Император Пограничья 23

Глава 13

Маяк потух, аплодисменты прокатились по трибунам, и ещё какое-то время люди на местах продолжали стоя хлопать, переговариваясь и качая головами. Я наблюдал за всем этим с балкона, ожидая второго акта, который должен был начаться с минуты на минуту.

И он не заставил себя ждать.

Казанский ректор встал первым. Побагровевший, с выступившими на лбу венами, он шагнул к центральной площадке для выступлений и заговорил срывающимся голосом, адресуя свои претензии одновременно мне и Старицкому. Мол, результаты группового этапа ничтожны, потому что формат состязания изначально разработан под сильные стороны Угрюма: боевая полоса в лесу, где угрюмцы тренируются каждую неделю, а не нейтральная площадка с равными условиями для всех участников. Это, дескать, не состязание, а экзамен на чужом полигоне.

Рязанский ректор поддержал коллегу из-за спины, заявив, что Бездушных намеренно включили в состязание, чтобы дать неоправданное преимущество команде Угрюма, зная, что в её составе будет некромант. Организаторы, по его словам, заранее создали условия, в которых перенаправление тварей на команды противников становится решающим оружием, и это ставит под вопрос легитимность победы.

Новгородский ректор потребовал пересмотра итоговых баллов, заявив, что хаос на контрольной точке сделал невозможной объективную оценку, и предложил аннулировать результаты третьего этапа, оставив в зачёте только первые два.

Астраханский ректор тявкнул реплику о «нарушении правил безопасности» и «неспортивном поведении» команды Угрюма, которая якобы использовала некроманта для управления тварями, что «граничит с запрещённой практикой». Не остались в стороне и остальные ректора.

Я дал им договорить. Не из вежливости, а потому что каждое произнесённое ими слово закапывало их всё глубже. Когда московский ректор набрал воздуха для очередного тезиса, я поднял руку, и в его открытый рот влетела тишина.

— Я с удовольствием обсужу регламент, — произнёс я, не повышая голоса. — Сразу после того, как вы объясните уважаемому собранию, почему шесть команд из ваших академий вчера вечером договорились затравить одну команду силами всех остальных. Тридцать шесть магов против шестерых — это тоже было в регламенте⁈ — мой голос лязгнул сталью, заставив собеседников дёрнуться назад.

На трибунах стало очень тихо. Казанский ректор дёрнул щекой и промолчал. Рязанский ректор открыл рот, закрыл его снова и посмотрел на Долгорукова, ища поддержки. Поддержки он не нашёл. Князь смотрел прямо перед собой с выражением человека, раскусившего лимон.

Старицкий поднялся со своего места в ложе Академического совета. Галактион выпрямился во весь свой немалый рост, и усталое интеллигентное лицо на мгновение сделалось жёстким.

— Сенсоры во время группового этапа фиксировали действия всех семи команд с момента старта, — сообщил он ровным тоном, обращаясь к залу. — Две команды развернулись и пошли не к центру, а навстречу третьей. Четыре оставшиеся прибыли на контрольную точку практически одновременно и заняли совместную оборону. Эти данные будут включены в официальный протокол турнира. Если кто-либо из присутствующих желает оспорить результаты, я предлагаю начать с объяснения вот этих фактов.

Он коснулся маговизора, и на проекции высветились траектории движения всех команд. Две стрелки, чётко развернувшиеся навстречу угрюмцам, и четыре, мирно соседствующие друг с другом в центре, выглядели красноречивее любого обвинительного заключения.

Голицын тем временем поднялся на ноги и повернулся к ректору собственной академии, грузному человеку с окладистой бородой, пристыженный облик которого выглядел неуместно, учитывая его представительную внешность. Голос Дмитрия Валерьяновича звучал негромко, и тем не менее каждое слово падало отчётливо, как удар молотка по наковальне.

