И тут я увидела чудовище

Глава 25. Двадцать пятый день замужем

Обрушившаяся любовь сочилась из каждой поры моей кожи. Удержать ее в себе я категорически не могла. Не знаю, сколько уже раз я признавалась Ингренсу в чувствах. Даже нет, не «признавалась» — это слишком тяжелое слово, усилие, вырванные из груди слова. Я же просто сообщала, что люблю, и не ждала ответа. Надеялась, конечно, но не ждала.

«Я люблю тебя», — бормотала, борясь со сном, когда обнимала его мокрая после изнурительного сексуального марафона, который он устроил, обозленный на некоторых недалеких подданных.

«Люблю», — однозначно сообщала, когда он спокойно открывал книгу. Делал это Ингренс строго каждый вечер. Совершенно на пустом месте, с книги, однажды схваченной наугад, у нас образовался маленький уютный ритуал, которому Ингренс педантично следовал. Иногда ему не хватало времени, иногда он уставал — но все равно находил время появиться, открыть книгу, выразительно посмотреть в мою сторону — от меня требовалось немедленно превратиться во внимание — и начать читать.

«Любимый», — иногда я обращалась к нему, забыв про имена и титулы.

На «люблю» Ингренс не особенно реагировал. «Я мало способен на чувства» — его единственные слова, сказанные еще на осмотре. С тех пор о чувствах он не говорил. Вряд ли Ингренс читал женские романы, судя по которым на признание в любви, нужно немедленно признаваться в ответ. Но он и не смущался, не краснел, не суровел, не пытался перевести тему. О том, что он услышал приятное, можно было судить по нескольким признакам.

Первым признаком были довольно жмурящиеся веки. Жмурился Дракон один раз — так что момент нужно было еще успеть обнаружить. Я сама распознала его не сразу, а когда уловила, что в ответ на мое «люблю», веки вдруг удовлетворенно сожмурились, старалась не пропустить ни раза.

Улыбка, рождающаяся в уголке рта, была вторым признаком. Возможно, ее видела только я. Но улыбка точно была. Он запирал ее там, в уголке, и не всегда вытаскивал на свет. И все равно это не отменяло ее существование.

А третьим признаком были действия. Их тоже было сложно поймать, потому что нелегко соединить сегодняшнее «люблю» с неожиданными поцелуями каждой фаланги пальцев через три дня. Или внезапное утреннее посещение, когда Ингренс появился из тайного хода, повернул сонную меня на спину, задрал ночную рубашку и просто приник щекой к голому животу, застыв на несколько долгих минут. Я спрашивала, что с ним, но Ингренс молчал. Мне осталось только гладить его по голове, понимая, что мой неприступный король просто захотел прижаться к теплому животу, и никак это не объяснять.

Не объяснял он многого. Отчасти я понимала, что не должна все знать — некоторое из того, что я о нем знала, приводило меня в ужас, который я никак не могла соединить с нежным и внимательным мужем, появляющимся в моей спальне. Но желания знать больше это все равно не отменяло. К сожалению, Ингренс далеко не всегда желал открываться, объяснять причины своих поступков и рассказывать о планах. Но я продолжала спрашивать, помня о том, что мне разрешили. Ингренс на вопросы не сердился, он тоже помнил, что разрешил спрашивать. Это второй отчетливый ритуал, который у нас появился: мой вопрос — и его ответ. Иногда ответ был уклончив, а порой — Ингренс отвечал так полно, что в моей голове раздавался взрыв еще из сотни вопросов, а после требовалось несколько часов на переваривание ответов.

— Помнишь, ты сказал, что увидел меня у Хрисанфра не впервые? А когда увидел?

Мы прогуливались по небольшой роще, что стояла у замка. Зимние деревья воздевали голые ветки в небо, моля о весне. Но до нее было еще далеко.

— Это? — Пепельные ресницы прикрыли светлые глаза на несколько секунд. Мне казалось, что Ингренс думает всегда — выдавать информацию или нет, сколько выдавать, с какой стороны выдавать, достоин ли собеседник сведений вообще. В этот раз Ингренс решил быть щедрым. — А, да. Несколькими днями раньше. Род Зеленохвостых предложил мне сделку: они поддержат меня, если я лишу титула твоего отца. Я тогда выпил зелье призрачной тени и прилетел на разведку. Я искал слабые места у твоего отца. И нашел тебя.

Рассчитывающая на романтичное описание первой встречи, я смогла только открыть рот, затормозить и возопить:

— Что-о-о? Какая еще сделка с Зеленохвостыми?

