разные категории.

Он раскрыл свою тетрадь.

— Первая, назовём это… «служилое дворянство». Офицеры, чиновники, маги на государственной службе. Земля для них обуза. Они не живут в поместьях, не занимаются хозяйством. Вместо них всем распоряжаются управляющие, которые в большинстве случаев ворюги и бездельники. Урожайность на таких землях самая низкая — порой хуже, чем у соседних крестьян, которые хотя бы заинтересованы в результате.

Никита перевернул страницу.

— Для них ваша реформа, как мы её понимаем, станет подарком. Получают компенсацию живыми деньгами, вкладывают в банк, получают фиксированный доход. Я надеюсь, — боярин посмотрел на меня осторожно, — компенсация предусмотрена?.. — он практически задержал дыхание, опасаясь, что князь совсем потерял разум в погоне за меритократией.

— Предусмотрена, — подтвердил я.

Морозов с заметным облегчением кивнул.

— Тогда эти дворяне ничего не теряют. Их земля спокойно дробится на крестьянские наделы, потому что никакой ценной инфраструктуры там нет. Управляющий-ворюга не построит ни мельницу, ни элеватор.

Он помолчал, и я заметил, как напряглись мышцы на его скулах.

— Вторая категория — земельное дворянство. Те, кто реально живёт на земле и ведёт хозяйство. Таких, по моим подсчётам, не больше четверти от общего числа помещиков во Владимирском княжестве. Зато именно они кормят всех остальных. Их хозяйства представляют собой цельные системы, как я их уже описал, где всё завязано друг на друга. Если раздробить такое хозяйство на мелкие наделы, инфраструктура осиротеет. У крестьян нет ни денег, ни знаний, ни организационного опыта, ни капитала, чтобы воссоздать её заново.

Морозов закрыл тетрадь и посмотрел мне в глаза.

— Вот с этим, Ваша Светлость, мы и пришли. Как быть с теми, кто реально работает на земле?

Воскобойников, молчавший во время речи Морозова, прочистил горло.

— Позвольте, Ваша Светлость, расскажу, как было у меня в Казани. Может, пригодится.

Я жестом велел продолжать.

— В своём поместье я по собственной инициативе перешёл на хуторскую систему. Разделил земли на отдельные участки — по сути, фермы. Каждой семье выделил хутор с домом, хозяйственными постройками и пашней. Крестьяне не отрабатывали барщину на моих полях, и оброк я заменил фиксированной долей, записанной на бумаге. Принципиальное отличие в том, что обычный оброк помещик назначает сам и пересматривает, когда захочет: сегодня треть, завтра половина, а послезавтра ещё и отработка сверху. У меня ставка была закреплена, крестьяне сами решали, что сеять и как хозяйствовать, а всё, что оставалось сверх их доли, реализовывали на свободном рынке без моего разрешения.

Мирон оживился, и по блеску в его глазах я видел, что он говорит о деле, в которое вложил годы своей жизни.

— Система работала, Ваша Светлость. Крестьяне были мотивированы, потому что каждый лишний пуд шёл в их карман, а не в мой амбар. Я сохранял инфраструктуру и оказывал агрономическое сопровождение. Урожайность не падала, наоборот, росла каждый год. Соседи-помещики сначала крутили пальцем у виска, а потом приезжали спрашивать, как я такого добился.

Боярин умолк, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на тоску по утраченному делу. Он продал это поместье, чтобы перевезти семью ко мне. Я это помнил.

— А крестьяне в твоих хуторах были свободны? — спросил я.

Тишина. Воскобойников замер на полуслове, и по лицу его прошла тень.

— Юридически — нет, — ответил он после паузы, глядя мне прямо в глаза. — Они оставались крепостными, привязанными к земле. Могли больше зарабатывать, эффективнее хозяйствовать. Жили лучше соседских, отдавали детей в сельскую школу, что я построил, новые дома ставили… Свободными от этого не стали. Уйти не могли.

Боярин произнёс это без увёрток и попыток смягчить. За одно это его стоило уважать.

Я встал и подошёл к окну. Дождь за стеклом усилился, и косые полосы воды чертили майское небо сизыми штрихами.