— Никанор Петрович, — обратился он к своему ректору. — Мне сейчас потребуется от вас одно. Молчание. Ваши воспитанники вышли на арену и на глазах всего Содружества продемонстрировали, что для московского дворянина слово «честь» стало пустым звуком. Они заключили тайный сговор, как торговцы на ярмарке, а когда афера развалилась, принялись бить друг друга в спину. Для дворянина такое бесчестье хуже смерти. Потому что если у аристократа нет чести, у него нет ничего. Я разберусь с вами в Москве. Лично!

Ректор побледнел и сел, уткнувшись взглядом в собственные колени.

Посадник не стал даже вставать. Он лишь повернул голову к новгородскому ректору и произнёс слова, которых оказалось достаточно:

— Мы обязательно обсудим произошедшее в понедельник, Михаил Леонтьевич.

Новгородский ректор кивнул, не поднимая глаз.

Разумовская и вовсе обошлась без слов. Она посмотрела на тверского ректора, и тот, перехватив её красноречивый взгляд, стал незаметнее, будто воздух из него выпустили.

Возмущение, ещё минуту назад грозившее перерасти в полноценный скандал, схлынуло, оставив за собой тяжёлое, неловкое молчание. Пристыженные ректора больше не пытались замести под ковёр собственный позор, и тогда повисла тишина, которая наступает, когда все понимают, что жребий брошен.

Галактион воспользовался паузой. Он снова вышел к центральной площадке, поправил очки на переносице и заговорил уже другим тоном, официальным и размеренным.

— Академический совет, от лица которого я уполномочен выступать, признаёт результаты турнира. Все три этапа проведены в соответствии с регламентом, утверждённым до начала соревнований. По совокупности очков первое место занимает команда Академии Угрюма. Я хочу сказать больше. То, что мы увидели за эти два дня, выходит далеко за рамки обычных студенческих состязаний. Методика подготовки, внедрённая князем Платоновым и реализуемая ректором Карповым, принесла результат, который невозможно ни отрицать, ни объяснить случайностью. Совет отдаёт должное этой работе.

Несколько секунд я слушал, как с трибун снова поднимаются аплодисменты, и позволил себе короткий кивок в сторону Старицкого. Тот ответил едва заметным наклоном головы.

После выступления главы Академического совета ко мне один за другим подошли трое ректоров. Тверской, потом новгородский, потом, нехотя, московский. Каждый формулировал просьбу по-своему, подбирая разные слова, однако суть сводилась к одному: им нужна встреча с Карповым для «обмена опытом» и «наведения мостов». Я ответил всем троим одинаково: Леонид Борисович будет рад обсудить сотрудничество. Он хороший ректор и человек весьма открытый.

Когда ректора разошлись, Старицкий оказался рядом. Он стоял, заложив руки за спину, и говорил вполголоса, чтобы слышал только я.

— Ты понимаешь, что после этого половина академий Содружества начнёт копировать твои методы?

— На это и был расчёт, — ответил я.

Галактион чуть прищурился, изучая моё лицо, словно пытаясь понять, шучу я или говорю серьёзно.

— Мне не нужна монополия, — добавил я, потому что этот человек заслуживал честного ответа. — Мне нужно, чтобы уровень подготовки магов вырос по всему Содружеству. Я уже устал повторять, что Бездушным всё равно, в какой академии ты учился магии. Им всё равно, какой у тебя герб на перстне. Когда Стрига ломится сквозь стену, имеет значение только одно: умеешь ты с ней справиться или нет. Чем больше магов будут уметь её остановить, тем меньше людей погибнет при следующем Гоне.

Старицкий помолчал, потом кивнул. Лёгкая усмешка тронула его губы.

— Я передам твои слова тем ректорам, которые сегодня не присутствовали. Думаю, они оценят.

Посадник подошёл последним, когда я уже собирался спуститься к арене для церемонии награждения. Михаил Степанович двигался неторопливо, руки в карманах, и на его лице не отражалось ровным счётом ничего, что могло бы выдать мысли. Он остановился передо мной, вынул руки из кармана и протянул правую для рукопожатия, а затем накрыл мою собственную левой.