— Отец тебе не говорил? — Ингренс не удивился.

Оставшись невозмутимым, он начал рассказывать. Голос лился в мои уши как ртуть, повествуя невероятные, ужасные вещи: что Ингренс договорился с Хрисанфром и его отцом, что те хотели убрать папу, завладеть нашими землями; что сделка была неплохой, но ему нужно было больше. Очень спокойно Ингренс сказал, что не особенно хотел усилять Зеленохвостых, и предпочел для начала тайно посетить нас. Тогда он и увидел меня, тогда и придумал другой план. А чтобы точно меня убедить — принес труп на земли Зеленохвостых и назвал это провокацией Запада.

— Тот убитый? Так это все же ты? Ты... ты обманул меня? — я смотрела на мужа с ужасом.

Он отрицательно качнул головой, не подтверждая.

— Не сказал бы. Лишь добавил штрих, важную достоверную деталь. Я не говорил, что не убивал, просто задавал вопросы. Ты сама сделала нужный мне вывод.

Мой потрясенный взгляд был ему ответом. В этот момент я поняла, почему его называют чудовищем. Кровь не при чем. Никто не способен думать на таком же уровне как он, никто из высокородных не может с ним сравниться в замыслах. И я. Тем более я.

— Значит... они тебя не провоцировали? — я все еще не могла поверить.

— Коалиция уже начала формироваться. Я предпочитаю просчитывать варианты и действовать на опережение, Ри.

— А тело? Оно могло спровоцировать их...

— Они знали, что мне не выгодно дразнить их. Полагаю, Запад слегка удивился, но не нашел причины. Они списали этот труп. Он канул в беззвестность как непонятная, ничего не значащая деталь.

Я надолго замолчала, судорожно соображая. Если так, королевская задумка практически осуществлена — Зеленохвостые вынуждены исполнять клятву, не получив ничего. Мой отец тоже исполняет свою часть договора, поддерживая короля. При этом Запад остался разделенным. Король захотел большего — король добился большего. Уничтожил вероятную проблему на корню — до того, как она вообще проклюнулась на свет.

— Ты не договариваешь, обманываешь... Ты... играешь всеми. Будто куклами.

Умное, безжалостное существо смотрело на меня из лика того, кому я говорила «да» уже не меньше двух десятков раз.

— «Играю»? Слишком патетичное слово. Я вижу возможность и действую. Всего лишь.

— Ты же нарушаешь клятвы...

— Нет. Я не нарушил ни одного пункта. Клятвы и обещания я исполняю тщательно, дословно. Но надлежаще — только те, которые мне нужны.

Он снисходительно глянул на мое расстроенное лицо.

— Считаешь это неэтичным? Неправильным?

— Считаю, — подтвердила, хмурясь.

Серые спокойные глаза не выражали эмоций.

— Не замечаю твоего возмущения, когда перевожу часы, чтобы обойти клятву о неконсумации.

— Это другое! — краснея, сказала я, чувствуя в собственном голосе предательски звеняющую дрожь.

— Двойные стандарты? Очень понимаю, — Ингренс смотрел вперед саркастично. — Я придерживаюсь мнения, что клятвы должны работать на меня, а не я — на клятвы. Что было бы, если бы я прямо и честно исполнил условия договора, не думала? Твой отец был бы мертв или лишен титула. Ты бы вышла за Зеленохвостого и премудростям плотской любви тебя бы обучал он. Он же бы и сел на твоих землях. Твоя мать... Не знаю. Она ловкая женщина, возможно, смогла бы и выжить. Или ты сейчас скажешь, что заключение договора с Зеленохвостыми само собой не этично? Действие на опережение не этично? Хорошо... Честный и благородный король правит, не заключив нехорошего договора, Запад продолжает политику ненависти, несмотря на все призывы к миру и единодушию. Дальше доброго и хорошего короля любым способом смещают, а на его место садится какой-нибудь менее этичный Хрисанфр, который перекрашивает все из белого в зеленый и начинает вести совсем другую политику. Например, военную. Запад хочет новых земель, ты знала? Это несет смерти... Король служит не себе, а на благо стране, Кларисса. А правильность и этичность... Подобная философия часто не имеет ничего общего с разумом, процветанием и благополучием, что уж говорить о результате.

Острые льдинки серых глаз больно резали меня вместе со словами. Я упрямо сжала губы.

