Год багульника. Осенняя луна

Глава 19. Тайны открываются

Проводив хэура взглядом, эльфа некоторое время постояла, затем вскочила в седло и тронула лошадь в сторону Рас-Сильвана. Ее путь занял почти четверо суток. К вечеру четвертого дня до города оставалось не больше сорока лиронгов. Неожиданно лошадь удивленно подняла голову — всадница набрала повод, заставив ее остановиться. Некоторое время Моав сидела, тоскливо опустив глаза. Всего лишь день езды, и дорога приведет ее домой!.. Она тряхнула головой, отгоняя сладкие грезы, и, резко ткнув лошадь пяткой, свернула с дороги и двинулась в объезд Рас-Сильвана. Чуть заметная тропинка среди деревьев вела к гномьим катакомбам.

Шагом эльфа въехала под сень могучих буков. Как изменилось все кругом. Некогда такой яркий лес было не узнать: голые серые стволы мерзли на ветру, изумрудный мох больше не сверкал у их корней — его покрывал толстый слой скрученных листьев цвета ржавчины. Словно принцесса из печальной баллады, веллара бродила среди стройных деревьев, пытаясь найти хотя бы что-то, что напомнило бы ей о далеком летнем вечере, когда она была так счастлива, но лес молчал — только ветер зябко свистел в его кронах, злобно осыпая незваную гостью мертвыми листьями. Вторя его враждебности, с запада занимался зловещий закат — низкое солнце освещало лес темно-красными лучами, отчего казалось, будто все вокруг залито кровью.

Моав с трудом нашла вход в подземелье. Не глядя по сторонам, она поспешно скрылась в катакомбах. Когда же она снова вышла на свет, за плечами у нее висел длинный предмет, замотанный в темную материю. Не медля, она отвязала лошадь, поспешно вспрыгнула в седло и двинулась прочь из леса, холодного и неприветливого, точно брошенный дом. На этот раз она ехала к Рас-Сильвану.

Не доезжая какого-то десятка лиронгов до города, она вновь нырнула в лес, немного проехала и спешилась на открытой поляне с одиноким сухим деревом посредине: именно сюда Инсэллар когда-то принесла их с Сигартом. Осмотревшись по сторонам, Моав издала резкий птичий свист, и тут же из-за ветвей послышалось хлопанье крыльев: на поляну желтым комком вылетела иволга. Покружившись немного вокруг усохшего дерева, она взвилась и полетела по направлению к городу. Эльфа подняла голову и с тревогой взглянула на закат, точно чего-то от него ожидая.

Но не одна она смотрела на кроваво-красное небо. В беломраморном Рас-Сильване, у замкового окна стоял младший веллар дома Сильвана, Иштан Ардалаг. Алое солнце бросало розовый отблеск на его тонкое лицо — такое же бледное и скуластое, как и у Моав. Он был настолько похож на нее, что его облик казался лишь мужским вариантом лица сестры — сестры, которая всегда подтрунивала над не в меру мечтательным братом… Теперь же все изменилось в Рас-Сильване. Тревога, охватившая весь Риан с прошлой весны, залегла чуть заметной складкой на белом лбу юноши. К тому же, Моав куда-то совсем пропала — с тех пор как Кравой вернулся со свитками, о ней не было и слуху. Даже Лагд не мог скрыть тревоги за судьбу дочери, Иштан ясно чувствовал это. Скорее бы уже она вернулась — до Великой битвы осталось совсем немного…

В полутемной комнате стоял тяжелый запах жженого сока сикоморы — молодой эллари уже три раза зажигал смолистые веточки. Ошибки не могло быть: сегодня его ожидала встреча с кем-то, пришедшим издалека. Но солнце почти скрылось за лесом, а Иштан все глядел на темную стену деревьев вдалеке, теряясь в догадках. Ему показалось, что в закатном луче блеснуло что-то желтое. Он напряг зрение, но даже эльфийские глаза не могли различить ничего в сгущающихся сумерках. Неожиданно из темноты в комнату ворвалась яркая птица, огласив покои резким криком. Сердце Иштана заколотилось — это была солнечная птица, иволга! Сколько раз сестра присылала ее в замок, когда они были детьми — и он снова мчался на их условное место, дабы узнать о новой затее Моав или тайком от отца принести ей еду. Неужели она снова была где-то рядом и просила его о помощи?!