— Твоя система работала, Мирон Никонович, — сказал я, перейдя на «ты», чтобы смягчить тон своих будущих слов. — Работала, потому что ты порядочный человек, который заботился о своих крестьянах. Ты давал им зарабатывать, держал справедливую долю, нанимал агронома. А теперь представь, что твой сосед берёт ту же хуторскую модель и задирает долю до половины. Или до двух третей. Крестьянин привязан к земле, деваться ему некуда. Жаловаться некому. Что тогда?

Боярин молчал. Морозов сидел неподвижно, уперев взгляд в пол.

Я обернулся и продолжил:

— Мне нужна система, которая работает повсеместно, независимо от того, попался крестьянину хороший барин или сволочь. Ваш опыт ценен, ваши цифры убедительны, ваши предупреждения справедливы. Давайте думать вместе.

Я вернулся к столу и сел. Несколько секунд собирал мысли, выстраивая конструкцию из того, что услышал.

— Первое, — произнёс я. — Крестьяне освобождаются везде, без исключений. Юридическая свобода безусловна, и это не предмет торга.

Оба боярина кивнули. Никто из них и не пытался оспаривать этот пункт. Они пришли не защищать крепостное право, а защищать урожайность.

— Второе. Служилое дворянство по классификации Никиты Дмитриевича — помещики, которые не живут на земле и не занимаются хозяйством. Их земля дробится на индивидуальные крестьянские наделы по основному плану реформы. Крестьянин получает участок в собственность, платит продналог государству. Помещик получает компенсацию деньгами. Пусть инвестирует, вкладывает в промышленность или закатывает в бочки — дело его. Здесь я вижу согласие.

— Полное, — подтвердил Морозов.

— Третье, — я замедлил речь, потому что эту мысль формулировал впервые. — Земельное дворянство. Помещики, которые реально ведут своё хозяйство, имея обученный персонал, технику и оснащение. Раздробить такое хозяйство — значит уничтожить инфраструктуру. Вы правы, и я готов это учесть.

Воскобойников подался вперёд.

— Крестьянин получает свободу и право уйти, — заговорил он быстро, словно боялся, что мысль ускользнёт. — В любой момент, без выкупа, без разрешения. Уйти, если хочет. Только вот если он хочет остаться на условном «хуторе», потому что там мельница, агроном и нормальная жизнь, он заключает арендный договор с помещиком как свободный человек или идёт к нему в качестве наёмного работника. Продналог будет выплачиваться помещику, а взамен тот сохраняет землю и инфраструктуру, но теряет власть над людьми.

Я посмотрел на Морозова. Криомант медленно кивнул.

— Ставку нельзя отдавать на откуп помещику, — добавил Никита Дмитриевич. — Иначе задерёт до грабительской, и крестьянин…

— Крестьянин свободен, — перебил я. — Если ставка слишком высокая, он уйдёт на собственный надел с подъёмными. Помещик останется с пустыми хуторами и непаханой землёй. Рынок отрегулирует.

Морозов качнул головой.

— В теории — да, Ваша Светлость. А что если на практике помещик владеет единственной мельницей на двадцать вёрст?.. И единственным элеватором. Крестьянин может уйти, но он знает, что на голом наделе без переработки ему придётся возить зерно в тьмутаракань. Многие предпочтут терпеть завышенную ставку, лишь бы не потерять доступ к инфраструктуре.

Аргумент был сильным. Воскобойников тут же подхватил с другого фланга:

— А если казна зафиксирует потолок, рискуем ошибиться в расчёте. Земля разная, хозяйства разные, год на год не приходится. Поставим потолок слишком низко — помещику станет невыгодно содержать агронома и ремонтировать мельницу. Через пару лет инфраструктура сгниёт, и мы получим тот же результат, что при дроблении.

Я откинулся в кресле. Оба были правы, и именно поэтому задача не решалась на бумаге.

