И тут я увидела чудовище

Глава 31. Тот самый день

Сердце Ингренса под камзолом бьется часто. Мое стучит в унисон, пытаясь достать до мужского сердца в грудной клетке, прижатой к моей.

Все отводят глаза, мама громко предлагает напитки, и никто не отказывается.

Ингренс меня не отстраняет. Он успокаивающе укутывает мою спину рукой, а я утыкаюсь лицом в белый камзол и беззвучно реву. Я не хотела бы, но слезы не спрашивают — они сами катятся из глаз, а я цепляюсь за Ингренса, смертельно боясь, что кто-нибудь или что-нибудь его у меня отберет. Их слишком много — гостей и правил — мне страшно, что кто-то сможет или он сам...

Обычно словоохотливый Ингренс прижимается к моим волосам подбородком и молчит. Отсутствие слов короля слышится остальным так громко, что неожиданно начинает говорить отец. Не со мной, не с Ингренсом. Он обращается к гостям и заводит какой-то вежливый разговор, из которого я слабо улавливаю, что серьезные мужчины и растерянные женщины — это знакомые ему соседи. Они с облегчением вступают в беседу, с негодованием обсуждают прожорливых личинок, обгладывающих свежие побеги, пьют освежающий травяной чай и делают вид, что в двух шагах от них правящий король не обнимает дочь хозяев. Только мама приносит и украдкой подает мне перчатки — находиться с непокрытыми ногтями в обществе неприлично. Так-то не очень прилично открыто хватать короля или даму, но это правило временно игнорируется.

Закрыв глаза, я проваливаюсь в Ингренса, и он кормит меня близостью, поит своим присутствием, так что я постепенно оживаю, как пустыня, к которой пришел долгожданный дождь. Я не знаю, зачем он пришел, понимаю, что сначала надо говорить и разбираться, но пока не могу.

— ...говорите, корица помогает от личинок? А сколько сыпать? — через несколько минут в голосе задающей вопрос женщины слышна откровенная неуверенность — не в собственном утверждении, а в том, сколько можно об этом говорить. Мы с Ингренсом стоим у всех на виду так неприлично долго, что гости уже заканчивают обсуждение вредителей, и начинают делать многозначительные паузы.

— Давайте начнем, — говорит Ингренс. Он осторожно поглаживает меня по спине. Я отмираю. Прячась за его плечом, вытираю глаза, и, наконец, с усилием отрываюсь от белого камзола, одновременно надевая перчатки.

— Леди Кларисса... Рад нашей встрече.

Слова дежурны, а тон и подтекст — нет, они ласкают меня невесомыми перышками, щекочут, а Ингренс захватывает мою руку в белой перчатке, прикасаясь губами к пальцам так горячо, как тогда на осмотре. Счастье внутри меня робко рождается заново — оно огромное, мокрое и горячее как солнце. Вокруг него птицами парят вопросы.

Пытаясь тоже сделать вид, что объятий не было, я жду объяснений. Пусть поздно, но я пытаюсь принять относительно неприступный, гордый и независимый вид.

Что происходит? Что начнем? Зачем он здесь? Ко мне или...? Зачем они здесь? И кто это?

Вслед за королем все тоже изображают первую минуту встречи, мы вежливо раскланиваемся. Пока я делаю реверансы, мне счастливо, страшно и непонятно.

Лица кажутся смутно знакомыми, но я никак не могу их вспомнить. Никто ничего не объясняет. Собственно, соседи выглядят так, будто ничего не понимают, как и я.

— Туда, — Ингренс решительно подхватывает меня за руку и ведет за собой вглубь дома так уверенно, словно бывал в доме не раз. Вслед за нами неуверенно шуршат гости и хозяева. Перед лестницей Ингренс останавливается. — Эта лестница?

Он смотрит на меня вопросительно. Я отвечаю таким же вопросительным взглядом. Он поясняет:

— Сказки. Про дракона, про девочку. Здесь рассказывали?

— Здесь... — оторопело произношу. В голове робко шевелятся спутавшиеся мысли. Они тоже ничего не понимают.

— Надеюсь, все помнят мои инструкции. Дети — под лестницу, — спокойно распоряжается Его Величество. Из присутствующих уверенно ведет себя только он. Рука все еще крепко сжимает мою, не отпускает. — Леди Ровена. Вы — несите варенье.

Мама без вопросов разворачивается, на скорости стартуя с места. Отец провожает ее взглядом и недоверчиво заламывает бровь, наблюдая, как четверо взрослых полногабаритных мужчин и женщин со всеми юбками пытаются втиснуться под лестницу в его собственном доме. Лестница у нас довольно широкая, но сейчас под ней теснее, чем в детстве раза в три.