Юноша сорвался с места, быстро открыл резной сундук, украшенный хитрой вязью, и достал лук и колчан. Пальцем тронул тетиву — еще звенит. И как только Моав удавалось так натягивать луки?.. Вспомнив о сестре, Иштан заторопился сильней. Он осторожно выглянул за дверь и, удостоверившись, что его никто не видит, быстро исчез в сумерках.

Половинка луны уже ярко светила над лесом, когда до Моав донеся топот копыт. «Слава богине!» — вырвалось у нее. На краю поляны показался всадник в светлом плаще, белая шерсть коня в призрачном свете отливала серебром.

— Иштан! Я здесь! — закричала Моав, выбегая навстречу.

Эльф быстро спрыгнул с коня и заключил сестру в объятья.

— Йонсаволь! А я уж было подумал, что ты построила большой белый корабль и поплыла на нем через Ин-Ириль, как грозилась в детстве!

Он осмотрел Моав с ног до головы. Почти не изменилась, только глаза стали грустные… На какой-то миг ему показалось, что черты сестры застит липкий серый туман; у него екнуло в груди — так выглядит близкая смерть! Он тряхнул головой, всмотрелся еще раз: туман рассеялся — наверное, показалось…

— Ну, рассказывай, как ты жила все это время, — нарочито весело потребовал он. — Отец говорил, ты заезжала в наши края — жаль, я тебя не застал.

Но Моав вопреки обыкновению не разделила его легкого настроения.

— Иштан, у нас мало времени, мне надо тебе многое рассказать, — что-то в тоне сестры заставило его вздрогнуть. — Ты всегда помогал мне, помоги и сейчас: мне не к кому больше обратиться!

Иштан почувствовал, что на этот раз речь идет не о детских проказах. Он постарался отогнать нараставшую тревогу.

— Ты же знаешь, я все сделаю для тебя, сестренка! Если я ухитрился привести тебе коня и вынести пол-кухни, когда ты убежала из замка и неделю пряталась в Серебристом лесу… — не договорив, он осекся — из-под ресниц Моав блеснули слезы. — Да в чем дело?! — воскликнул он изменившимся голосом.

Быстро утерев глаза рукой, Моав заговорила — голос ее был непривычно тихим:

— Я расскажу тебе все, а ты меня выслушаешь молча и потом скажешь свое слово.

Иштан кивнул в знак согласия. Она говорила долго и спокойно — несколько раз Иштан порывался что-то сказать, но она знаком останавливала его. Она рассказала ему обо всем — умолчала лишь о встрече с Кравоем и о своем несчастном ребенке — слишком многое пришлось бы объяснять юноше…

Трудно описать, что происходило в душе Иштана, пока он слушал рассказ сестры. То, что она говорила, казалось кошмарным сном — он верил, что еще чуть-чуть, и они проснутся, и все опять будет по-старому! Наконец она замолчала, и Иштан понял, что это не сон. В воздухе повисла звенящая тишина.

— Что я могу сделать для тебя? — упавшим голосом спросил он.

Казалось, Моав только и ждала этого момента. Она подошла к брошенной на землю одежде и вынула из-под нее длинный сверток.

— После того как Сигарт заберет мою душу…

Иштан сделал резкое движение к сестре, но она жестом одернула его. Она старалась не смотреть на брата. Вперив взгляд в землю под ногами, Моав продолжила:

— После того как Сигарт заберет мою душу, он придет в Рас-Сильван, и ты отдашь ему вот это.

Она развернула ткань, и поляна осветилась тусклым холодным светом. На мгновение Иштан утратил дар речи.

— Ты знаешь, что это? — спросила Моав, испытывающее глядя на него.

— Нар-Исталь, Полночная Молния, меч Иннариса! — произнес он, не веря глазам.

На черной материи лежал небольшой меч с рукоятью, украшенной серебряными лунами — его клинок светился мягким белым светом. Прежде чем Моав успела остановить его, Иштан протянул руку и коснулся лезвия — крик боли огласил поляну. Лунный эльф отчаянно махал обожженной рукой. Моав улыбнулась, глядя на брата.