— Но как же чистоплотность?! После такого они не могут считать тебя... порядочным, достойным доверия. Не смогут доверять твоему слову. Как заключать с тобой договоры, зная, что ты в любой момент... можешь выполнить его ненадлежаще?

— Это официальное мнение Запада или ваше, леди? — Ингренс остановился и внимательно посмотрел на меня свысока. Отцепившись от его локтя, я не отступила, с вызовом выдержав взгляд.

— А если и мое? Мне можно на тебя положиться? Или однажды тебе будет невыгодно выполнять наш договор?

Мы встали друг напротив друга. Ингренс наклонился ко мне ближе, будто хотел поцеловать, но целовать не стал.

— Вот вы где... — из-за дерева буркнул отец, поспешно шагая к нам по поскрипывающему снегу. Демонстративно остановившись от нас метрах в пятнадцати, отец развернулся полубоком и уставился куда-то между деревьев. Ингренс глянул в его сторону с нехорошей, очень нехорошей усмешкой.

— А мне на тебя можно? — мурлыкнул рядом с губами. — Или однажды отец победит мужа?

Холодок прокрался по коже вместе с подслушивающим нас ветром.

— Что?

— Ты ведь не попыталась дать отпор отцу. Скрываешь, прячешь меня, как постыдную тайну. Сначала это было весело. Но теперь, двадцать пять клятв спустя, что будет, если мужу надоест прятаться по углам, а папенька наложит родительский запрет? Маленькая Кларисса подчинится его слову? А может добропорядочной дочери добропорядочного отца стыдно иметь отношения с нечистоплотным чудовищем Лисагора? Или ты ждешь, что я подвину твоего отца своими методами?

Он демонстративно сверкнул когтем.

— Я не... — не ожидав такого поворота, я помедлила. Ингренс не стал дожидаться моих слов.

— Я отвечу на твой вопрос. Они будут иметь со мной дело, потому что сами замараны. Мы играем в игру краплеными картами с обеих сторон, леди. Честность и добропорядочность — исключение из правил. Все обманывают там, где выгодно и говорят, что это «другое». Ты — не исключение. Все позволяют вертеть собой тому, кто имеет власть, силу, значимость... Сама подставь нужное слово. И тут ты — не исключение. Ты обвиняешь меня в манипуляциях. Но разве ты сама не позволяешь играть собой? Тому же отцу? Он тоже управлял тобой, переставлял как маленькую девочку с места на место — с лучшими побуждениями, разумеется. Признай, что это началось не с моим появлением. Полагаю, процесс длится всю твою жизнь и...

— Хватит, — я остановила его. Голос дрогнул, не удержала. Развернувшись, скорее зашагала прочь. Ингренс меня не останавливал.

Он был прав, тысячу раз прав. Я сжала губы, пытаясь не разреветься, и тут же почувствовала как по щеке проскользила слеза, которую не удалось удержать.

Когда вбежала в свою комнату, то захлебнулась в рыданиях.

Даже точно не знаю, почему — слишком много пунктов.

Потому что он такой.

Потому что я такая.

Потому что снова почувствовала себя используемой игрушкой в большой игре.

Потому что сама это позволяю.

Потому что он жесток. И правда жестока.

Потому что мир так устроен. И отцы. И короли.

Потому что все как-то неправильно.

Потому что сама виновата.

И потому что есть предательство, боль, неприятные открытия, и все это, оказывается, стоит вплотную ко мне, рядом с моим маленьким мирком, где есть только счастье, жаркая любовь и тот самый.

Ингренс пришел ко мне перед сном как обычно. Деловито опустился в кресло, привычно открыл книгу. Повернувшись спиной к нему, я причесывалась и молчала, не зная, что сказать и как проглотить комок, мгновенно вставший в горле. Шелест перевернувшейся страницы раздался в тишине комнаты слишком громко, остро резанув уши.

— Некоторые детали слишком тяжелы для тебя. Я не хотел быть жестоким, доводить тебя до слез... Это было глупо с моей стороны... Не знаю, зачем я вдруг решил быть честным, — с отвращением произнеся «честным», Ингренс нервно листал «Слово», не начиная читать. Тонкая бумага с трудом терпела его все более резкие движения. — Вышел из себя... Не все легко дается и мне.

Что я могла сказать? Ничего. Забыв, что расчесывалась, я молчала, теребя свои короткие ногти.

— Не расстраивайся. Какая разница, кто кем играет? В выигрыше может остаться любой. Роли — лишь туман над рекой, Ри. Все переменчиво. Утром я у твоих ног, вечером — ты подо мной. Если посмотреть шире — я такая же игрушка в руках Порядка, как и ты. Все играют всеми... А может никто не играет никем, и есть только Его бесконечная игра, которой нет конца?