Ладонь у Посадника оставалась всё такой же сухой и крепкой.

— Думаю, мы расширим программу целевого обучения, Прохор Игнатьевич. Втрое. Предлагаю обсудить детали на неделе.

Я лишь кивнул с усмешкой.

— Непременно обсудим.

Лидер Новгорода развернулся и ушёл. Ни одного лишнего слова. Ни одного комплимента. Напыщенные комплименты Михаил Степанович оставлял придворным. Сам он привык выражать одобрение единственным доступным ему способом: деньгами.

Церемония награждения прошла быстро и без лишней помпы. Угрюм получил золото, Новгород — серебро по совокупности очков за первые два этапа, Москва — бронзу. Помимо командных наград вручались и индивидуальные призы тем, кто отличился в ходе состязаний, и когда мои ученики выходили к постаменту, трибуны каждый раз отвечали аплодисментами, густыми и долгими. Даже казанский ректор хлопал, пусть и с выражением, словно у него клещам тянут зуб без наркоза.

После награждения толпа рассыпалась по территории полигона. Формальная часть закончилась, и люди потянулись к шатрам, где были накрыты столы с едой и питьём. Я стоял в стороне и наблюдал.

Мои ученики собрались вместе на скамьях возле восточной стены полигона. Аристократы и простолюдины вперемешку, не разделяясь на группы по происхождению. Разговоры велись шумно, все одновременно, и в этом шуме не было ничего показного. Это была привычка. Они так жили каждый день в Угрюме, бок о бок, и сословные границы давно стёрлись для них, как стираются тропинки, по которым перестали ходить.

Их пришли поддержать и семьи: родители, братья, сёстры.

Алексей Морозов сидел на краю скамьи и рассказывал что-то, размахивая руками. До меня долетали обрывки слов.

— … и чему меня там научили? Вот этому вот, — он сложил пальцы в жест, изображающий нечто крошечное. — Светские фокусы. Водяную розочку делать для дам на балу. Тысяча рублей за чёртову водяную розочку!

Он рассмеялся, запрокинув голову. В этом смехе не было горечи. Скорее облегчение человека, который сбросил тяжёлую ношу и впервые распрямил плечи. Воскобойников, сидевший рядом, обнял его за плечо и кивнул. Они оба приехали из Казани и оба знали, каково это, когда тебя три года учат красивому, но бесполезному, а потом ты попадаешь в Угрюм, где за полтора года получаешь больше, чем за все предыдущие годы обучения.

Чуть дальше Одинцов сидел с Вороновым. Оба склонились друг к другу и говорили тихо, сосредоточенно, водя пальцами по воображаемой карте на скамье. Разбирали тактику командного боя, как я понял по обрывкам фраз: Павел показывал направление отступления в подлесок, Воронов возражал, тыча пальцем куда-то влево. Профессиональный разговор равных. Костромской аристократ и деревенский парень, спорящие о расположении отрядов, как два офицера после учений. Без снисхождения и без подобострастия. Просто двое людей, которые вместе дрались, вместе выиграли и теперь вместе разбирали ошибки, чтобы в следующий раз отработать чище.

Фёдор Кузнецов стоял в стороне от общей группы, и рядом с ним находился его отец. Худощавый мужчина с обветренным лицом и натруженными руками, тот самый, что три дня вёз сына из Суханихи в Угрюм, потому что считал, что если у ребёнка есть дар, то грех его закапывать в землю. Сейчас он обнимал Фёдора крепко, по-медвежьи, вцепившись так, словно боялся, что тот исчезнет. Плечи отца вздрагивали. Он плакал, не скрывая слёз, которые катились по бурым от загара щекам и терялись в клочковатой бороде.

— Бать, ну хватит, — пробормотал Кузнецов-младший, отводя взгляд в сторону. — Люди смотрят.