— Только рука Иннариса сможет открыть Полночную Молнию — ты что, забыл?

Но Иштан уже не думал о своей боли — теперь он с интересом рассматривал клинок.

— Но ведь Лагх утопил его в водах океана после битвы на берегу Ин-Ириля!

— Как видишь, нашлись те, кто поднял Нар-Исталь со дна, — с чуть заметной издевкой сказала Моав. — Это навы спрятали меч Лагха, а я нашла его.

Иштан опять хотел что-то сказать, но осекся.

— Великая битва совсем близко, — продолжала Моав, взвешивая каждое слово. — Ты знаешь, что гласит пророчество: когда тьма придет на берег моря, лунный клинок вернется в руку Иннариса. И я знаю, о ком говорит предсказание — ты отдашь меч тому, кто придет с моей душой…

Изумленный Иштан молча смотрел на сестру: неужели пророчество сбывается?

— Но… но почему ты так уверена, что именно он? — недоверчиво спросил он.

— Я смотрела в озеро Мертвых — его воды показали Иннариса, — был ответ веллары.

Глаза Иштана расширились еще больше.

— Так значит, это ты пробралась на остров Ушедших Душ и улизнула от воинов Гастара?! Эта история наделала столько шума!

— Да, я! — вспыхнула Моав. — А что мне оставалось?! Когда я попыталась сказать отцу о том, что скоро взойдет Кровавая луна, он не захотел слушать — а ведь мне дала знак сама богиня! Он сказал, что я просто неправильно поняла. Но я все поняла правильно и не могла сидеть, сложа руки — я должна была что-то предпринять, иначе было бы слишком поздно! И тогда я решила узнать все, что можно, о новом Иннарисе. Конечно, я знала всю эту историю о Гастаре, но что-то в ней не давало мне покоя — мое виденье не признавало в нем спасителя Риана. Я знала только один способ это проверить — воды Синв-Ириля единственные знают все о том, что было и что будет…

Она умолкла, отвернувшись от брата. Несколько мгновений она стояла так. Сердце Иштана сжалось — в ее позе, в надломленном наклоне головы, в болезненной напряженности хрупкого тела было столь ясное ощущение страха и беспомощности, что ему и самому стало страшно. «Точно сбитый цветок! — мелькнуло у него в голове. — Еще живой, но уже обреченный на угасание…» Моав глубоко вдохнула и, взяв себя в руки, снова развернулась к нему. Было видно, что ей с огромным трудом удается сохранять видимость спокойствия. И тем не менее, она продолжила:

— Озеро ответило на все мои вопросы — и о новом Иннарисе… — она запнулась, сглотнула, — и о моем авлахаре. Две зимы я искала его, я обошла весь Риан, я перешла через горы, в Галлемару, и, наконец, нашла его.

— Но почему ты никому не сказала о том, что разгадала, о ком говорило пророчество?!

— Князь Сиэлл-Ахэль давно мнит себя избранным — если бы он узнал тайну Озера, он бы просто уничтожил Сигарта! А он узнал бы наверняка — он способен читать мысли, я уверена. Открой я Сигарту его судьбу, эта хитрая рысь тут же догадалась бы обо всем! Вот почему новому Иннарису не стоит знать ни кто он, ни где спрятана Полночная Молния, пока не пробил его час.

Она опустила глаза, собираясь с силами, затем сказала:

— Я дала ему знак Эллар — теперь Полночная Молния откроется в его руке, а у нас появится надежда.

— Но как ты это сделала?! — изумился Иштан. — Лишь дети луны могут носить печать Эллар: любого другого ее свет убьет, только лунная вода коснется его губ!

— Но ведь не убила же, — тихо ответила Моав. — Я разбудила его эльфийскую сущность: открыла его сердце для любви, чтобы свет Эллар смог найти к нему дорогу, не навредив ему.

Иштан понурил голову.

— И ты для этого стала его кейнарой?..