Он с размаху захлопнул книгу. Громкий хлопок заставил меня оглянуться. Ингренс смотрел прямо на меня. На скулах играли желваки, взбухла и выступила вена на белом лбу. Он так сжал книгу, что обложку повело.

— Да, я предпочитаю дергать за ниточки, со мной трудно. Ты — иная. Нежная, доверчивая, деликатная и это прекрасно. Не хочу тебя портить. Я действительно рад, что ты не коварна, не жестока, не пытаешься захватить власть... Зачем? Все это у меня в избытке. В тебе много любви... Мне не хватает ее. Не думал, что способен... Не то, что выражать, но даже и принимать... — он продолжил говорить с усилием. — А с тобой кое-что... получается.

Я не выдержала. Всхлипнув, бросилась к нему и забралась с ногами на колени. Расческа улетела под кровать, книга упала на пол, но никто не обратил на это внимания. Ингренс подхватил меня под бедра, прижимая к себе.

— Ри... — в выдохе слышалось отчетливое облегчение.

Напряженная тишина сменилась на безмятежную, в которой и он, и я просто молчали, пытаясь втиснуться кожей друг в друга так, будто не виделись много дней. Мои страхи отступали от его близости, истончаясь и с унылыми стонами растворяясь в пространстве.

— Прости меня... Я не стыжусь тебя. Никогда, — прошептала ему в шею. — Не знала, что обижаю. Я очень горжусь тобой. И верю. Наоборот думаю, что это я не... гожусь тебе.

Ингренс долго выдохнул.

— Не думай о наших различиях... Будь ты похожа на меня, то сидела бы не здесь. Знаешь, какие у меня отношения с себе подобными?

Его голос туманом крался по коже, незаметно проникая сразу в кровь.

— Борьба? — тихо спросила, обвивая мужскую шею. Из-под влажных ресниц увидела, что он ласково улыбнулся.

— Смерть... обычно. Не сживаюсь с конкурентами, — Ингренс поглаживал мою руку, воздушно трогая длинными пальцами кожу запястья. — И точно не позволяю никому того, что разрешаю тебе. Кому я ещё могу позволить оседлать себя? Слезы или улыбка красавицы — разве это не манипуляция? Я же сдаюсь тебе за слезинку. Так кто кого?

Он коснулся моей щеки, губами промокая бегущую вниз слезу.

— Хочешь, убью Хрисанфра? Или его отца? Или обоих? Или всех? Просто так, без плана. Завтра. Хочешь?

Я заморгала, осознавая, что мой король решил преподнести мне букет из мертвых Зеленохвостых.

— Нет... — я нервно рассмеялась. — Нет! Не надо, пожалуйста, Ренс. Пусть живут.

— Знал, что не согласишься, — выдержав мой полувозмущенный и совсем слабый удар по плечу, Ингренс серьезно добавил. — Не путай причину со следствием. Сначала была ты — после план. Не наоборот. У Зеленохвостых не осталось ни шанса, с момента, как я увидел тебя. Я пожелал тебя слишком сильно.

Жаркое «пожелал» проникло мне в ухо, там же коварно поменяло четыре буквы на другие и самостоятельно трансформировалось в «полюбил». Пусть он этого не говорил. Но ничто не мешало мне так слышать и надеяться, что этот маленький самообман не так далек от правды.

Зарывшись носом в его шею, я приникла губами к местечку, где бьется пульс и остро чувствуется свежий стальной запах и тихо сказала: «Люблю». Снова.

Ингренс притиснул меня к себе так крепко, что стало больно везде, где в кожу впились его пальцы. Я даже не обратила внимания — от той боли отдавало тонким ароматом прорезавшихся из-под треснувшего снега подснежников.

— Ри... — вдруг услышала тревожное. Нежный голос Ингренса внезапно превратился в хрип.

Подняв голову, я непонимающе посмотрела на его лицо, а затем вниз — туда, куда он смотрел. По моему бедру бежали несколько алых струек крови. И по плечу. Когти Ингренса были выдвинуты.

Он вскочил, буквально стряхивая меня со своих рук и бедер. Я упала на пол. Ингренс сделал шаг ко мне, тут же отшатнулся, прикрыл глаза рукой. Отступив, он быстро скрылся за тайной дверью. В воздухе осталось только глухо оброненное «Прости».