— Пускай смотрят, — ответил отец глухим, севшим голосом, не разжимая рук.

Я видел эту сцену и не стал отворачиваться. Во мне шевельнулось что-то знакомое. Тысячу лет назад, в другой жизни я порой наблюдал такие же лица. Старый крестьянин, который обнимает сына-дружинника после первого похода и понимает, что мальчик, выросший в поле и при скотине, только что ступил на дорогу, о которой его отцы не смели даже мечтать. Лица были иными, одежда другой, слова сейчас показались бы чудными, а вот выражение глаз осталось тем же самым. Оно не менялось за века. Тихое, ошеломлённое осознание того, что жизнь их детей будет другой. Лучше…

Боярыня Шукаловская стояла неподалёку, ровная и прямая, как натянутая струна. К ней подошёл тверской аристократ и символически поклонился.

— Ваш сын — сильный маг, сударыня, — произнёс он с уважительным кивком.

— Благодарю вас, сударь, — ответила Евдокия ровным голосом, по которому невозможно было прочитать ничего, кроме отработанной за годы вежливости.

Евдокия проводила его взглядом, потом на секунду прикрыла глаза и улыбнулась. Тихо, для себя. Эта женщина восемь лет тянула троих детей, выгрызая каждую копейку, отбиваясь от родственников, которые тащили у неё имущество, и не позволяя себе слабости ни на людях, ни в одиночестве. Сейчас, на одну короткую секунду, она позволила. Потом снова выпрямилась и стала прежней бесстрастной дамой.

Сергей Полетаев, отец Дмитрия, нашёл сына у стены, где тот пил воду из фляги. Тверской боярин сел рядом, потёр ладонями колени и заговорил своим обычным сдержанным тоном.

— Личную дуэль ты проиграл. Знаю. Ты тоже знаешь. Обсуждать не будем, — он помолчал. — Зато я видел, как ты нашёл овраг, когда остальные смотрели на тропу. Видел, как ты обнаружил четыре ловушки подряд и провёл команду мимо каждой. И видел, как ты деактивировал чужой маяк и запустил свой. Маяк, Дима. Все дрались вокруг, а ты подошёл и сделал то, ради чего вообще весь этот этап задумывался.

Полетаев-младший молча смотрел на отца, и кадык на его худой шее дёрнулся.

— Ты мог бы родиться магом, который станет Магистром с бездонным резервом, — продолжил Сергей Михайлович, глядя прямо перед собой. — Мог бы, да не родился. Ну и ладно. Я тоже не из той породы. Не всем суждено быть могучими боевыми магами. Любому отряду нужен человек с холодной головой и острым взглядом. Тот, кто видит то, чего другие не замечают. Тот, кто думает, когда остальные бьют. Ценность такого человека неоспорима, потому что без него отряд слеп. Ты сегодня был глазами своей команды, и они победили. Я горжусь тобой, сын!

Дмитрий кивнул, отвернулся и вытер глаза рукавом. Сергей Михайлович положил ладонь ему на шею, обхватив затылок и оставил её там, смотря с теплом.

Я ушёл с арены, когда гул голосов за спиной начал понемногу стихать. Семьи разбредались по территории, ученики потянулись к столам, а ректора, наставники и прочие важные персоны наконец дорвались до фуршета. Я шёл по тропинке вдоль восточной стены академии, мимо хозяйственных построек и складов, туда, где территория упиралась в старый яблоневый сад, оставшийся ещё с тех времён, когда на этом месте стоял обычный дом воеводы.

Егора я нашёл там, где и ожидал. Невысокий, коренастый парень сидел на поваленном стволе старой яблони, привалившись спиной к живому дереву, и смотрел на закатное небо. Это было его место ещё с тех пор, когда он был просто сыном кузнеца. Парень приходил сюда каждый раз, когда хотел побыть один: после первого прорыва ранга, после ссоры с отцом из-за боевых тренировок, после тяжёлых занятий. Здесь, в стороне от полигонов, общежитий и шумных компаний, пахло прелыми яблоками и сырой корой, и тишина стояла такая, что слышно было, как ветер перебирает листья.