Моав ничего не ответила, быстро отвернулась в сторону, потупив глаза. Горячий голос снова заставил ее снова взглянуть в лицо брата:

— Послушай, ты ведь и так уже многое сделала для Риана! — пылко заговорил он. — Пусть новый Иннарис теперь сам позаботится о себе! Возвращайся в Рас-Сильван!.. Я все знаю: это пророчество — про Иннариса и его авлахара… Но, может, это не так уж и необходимо! Поедем домой, пожалуйста!..

Бросив последнее слово, он замолк. Моав не шевелилась — лишь покачала головой и, снова опустив глаза, чуть слышно проговорила:

— Я не могу… Я должна быть с ним.

Что-то в ее движении и словах показалось Иштану странным. Он вздрогнул и пристально вгляделся в опущенное лицо. Догадка, точно молния, поразила его.

— Ты любишь его, Йонсаволь?!.. — точно не решаясь верить собственным словам, прошептал он.

Моав подняла глаза — ни до, ни после этой ночи Иштан никогда не видел такого взгляда. Некоторое время оба молчали; Иштану показалось, что это молчание длилось вечность.

— А если он не придет? — наконец, тихо спросил он. — Если он решит остаться в Сиэлл-Ахэль?

— Я верю в него! — с жаром воскликнула Моав. — Он придет!

Тишина снова повисла над поляной. Наконец, Иштан заговорил; ему казалось, что за эту ночь он повзрослел на много лет, навсегда покинув беззаботное детство…

— Хорошо, я отдам ему Полночную Молнию, если на то воля Эллар. И пусть богиня ведет его руку!

В следующий миг он нахмурился.

— Но почему ты не пришла в Рас-Сильван, а вызвала меня сюда?

— Отец не отпустил бы меня, — горестно ответила Моав, — ты же знаешь, какое у него виденье, он бы все сразу понял. К тому же…

— Что, к тому же?

— Ничего — просто не хочу ранить его лишний раз.

— Ладно, будь по-твоему.

Он медленно взял меч из рук Моав и накрыл тканью — таинственный свет погас, на поляну снова опустилась осенняя ночь. Иштан взглянул на сестру — в тусклом свете луны она выглядела совсем юной. Ему показалось, она хочет еще что-то сказать, но не решается.

— Я могу еще чем-нибудь тебе помочь, сестренка? — тихо спросил он.

Моав нерешительно подняла глаза.

— Да, есть еще одна вещь…

Она говорила так робко, что Иштан сразу понял — эта просьба для нее едва ли не важнее первой. Неужели сестра сомневается в том, что он выполнит любое ее поручение? Особенно теперь! Он чувствовал, что готов сейчас же умереть ради нее! Собравшись с силами, Моав проговорила:

— Я хочу, чтобы ты стал для него братом так же, как был для меня, чтобы ты помогал ему во всем, как помогал бы мне.

Иштан застыл, глядя на нее так, будто видел впервые. Он ожидал чего угодно, только не этого. Простить убийцу своей сестры, полюбить как брата, а если надо, пожертвовать ради него жизнью — Иштану казалось, что это выше его сил! Моав внимательно наблюдала за ним. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, оценивая.

— Если ты откажешься, я пойму тебя — ты не обязан этого делать, — поспешно сказала Моав.

Иштан жестом остановил ее — он принял решение.

— Я сделаю все, как ты хочешь, — в предрассветной тишине его голос звучал ясно и твердо. — Клянусь богиней!

Он поднес пальцы к губам в знак клятвы. Моав благодарно взглянула на него, но следом по ее бледному лицу пробежала судорога, словно от боли.

— И еще…

— Что еще? — тревожно спросил Иштан, беря ее за плечи.

— Еще я хотела попросить, чтобы ты все рассказал Кравою, — она с трудом перевела дыхание, — но лишь после того, как будет открыта Полночная Молния…

— Но это жестоко, Моави! Подумай, какую боль ты причинишь ему!

— Он имеет право знать!

Иштану не оставалось ничего иного, кроме как покориться — вздохнув, он коротко кивнул. Моав вдруг потупила глаза и добавила:

— И вот еще, возьми… Передашь это ему, хорошо?

Она подняла руки к шее, сняла медальон на цепочке и быстро вложила его в руку брата. Иштан снова кивнул.