— Значит, проверим все три варианта на практике, — сказал я. — В одних пилотных деревнях ставка будет свободной, договорной. В других казна установит потолок. В третьих попробуем фиксированную ставку от доходности земли. Через полгода сравним, где крестьяне живут лучше, где помещики не забросили хозяйство, и где урожайность не просела. Тогда и решим, какую модель масштабировать. Во всех трёх вариантах одно условие остаётся неизменным: крестьянин, решивший уйти с хутора на собственный надел, получает подъёмные. Живые деньги или земельный ваучер, на который можно приобрести участок в другом месте. Сумма та же, что пошла бы на компенсацию помещику за их долю земли. Это гарантия, что свобода ухода — настоящая, а не на бумаге.

Мирон откинулся в кресле. На его лице отразилось сосредоточенное облегчение человека, который принёс трудную проблему и получил ответ, с которым можно работать.

Никита же нахмурился, обдумывая что-то ещё.

— Остаётся вопрос, Ваша Светлость, который вы, как я понял, хотите решить. Допустим, помещик сохранил землю и ведёт хозяйство. Крестьяне свободны, инфраструктура цела. Чем такой помещик отличается от того, кто и раньше сидел на земле и собирал ренту? Формально — ничем. Он по-прежнему владеет, по-прежнему получает доход. В чём его обязанность перед державой?

Я усмехнулся. Боярин задал ровно тот вопрос, над которым я размышлял последние десять минут.

— До сих пор, — произнёс я, — дворяне не платили прямых налогов. Ни земельного, ни подушного. Это сословная привилегия, которая тянется веками, и обоснована она тремя обязательствами: защита крестьян от Бездушных, содержание земли и допуск крестьян к хозяйствованию на ней, а также участие в Боярской думе при князе. В обмен помещик кормится с земли и живёт за счёт крестьянского труда. На практике большинство давно забыло про все три обязательства. Дружины формальные или вообще отсутствуют, земля на откупе у управляющих, а в думе боярин появляется раз в год, чтобы проголосовать за то, что скажет князь. Титул даёт привилегии, а обязательства остались на бумаге.

Я обвёл взглядом обоих.

— Это закончилось. Как я уже сказал, я намерен ввести обязательную государственную или военную службу для всего дворянства. Хочешь носить титул, служи державе. Реально, а не на бумаге.

Бояре переглянулись. По их лицам я видел, что они ждали чего-то подобного, но не в такой формулировке.

— Проблема, — подхватили они, — в том, что если загнать в гарнизоны и Приказы всех без разбору, мы будем вынуждены бросить свои хозяйства. Земли останутся на управляющих, которые разворуют всё за два года. Агрономы уйдут, мельницы сгниют, крестьяне вернутся к допотопным методам. Лучшие хозяйства, которые кормят княжество, развалятся.

Я кивнул.

— Верно. Поэтому для земельного дворянства я предлагаю альтернативную форму службы. Помещик, который реально ведёт хозяйство, впервые в истории начинает платить прямой налог в казну. То, чего дворянское сословие не делало столетиями. Взамен — освобождение от обязательной службы. Помещик кормит державу, развивает агрокультуру, содержит инфраструктуру, создаёт рабочие места. Государство признаёт это полноценным вкладом наравне с военной или чиновничьей службой.

Я выдержал паузу, чтобы следующие слова прозвучали отчётливо.

— Однако если хозяйство деградирует, урожайность падает ниже установленной нормы, инфраструктура разрушается — льгота отзывается. Помещик идёт служить на общих основаниях, а земля уходит в казну с компенсацией и дробится по основной схеме. Никаких бездельников, прикрывающихся титулом и сидящих на земле, которую обрабатывают другие.

Морозов задумчиво потёр подбородок.

— Выходит две формы хозяйствования, — произнёс он, загибая пальцы. — Частные крестьянские наделы и крупные помещичьи хозяйства с инфраструктурой.

— Именно, — кивнул я. — Первая форма — основная масса. Земля служилых помещиков, тех, кто не ведёт хозяйства, дробится на индивидуальные наделы. Крестьянин получает участок в собственность, платит продуктовый налог государству. Вторая форма — прогрессивные помещичьи хозяйства. Крупные комплексы с развитой инфраструктурой. Помещик сохраняет землю как единую систему, платит прямой налог и ведёт хозяйство.