Я подошёл, не скрываясь. Егор повернул голову, увидел меня и начал было подниматься, но я качнул ладонью: сиди, мол. Опустился рядом на ствол. Кора была шершавой и чуть влажной. Внизу под ногами лежали старые яблоки, потемневшие и мягкие.

Какое-то время мы сидели молча. Мой ученик не заговаривал первым, потому что при мне он всегда ждал, пока заговорю я, привычка, оставшаяся с первых месяцев. Я не торопился. Слушал ветер в кронах и смотрел на золотистый свет, растекавшийся по верхушкам деревьев.

Потом я протянул руку и хлопнул его по плечу. Крепко и коротко.

— Горжусь тобой, Егор.

Парень ничего не ответил. Только кивнул и отвернулся, чтобы я не видел его лица. Плечо под моей ладонью вздрогнуло один раз.

Мы сидели так, пока солнце не спряталось за кроны.

Лаборатория Зарецкого располагалась на минус втором уровне нового Бастиона, куда я спускался по широкой лестнице из полированного гранита. Стены здесь уже обшили панелями с артефактами вентиляции, освещение давали плоские светокамни в нишах потолка. Воздух был сухой, слегка отдавал травами и спиртом. По дороге я миновал две двери с магическими замками и двоих охранников, которые молча отдали честь. Еженедельный визит в Бастион я превратил в ритуал не ради формального контроля, а ради живой картины: кто как работает, где затыки, что нужно решать руками самого князя.

Зарецкий ждал меня в своём кабинете, самом дальнем помещении лаборатории, с отдельным входом и вторым выходом в коридор экстренной эвакуации. Помещение было небольшое, метров двенадцать, заставленное так плотно, что напоминало скорее склад. Два письменных стола, составленные буквой «Г», были завалены бумагами, образцами Реликтов в стеклянных колбах и раскрытыми трактатами. На стене висела схема циклов усиления, исчёрканная поправками. В углу монотонно работал магический охладитель.

Александр сидел за столом и при моём появлении поднялся, отодвинув папку в сторону.

— Прохор Игнатьевич, хорошо, что зашли, — алхимик указал на стул напротив. — Я как раз собирался просить о встрече. Дело важное и отлагательств не терпит.

Присев на предложенный стул, я оценил внешний вид собеседника. Зарецкий был собран, не дёргался. Значит, проблема серьёзная, однако не конец света.

— Выкладывай, — кивнул я.

Александр пододвинул ко мне папку в кожаном переплёте.

— Поступили первые конкретные заявки на процедуру, — с нажимом проговорил Зарецкий, — от Бастионов. Подготовительная фаза завершена, пришла пора реализовывать заключённые контракты. Вот информация, — он протянул мне папку.

Раскрыв её, я пробежал глазами по верхнему листу. Таблица была составлена аккуратно: графа заказчика, количество бойцов, ранги, сроки, краткая биография. Ереван стоял первым. Князь Давид Багратуни запрашивал партию в сорок человек с опцией расширения. Рядом с его строкой карандашом было дописано: «торопит, третий запрос за две недели». Дальше шли Москва, Новгород, Киев, Варшава, Берлин, Копенгаген. Замыкал список Баку с осторожной пробной заявкой на восемь бойцов.

— Баргратуни буквально копытом бьёт, — пояснил Зарецкий. — Его помощник дважды звонил мне лично за последнюю неделю, предлагал авансом двойную ставку за первое место в очереди.

Ситуация на бумаге выглядела ровно так, как мы её планировали полгода назад. Угрюм становился поставщиком уникальной услуги, за которой выстраивалась очередь из правителей. Я перевернул страницу и мой взгляд зацепился за правый столбец.

— Маги, — произнёс я, не поднимая глаз от таблицы.