— Только помни, ни слова ему о нашей встрече до того, как Нар-Исталь не найдет своего владельца! И никому ни слова, слышишь! Сигарт должен стать первым, кто узнает о возвращении Полночной Молнии. Ни отец, ни Кравой, лишь он один!

— Я все понял, — коротко ответил веллар.

Его юные глаза стали серьезными от осознания огромной ответственности, лежащей на нем, однако долго он не продержался — стоило ему лишь вспомнить, что он видит сестру в последний раз, как у него начинали дрожать губы. Он откашлялся, силясь побороть подступающие к горлу слезы, и неестественно громким голосом спросил:

— И куда ты теперь?

Эльфа опустила глаза.

— К нему… В Сиэлл-Ахэль.

Иштан уронил голову на грудь; слезы уже явно дрожали в его глазах.

— Я горжусь тем, что у меня такая сестра, — только и смог прошептать он.

Моав порывисто обняла его, спрятав голову у него на груди. Иштан шептал ей нежные слова, и нахлынувшие слезы застилали его всегда такие зоркие глаза. Остаток ночи они просидели рядом, наперебой вспоминая приключения своего далекого детства в Рас-Сильване: в преддверии близкой разлуки им хотелось говорить только о светлом и радостном. Вскоре небо стало синим, вместе с ним стало синим все вокруг, а затем начало светать.

Когда на небе погасли последние звезды, Иштан снова был в замке. Неслышно, как тень, он поднялся по лестнице, успешно миновал стражников. Узнав его, они, к счастью, не стали задавать вопросов, лишь проводили улыбками — у молодости есть много причин не ночевать дома… Дойдя до своей комнаты, Иштан осторожно толкнул дверь, вошел и так же осторожно прикрыл ее. Он развернулся, сделал шаг, намереваясь лечь в постель, и едва сдержал возглас удивления — на фоне окна, в полумраке стояла неподвижная фигура.

— Ан синтари Эллар, — раздался спокойный голос.

Юноша вздрогнул — отец! Как он теперь объяснит ему свое отсутствие?! Вспомнив о мече, он спрятал сверток за спину. В серых сумерках Лагд медленно подошел к сыну, так что тот смог рассмотреть его лицо — оно было так печально.

— Ты встречался с Моав? — просто спросил он.

Иштан потупил взор, его сердце заколотилось — откуда он только узнал! Поняв его удивление, Лагд поднял руку, в его пальцах было желтое перо.

— Оно лежало на полу…

Иштан судорожно вдохнул — в любом случае, он ничего не скажет. Пусть он гневается на него, пусть даже накажет — сестра запретила ему говорить о встрече! Лагд внимательно наблюдал за ним несколько мгновений, затем понимающе кивнул.

— Она взяла с тебя слово молчать, так?

Иштан густо покраснел и сделал едва заметное движение головой.

— Хорошо. Я не буду тебя ни о чем спрашивать, скажи мне лишь одно — она отправилась на север?

Иштан молчал.

— Это очень важно, — тихим, почти просящим голосом произнес старший веллар. — Ты даже не представляешь себе, насколько!

В комнате воцарилось напряженное молчание.

— Она едет в Сиэлл-Ахэль? — снова повторил свой вопрос Лагд.

Чуть не плача, Иштан опустил глаза, бледный подбородок дернулся к груди. В ответ раздался тяжелый вздох.

— Ложись спать, — тихо сказал Лагд — в его голосе слышалась огромная усталость. — Я скажу в храме Луны, что ты сегодня будешь позже.

Он подошел к сыну, поцеловал его в лоб и вышел, оставив одного. Иштан облегченно вздохнул и в эту же минуту почувствовал, как сильно он хочет спать. Через несколько минут он уже видел десятый сон в своей постели, а на дне его сундука лежал темный сверток, ожидающий своего часа.

Но князю Рас-Сильвана было не до сна — еще до восхода солнца он постучался в покои Кравоя. Заспанный краантль удивленно открыл дверь.

— Ан синтари Эллар, что-то случилось? — зевая, спросил он.

— Нам надо поговорить, — глухим голосом ответил Лагд. — Это важно.