— А крепостных у такого помещика больше нет, — произнёс Морозов медленно, додумывая вслух. — Значит, ему нужна рабочая сила. Наёмная или арендаторы?

— И то, и другое, — ответил я. — В зависимости от обстоятельств. На мельнице, элеваторе, в колбасном цехе нужны постоянные наёмные работники, потому что это единый технологический процесс, которым нельзя управлять из десяти разных дворов. Артефактный плуг Арсеньева требует обученного оператора, обслуживания, хранения — помещик нанимает бригаду, которая обрабатывает поля по графику. Применение алхимических концентратов Зарецкого, работа с Реликтовыми удобрениями — всё, что требует квалификации, тоже ложится на наёмных специалистов. В сезонные пики — посевная, уборка — проще нанять бригаду за сдельную плату, чем ждать, пока каждый хозяин справится на своём клочке.

Боярин медленно кивнул, и по его лицу я видел, что он примеряет модель к конкретным хозяйствам, виденным за год объездов.

— А аренда? — уточнил он.

— Отдалённые участки, куда помещику неудобно и дорого отправлять бригады и технику. Огородничество, садоводство, мелкое животноводство — работа, где важен ежедневный уход и личная заинтересованность, а не масштаб. Пастбища и сенокосы, не требующие интенсивной обработки. Крестьянин берёт такой участок в аренду по договору, платит помещику тот же продналог, а всё остальное реализует сам. Он мотивирован сильнее наёмного, потому что каждый лишний пуд идёт в его карман.

Я откинулся в кресле.

— В итоге у освобождённого крестьянина три пути. Работать у помещика по найму за зарплату, если хочет стабильности и понятного графика. Арендовать у него землю, если хочет самостоятельности и готов рисковать ради большего дохода. Или уйти на собственный надел с подъёмными, если хочет полной независимости. Три варианта вместо нуля. В каждом из них он свободный человек, а не собственность. И в первых двух случаях главное, что он получает, — доступ к инфраструктуре и технике. Всему тому, чего на собственном наделе у него не будет ещё лет двадцать. Помещик больше не хозяин крестьянской души, он владелец инфраструктуры, к которой людям выгодно подключаться. Именно поэтому толковый помещик не разорится — к нему придут добровольно.

Воскобойников некоторое время молчал, перелистывая блокнот и сверяя мысленно новую схему с цифрами, которые собирал весь год. Морозов вертел в руках карандаш.

— Пилотный проект уже запущен, — сказал я. — В нём восемнадцать деревень. Добавим ещё несколько, чтобы охватить обе формы хозяйствования. Мне нужны деревни каждого типа для сравнения результатов. Никита Дмитриевич, Мирон Никонович, — доработайте схему. Критерии отнесения помещика к служилому или земельному дворянству. Порог урожайности, ниже которого помещик лишается льготы. Механизм выдачи подъёмных крестьянам, которые хотят уйти на собственный надел. Жду через две недели.

Оба боярина встали. Морозов собрал свои таблицы и аккуратно убрал в папку. Воскобойников спрятал блокнот во внутренний карман.

— Не подведём, Ваша Светлость, — сказал Воскобойников.

Морозов коротко кивнул — всё так же не как подданный, а как боевой товарищ, получивший приказ, в который верит.

В этот момент дверь кабинета открылась без стука. Вошла Василиса, окинув быстрым взглядом бояр, поднимавшихся с кресел.

— Не буду отвлекать надолго, — бросила она, дождавшись, пока те выйдут. — Последняя делегация прибыла полчаса назад, — сообщила она, прислонившись плечом к косяку. — Новгородцы… Разместили в восточном крыле. Их наставник уже успел осмотреть арену и поинтересоваться, правда ли, что наши ученики тренируются с боевыми заклинаниями на Бездушных, а не на учебных муляжах.

— И что ты ответила?

Василиса чуть приподняла бровь и хмыкнула.

— Что послезавтра он увидит сам.

Княжна кивнула и вышла. Послезавтра в Угрюме станет шумно.