— Именно, — алхимик сцепил пальцы перед собой. — У Еревана из сорока запрошенных восемнадцать магов рангом от Ученика до Мастера третьей ступени. У Москвы треть. У Варшавы двое, но оба Магистры первой ступени. Почти каждый заказчик включил в заявку своих одарённых. Кто-то единицами, кто-то десятками.

Подняв голову, я встретился с Зарецким взглядом. Мы оба понимали, что это и есть настоящая повестка встречи, а не цифры по объёмам.

— Излагай полностью, — я отодвинул папку. — С самого начала.

Алхимик кивнул, собрался и заговорил размеренно, как на лекции. Я знал эту его манеру. Когда Зарецкий не был уверен в выводах, он выстраивал изложение поэтапно, не позволяя себе пропусков.

— Статистики у меня нет, Прохор Игнатьевич. Никто до нас программу безопасных улучшений не ставил на поток. Гильдия Целителей работала вслепую и только на немагах из своих узников. Маги были слишком ценным ресурсом, чтобы пускать их в расход, да и результат на них никто не замерял. Всё, чем я располагаю, это теоретические расчёты плюс несколько косвенных наблюдений по Дмитрию и Раисе. Ребята прошли улучшения до пробуждения дара, и это принципиально другой случай, к нему я ещё вернусь.

Александр перевёл дыхание, поправил на носу очки в тонкой оправе.

— Механику программы напомню для точности. Мы внедряем в тело микродозы Реликтов-Чернотрав циклами: зелье, нагрузка, покой. Энергетическая оболочка человека постепенно синхронизируется с изменённым телом. После семи-десяти циклов изменения закрепляются навсегда. Это работает, потому что у обычного человека оболочка пластична, она не занята магической работой и после курса свободно перестраивается под новые ткани. У мага ситуация иная. Оболочка мага структурирована: через магические каналы, резерв, стихийную специализацию и, у высоких рангов, через зрелое магическое ядро, которое формирует устойчивые структуры в самой ткани оболочки. Чем выше ранг и чем глубже проработано ядро, тем жёстче структура, тем сильнее оболочка застыла в конфигурации, оптимизированной под магическую работу. Я для себя назвал это принципом сформированности магической структуры.

Многие слушатели в этот момент осоловело хлопали бы глазами, но я всё же уследил за непросто сформулированной основной мыслью собеседника. Хотя мне всё ещё хотелось тряхнуть головой, чтобы выбросить из неё пару особенно тяжеловесных существительных.

Зарецкий сделал паузу, давая мне время усвоить формулировку.

— Когда в тело с такой оболочкой внедряются Реликты для постоянного закрепления, возникает конфликт. Оболочка физически не может одновременно поддерживать два противоречивых паттерна, магический и биомодификационный. Реликты для неё становятся посторонними узлами в уже выстроенной системе. Организм вынужден выбирать приоритет и сохраняет то, что уже работает.

Я кивал, следя за логикой. Александр говорил уверенно, и там, где он был уверен, аргументы держались.

— У Мастеров и ниже магическая структура ещё не затвердела окончательно, — продолжил алхимик. — Каналы и ядро ещё не выстроены. Оболочка пластична, и Реликты приживаются почти как у немага. Наши гвардейцы-маги, прошедшие программу, все были Пробуждёнными, Учениками и Подмастерьями. Ни одного Мастера и выше я в курс не пускал, и теперь понимаю, насколько правильно действовал по наитию. У Дмитрия и Раисы дар как раз пробудился в процессе экспериментов Фонда Добродетели. Их структура была предельно пластичной, оболочка адаптировалась к Реликтам одновременно с формированием магической системы. Они фактически вросли в Реликты с нуля. Повторить такой случай почти невозможно. Пробуждение дара под воздействием смертельных доз Реликтов это лотерея, которую Фонд себе позволял, а мы — нет.

Александр откинулся на спинку стула.