С трудом утрамбовавшись, гости несколько умоляюще смотрят на меня. В этот момент я понимаю, что Ингренс тоже смотрит на меня. Я смотрю на всех поочередно, пытаясь понять, что происходит.

Его возвращение я представляла сотни раз, в каждом из них он много говорил о любви, страданиях, о том, что все понял, объяснял, винился, даже падал на колени и просил прощения, я гордо отворачивалась, а он добивался... Ни в одном из вариантов Ингренс не делал то, что делает.

— Правильно сидят? — уточняет он у меня.

В памяти всплывает сценка... Я начинаю вспоминать имена. Женщина в розовой юбке — Ирена. Гордый на вид, тщательно расчесанный тонконосый мужчина — это Макрус. А остальные — Томис и Адриана.

Бездна, как все выросли...

Но... зачем?

— Нет... — выдыхаю. — Ирена сидела с краю, а я около нее. А Макрус напротив меня.

Все меняются местами, вынужденные совершенно неприлично касаться друг друга коленями и плечами. Тишина стоит отчетливо неловкая и гробовая. Ирена тихо прижимает к носу платочек — она в него прячется.

— Варенье! — с торжественностью главного церемониймейстера провозглашает вернувшаяся мама.

Ингренс элегантно принимает золотую розетку и тут же протягивает ее Макрусу.

— Нанесите на лицо, князь Макрус, — серебряный голос звучит предельно вежливо. — В район рта и щек. Стоп. Оно же было красным?

Последний вопрос адресован мне. Я киваю. Мне неудобно перед Макрусом, да и всеми.

— Наносите, — разрешает Ингренс таким голосом, словно Макрус вымаливал у него разрешение на эту процедуру.

— Ваше Величество... — голос Макруса сочится недоумением.

— Дело государственной важности, — строго напоминает Ингренс, и обращается к родителям, не интересуясь ответом молодого человека. — Лорд Арсиний, леди Ровена, вы с Агартом следуйте в гостиную и непринужденно беседуйте.

Папа всплескивает руками и, наконец, созревает, чтобы что-то сказать. Наверное, желает высказать недоумение, концентрация которого в воздухе превышает все мыслимые пределы. А может он хочет уточнить, кому и в какую сторону следует пройти. Мама тоже всплескивает руками, но высоко и прицельно — чтобы закрыть рот папе. Странно, но, видно у папы не так много слов и все они не те. Он теряется, бессильно машет рукой и позволяет увести себя в гостиную. Там уже ждет Агарт. Я слышу неимоверно почтительный голос третьего советника:

— Расскажите, каково положение дел на ваших границах, лорд Арсиний? Не беспокоят ли вас дикие звери?

Папа тянет долгое: «Э-э-э», но я уже не слушаю, потому что Ингренс втискивает меня около Ирены и уточняет.

— Все так?

— Все так...

— И пылинки?

Я автоматически поднимаю лицо на просветы солнца между темными ступенями. Весело поблескивая, пылинки подмигивают мне. Они парят в солнечном луче медленно и уверенно, они давно готовы.

— И пылинки... — потрясенно подтверждаю.

Он запомнил. Он запомнил историю, все имена, варенье на Макрусе и пылинки. В горле собирается ком, а глаза опять предательски влажнеют. Из воображения по одному выпадают объяснения, просьбы понять и простить, клятвы, исчезает Ингренс с букетом цветов, Ингренс на колене, Ингренс под окном... Исчезает мое собственное гордое, независимое и неприступное лицо. Моя любовь расширяется быстрее скорости света, она заполняет всю землю, все страну, все небо...

Макрус хмуро сверлит меня глазами, его лицо совсем не похоже на лицо того мальчишки, но вот варенье на губах и щеках при этом рассеянном летнем свете...

— ...как только забрезжил свет, он обратился, раскрыл черные крылья и полетел навстречу ночи! — весело сообщает перемазанный рот.

Мои пальцы дрожат.

— Теперь сказку, — Ингренс без смущения, совершенно не по-королевски садится около нас на корточки, потому что сесть некуда, кладет локти на колени, и выжидательно смотрит на Макруса. Ирена, Томис и Адриана сразу же поворачивают головы на Макруса. Он уже растер варенье по лицу и не выглядит радостным.

— На границах... я поставил новую ограду, — довольно принужденно говорит вдалеке отец.

— Очень хорошую. Из дуба, — слышно как мама помогает добавить непринужденности. — Ах, бэр, вы бы ее видели... Чудо! Но дикие лисы, знаете ли...

— Что за абсурд? — нервно вопрошает гордый юноша, в которого превратился красноречивый мальчишка. — Это смешно!

Ингренс разворачивается на него плечами и задумчиво осматривает, красиво шевеля острыми пальцами. От этого жеста и вообще всей его фигуры для спрашивающего веет чем-то сильно нехорошим. Макрус так быстро меняется в лице, что его агрессивность и гордыня мгновенно прячутся с кожи лица прямо под кости черепа.

— Разве кто-то смеется? — холодно вопрошает Ингренс, оглядывая забившихся под лестницу высокородных дам и господ. — Все очень серьезно, князь. Как я уже говорил... Мы желаем услышать очень-очень хорошую сказку, — тихий голос полился вкрадчиво. — Точнее, две. Первая должна быть про дикого дракона, который летал по ночам и забыл всех. Вторая — о юной леди, которая не смогла полностью обратиться. Обе сказки должны иметь хороший конец для героев. Прошу вас постараться, так как я читал немало и стал привередлив. Мы все здесь хотим хорошего конца и не хотим плохого, не так ли?

Намек прозрачен как солнечный свет, что зайчиком бегает по вытянувшимся лицам взрослых детей.

Макрус кивает, напряженно думает. Я вижу как на загорелом лбу судорожно выступают капли пота. Адриана рядом выдыхает тонко, как олененок. Я вдруг вспоминаю, что и в детстве она дышала так — тоненько и часто, выдыхая в воздух дрожащее: «О-о-о-й».

Рассказчик начинает неуверенно:

— Дикий дракон значит...? Хм-м-м.

Я понимаю, что Макрус совершенно не помнит сказку. Он мнется с минуту, бросает взгляд на короля и откровенно кусает губы, раздраженно потирая об штанину липкую руку.

— Дикий дракон, который летал по ночам...

Он выглядит как ученик, который не выучил урок.

Оглядывая растерявшего сноровку князя, Ингренс недовольно кривит губы.

— Могу помочь мотивацией... — подсказывает он. Что-то подсказывает мне, что мотивация может стать болезненной.

— Темное небо захватило разум дракона, он летал всю ночь, а утром потерял кусочек разума, — поспешно подсказываю я, стараясь помочь.

Хмурясь, Макрус недоверчиво глядит на меня карими глазами.

— Благодарю... Значит тогда так... Г-х-м! Потерял он кусочек разума, и изменился. Стал вести себя как безумец. Никто не узнавал его...

Макрус с усилием двигает челюстью, облизывает перепачканные вареньем губы. Сказка даётся ему нелегко — сразу видно, давно вырос.

— ...но дракон не замечал потери и становился все безумнее, потому что продолжал летать ночью. Наконец, он полностью потерял разум, и его погнали отовсюду... — рассказчик сделал паузу, глядя на Лысую гору. — Тогда он забрался в глубоко в горную пещеру и уснул в ней. В это же время жила юная леди...

Макрус просительно смотрит на меня, ожидая помощи. Ингренс подпирает подбородок, с интересом слушая. Остальные сидят как мыши.

— Она прошла инициацию, но ей не хватило сил на обратный оборот, — тихо напомнила я. — Ее руки остались огромными, покрытыми чешуей. Волосы исчезли, вместо них зазиял голый череп с противными липкими чешуйками. Уши остались огромными, а вместо рта и носа вытянулась длинная морда. Она не смогла ее втянуть, слюна капала со рта.

— О-о-о-й, — тонко протягивает Адриана.

Белый король барабанит пальцами, оглядывая Макруса с интересом мясника, выбирающего, какой кусочек лучше срезать с туши. Тот не замечает, задумчиво шевеля губами.

— Да... Леди стала так уродлива, что ее родители не смогли на нее смотреть и выгнали из дома, — смирившись, он подхватил историю, сочиняя уже на ходу. — Пошла она по полю, волоча по земле свои руки, пошла по лесу. Поле через поле, лес через лес... Долго она шла, но никто ее не принял. Встречные высокородные даже не могли смотреть на нее, все отворачивались, смеялись и показывали пальцем. Леди решила, что доля ее остаться одной до смерти. Она поднялась на гору, нашла пещеру и встретила там дракона.

Разойдясь, Маркус начинает говорить оживленнее, его глаза по-детски возбуждено блестят. Теперь я вижу в нем того мальчишку. Он уже не раздражается на варенье, размазанное по лицу, с азартом погружаясь в историю.