— А вот мага, чья оболочка уже затвердела, при попытке закрепить Реликты ожидает постоянная фоновая нагрузка. Налог, который он будет платить каждую секунду всю оставшуюся жизнь.

— Конкретнее, — потребовал я. — Что этот налог означает на практике?

— Три последствия, — Зарецкий загнул палец. — Первое: замедление усвоения Эссенции. Часть магических каналов постоянно занята обслуживанием модификаций в теле. Через оставшуюся пропускную способность энергия проходит медленнее. По моим расчётам, в полтора-два раза, но это пальцем в небо. Проверять не доводилось. Теоретический потолок ранга у мага сохраняется. Принцип мироздания никто не отменял, любой маг при достаточном доступе к Эссенции и мастерстве для прохождения испытаний может дойти хоть до Грандмагистра. Вопрос не в потолке, а в сроках. Пятнадцать лет работы превращаются в двадцать пять. Двадцать в сорок. Часть магов успеет, часть нет. Это уже их выбор.

Алхимик загнул ещё один палец.

— Второе: снижение эффективности работы с энергией на каждом ранге. Часть ресурсов оболочки будет постоянно отвлечена на поддержание синхронизации с телом. Боевая мощь упадёт. Для мага, который выходит на поединок с противником равного уровня, это становится разницей между победой и поражением. Для придворного мага-шаркуна разница будет не принципиальна.

Александр загнул последний палец и замедлился.

— Третье последствие самое опасное и самое непроверенное. Прорывы на высокие ранги требуют предельной концентрации всей оболочки в одной точке, все каналы должны работать на пределе. У улучшенного мага часть оболочки всегда занята телом и не может быть высвобождена даже временно. Я не знаю, что произойдёт на практике, потому что никто этого не пробовал. Предполагаю, что переходы на ранг Магистра и выше будут сопровождаться серьёзным риском. И без того опасный ритуал станет ещё опаснее. Возможно, смертельно опасным. То есть высшие ранги для таких магов станут фактически закрыты. Статистики нет, сам принцип заставляет меня быть предельно осторожным в прогнозах.

Он развёл руками.

— Теперь про Архимагистров. Здесь я выхожу в область чистой теории, потому что не только статистики, но и прецедентов нет нигде в известной мне истории. На ранге Архимагистра формируется домен, вынесенная наружу часть оболочки, ставшая законом в определённом радиусе. Внедрение Реликтов потребует, чтобы оболочка фактически поделилась между доменом и тканями. Один из двух исходов почти гарантирован. Либо домен схлопывается, и тогда энергия домена выжигает носителя изнутри. Либо Реликты отторгаются с разрушением тканей, и тогда не выдерживает тело. Третьего варианта я себе представить не могу.

Зарецкий помолчал, собираясь.

— Важно ещё одно, Прохор Игнатьевич. Временные зелья для кратковременного усиления тела таких эффектов не дают. То, что мы в гарнизоне раздаём перед вылазками или пили во время Гона, безопасно для любого мага любого ранга, включая Магистров и Архимагистров. Эффект ограничен во времени, оболочка не обязана перестраиваться. Вредит только постоянное закрепление.

Выслушав, я некоторое время молча смотрел на таблицу в раскрытой папке.

— Главный аргумент ты не назвал, — произнёс я. — Один ранг даёт больше, чем полный курс Реликтов. Переход от Мастера к Магистру это качественный скачок, обесценивающий любые алхимические прибавки. Магу высокого ранга рациональнее вложиться в следующую ступень, чем в модификацию тела. Курс окупается для того, у кого мало потенциала или кто уже упёрся в свой темп развития и не надеется на прорыв в ближайшие годы.

— Именно так, — согласился Зарецкий.

Он поколебался, поправил папку на столе и добавил, глядя мне в глаза:

— Кстати, меня давно мучает один вопрос. Вы никогда не просили улучшить себя. Ни в первые месяцы программы, ни позже. Я готовил аргументы на случай такого разговора, но он не состоялся.