— ...она и раньше слышала о безумном драконе. Увидела она его, испугалась... Чуть не убежала, но решила, что сам Порядок поставил его на ее пути. Решила она, что пусть он лучше убьет ее, чем она будет жить такой. И леди разбудила безумного дракона.

Я ловлю на губах Ингренса улыбку. Ирена рядом со мной перестает прятаться в платок, с возрастающим интересом слушая сказку.

— И он убил? — несколько испуганно спрашивает она. С той же интонацией, что и в детстве.

— Нет! — Макрус поморщился. Чувствовалось, что присутствие короля останавливает его от кровожадных описаний. — Он же безумен. Он открыл глаза, посмотрел на нее внимательно и понял, что влюбился. Сказал: «Ты самая красивая девушка, что я видел, а я летал везде в ночи. Оставайся жить со мной, я женюсь на тебе».

— Это хорошо, — одобряет нехитрый сюжетный ход Адриана. Она немного взбодрилась. Я тоже улыбаюсь, хотя на глаза почему-то наворачиваются слезы.

Макрус вопросительно смотрит на Ингренса. Тот нетерпеливо прокручивает в воздухе ладонь. Королевский жест явно повелевает «продолжать».

— Нельзя, чтобы она такой осталась, — подтверждает невысказанное Ирена.

— Но если леди изменится, она больше не будет для него самой красивой, — низко возражает молчащий до этого Томис. Оказывается, у него теперь бас. Адриана тихо хихикает в ладонь. Я — тоже.

Томис всегда был мельче всех нас и голосок раньше у него был тоненьким. К этому времени мальчик вымахал выше и шире моего отца.

— Замечание резонно, — соглашается Ингренс.

— Ладно! Сейчас решим! — деловито произносит расслабившийся Макрус и задумывается.

В гостиной давно не царит даже подобия непринужденного разговора. Родители прислушиваются к сказкам.

— Как эта леди согласится на брак с безумным драконом? — уточняет Ингренс, глядя куда-то между нами. — Она-то в своем уме.

— Почему нет... Сначала он может пугать ее, но она видит, как он относится к ней и ценит это... — тихо вступаю уже я.

Я не уверена, что мы обсуждаем сказку. Ингренс ведёт уголок рта в улыбке, которую не видит никто, кроме меня.

— Придумал! — Макрус берет инициативу. — В горе спрятан магический источник, возвращающий разум. Леди принесла дракону воды напиться, и он вернул разум. Затем он поделился с ней чистой силой, она обратилась до конца и вернула себе свою красоту... Они выбрались из пещеры, соединили руки и полетели вместе.

Замолкнув, Макрус ожидает реакции, зыркая глазами попеременно то на меня, то на Ингренса.

— А если дракон настолько безумен, что никакой источник на него не действует? — уточняет Ингренс.

— Ну и что... — я не даю Макрусу сказать. — Леди изначально полюбила его вместе с безумием... Даже если и нет, ей все равно...

Я замолкаю, встречаясь с серебряными глазами.

Это сказка случайно сплелась с реальностью или мы сами сплели ее? Разошедшееся было оживление спадает, все смолкают, боясь пошевелиться и сказать лишнее слово. Под лестницей воцаряется тишина, которую нарушает только дыхание. Тихо и в гостиной.

— Благодарю. Все свободны, — объявляет Ингренс, не отводя от меня взгляда.

Начинается активное шуршание, шелест, шаги и поспешные раскланивания — мои бывшие друзья стремятся как можно быстрее покинуть наш дом. Я рассеянно прощаюсь, благодарю... Недолго. Слова испаряются неозвученными — Ингренс садится рядом со мной под лестницей. Он берет мою руку в свою, и я забываю обо всех, чувствуя, как его плечо касается моего.

— Зачем ты прилетел?

Он перебирает мои пальцы.

— Захотел что-нибудь изменить для тебя.

Наши слова тихи, не громче тех пылинок, парящих в луче света. Я уже знаю, что Ингренс говорит не все.

— А еще?

— Решил сделать себе подарок на день рождения. Еще одна встреча, — он чуть улыбается и тут же сбрасывает улыбку. — Ничего не изменилось, Ри. Я все так же опасен для тебя. Как только представится возможность, я не удержусь.

Мне больно. Мне хорошо. Может мы должны выяснить отношения, должны поговорить, долго разговаривать. Я должна многое спрашивать, я, наверное, должна сердиться и... не хочу.