Александр смотрел на меня без вызова, с откровенным профессиональным любопытством. Я прокрутил в голове ответ и решил, что нет смысла скрывать правду.

— Я всегда чувствовал, что для меня этот путь закрыт, — ответил я ровно. — Не мог сформулировать даже для себя, почему именно, просто знал, что лезть туда нельзя. Сейчас, слушая твои выкладки, получил объяснение хоть и задним числом.

— Бывает так, что чутьё опережает логику на годы, — кивнул Зарецкий. — У сильных магов интуиция иногда работает как ранняя система оповещения. Энергетическая оболочка чует угрозу раньше, чем разум способен её сформулировать.

Коснувшись переносицы, я сменил тему.

— Теперь по делу. Что делаем с заявками?

Александр сложил руки на столе.

— Вопрос ребром, Прохор Игнатьевич. Продаём магам или отказываем? Если продаём, предупреждаем или нет?

— Честность по последствиям обязательна, — я начал с того, что было для меня принципиально. — Заказчик должен понимать, во что ввязывается, особенно если отправляет на процедуру своих одарённых. Скрыть последствия и получить через пять лет десяток обозлённых князей, обнаруживших, что их маги застряли на своём ранге и стали слабее коллег, это конец всему Бастиону. Репутация в таких делах важнее разовой выручки.

— Согласен, — собеседник кивнул. — Есть встречная проблема. Если я опишу последствия через механику, через синхронизацию оболочки и тела, через магическое ядро, я фактически вручу конкурентам дорожную карту. Первыми подсуетятся агенты Гильдии Целителей. За ними кто угодно, у кого есть алхимик среднего уровня и доступ к Реликтам. Ещё один момент меня беспокоит. Те же выкладки при обратной постановке задачи дают методику ослабления чужих магов. Я не хочу такого эффекта от своей работы.

— Значит, компромисс, — я откинулся на спинку стула. — Заказчик получает документ с исчерпывающим описанием последствий. Замедление усвоения Эссенции в полтора-два раза, снижение эффективности на каждом ранге, высокий риск при прорывах на Магистра и выше. Без объяснения, почему именно так. Продаём результат, не механику. Формулировки должны быть юридически чёткими, чтобы потом самые «адекватные» не заявили, что их не предупредили.

— Разумно. Я подготовлю проект.

— Дальше дифференцированная политика по рангам, — продолжил я. — Магов не выше Подмастерья берём без особых оговорок. Для них ограничения минимальны. Мастеров берём только при наличии письменного согласия, где прямо прописано понимание рисков и последствий, с подписью самого мага, а не только князя. Магистрам и выше отказываем категорически. Ссылаемся на несовместимость процедуры с высоким рангом. Если заказчик начинает давить, подключается моя канцелярия. Я лично говорю с князем и объясняю, что Угрюм не берётся за то, что может убить его мага.

— А если Багратуни упрётся? — уточнил Зарецкий. — В его заявке три Мастера третьей ступени и один Магистр первой.

— С Миротворцем поговорю сам. Он человек практичный, услышит аргументы. Магистра снимем с заявки категорически, Мастеров возьмём с согласием. Если заартачится, пусть ищет другого поставщика. У нас очередь из желающих.

Александр коротко усмехнулся. Его всегда забавляла моя манера резать гордиевы узлы.

— Принято, Прохор Игнатьевич. К утру подготовлю проект справки для клиентов по несовместимости улучшений с даром. Формулировки предварительно покажу Коршунову, чтобы лишнего не проскочило, а потом юристам.

— Верно, — я поднялся. — И вот ещё что. Когда будешь писать справку, держи в голове, что она может попасть к Гильдии. Исходи из этого.

Зарецкий тоже встал, одёрнул халат.

— Безусловно! Каждая фраза будет вычитана дважды.

Покидая кабинет, я думал о запланированной поездке в Детройт.