Гости шуршат у дверей, торопливо прощаясь, их так же торопливо провожают родители. Я опускаю глаза, слыша слабый треск ткани: острый коготь дракона безжалостно вспарывает перчатку.

— Ненавижу перчатки, — тихо произносит Ингренс. — За невозможность прикоснуться.

— Я тоже...

Его рука горяча как огонь. Палец уже залез в проделанную им прореху и касается, потирается о кожу. Затем втискивается дальше под ткань. Ещё глубже. И снова выдвигается коготь, раздирая ткань, расширяя захваченный участок и замирает нежной подушечкой на пятачке кожи. Я хочу просочиться к нему через этот пятачок, а может втянуть его в себя и не отпускать никогда.

— Ренс... — тихо произношу. — Я хочу сделать другой выбор.

— Не надо, — жестко говорит он.

— Я хочу выбрать те...

— Не надо! — обрывает Ингренс. Стискивает мне руку, поднимается и смотрит в окно. Лысая гора взирает оттуда как и прежде свысока.

— Она тебя пугала? — он кивает на гору. Солнце освещает его белоснежность, и она меняется на золото.

— Она...

Ингренс тянет меня подняться и целует мою ладонь через сделанную им прореху на перчатке.

— Идем, — коротко говорит. — Посмотришь, как она будет страдать.

Я хочу смотреть, но не хочу уходить отсюда, ведь так придется выйти из-под лестницы. Но Ингренс уже настойчиво тянет меня за собой, ведет к выходу под вопросительными взглядами родителей и оставляет снаружи. Затем делает несколько широких прыжков вперед, обращается и быстро летит к Лысой горе. Когтистые белые лапы на ходу поднимают за собой целый шлейф из вырванных с корнем клочков травы и комьев земли.

Рядом со мной молча встают родители.

Мама обнимает меня за плечи, глядя в сторону горы из-под мокрых ресниц. Отец смотрит исподлобья, переминается с ноги на ногу, нетерпеливо сжимая и разжимая пальцы. Мы вместе смотрим, как белый дракон делает круг над горой, а затем открывает пасть и впервые выпускает на нее пламя. Я не удерживаюсь от нервного смешка, а глаза настойчиво затапливают слезы, которые я стараюсь сглотнуть. Ингренс выпускает пламя снова и снова, атакуя гору так, будто она — его самый злейший враг. На горе полыхают волосы — горят деревья.

— Да чтоб тебя... — цедит отец, и тоже кидается вперед, обращаясь.

На несколько секунд мне кажется, что он сейчас атакует Ингренса, но папа выпускает струю огня на бок горы. Вместе они кружат и кружат над верхушкой, беспрестанно выпуская смертоносное драконье пламя. Длинное тело белого дракона, крупное тело золотистого, столб огня, превращающийся в черный дым — все смешивается в странный безумный танец. Внутри меня тоже что-то горит и танцует. Я не могу больше стоять.

Вырываясь из рук мамы, я стремглав бегу к горе, чувствуя как от бега слетают со щек капли слез.

Мама бежит за мной.

— Клари! — кричит она.

Несусь вперед, не хочу останавливаться. Под легкими летними туфлями шуршит трава, трещат какие-то сучья. Я не смотрю вниз, держа в фокусе только горящую гору и двух драконов над ней. Земля мелькает под ногами все стремительнее, и отдаляется все дальше и дальше.

— Клари! — в голосе мамы новые высокие нотки.

Я становлюсь невесомой как свет и быстрой как ветер. Набираю скорость... Я тоже хочу уничтожить эту гору.

Ветер держит меня на руках так легко. И гора оказывается совсем близко.

Я кричу, и из моего рта вырывается огонь.

Ингренс летит рядом, его белые крылья обвевают меня мощным потоком воздуха. Он кружит вокруг... Острые белые шипы на его хвосте и голове похожи на ледяные наросты. Прозрачные глаза смотрят на меня, кажется, с улыбкой.

Папа и мама летят снизу, я вижу их золотые спины и хвосты.

Лысая гора превращается в средоточие пожирающего ее пламени, от макушки чадит огонь и дым. Она тоже не такая большая.

Я поворачиваю голову на свою руку. Ее нет.

Это что...

Я...

Лечу?

Мои распахнутые крылья цвета солнечных лучей.

Испугавшись, я спотыкаюсь, натыкаясь на невидимую стену, неловко дергаюсь, складываю крыло и теряю равновесие. Теперь я лечу вниз. В ушах свистит ветер, он больно треплет мне щеки... недолго. На лету меня надежно подхватывают золотые когти отца.