Год багульника. Осенняя луна

Глава 16. Когда иного выхода нет

Дождливые осенние сумерки серой пеленой накрыли лес, окружающий Мермин. Аккуратные дорожки размокли, с деревьев капало, все живое попряталось в норы. Спешащая в дупло белка прыгнула на ветку, сорвав целый град капель, легко перемахнула на увитую растениями крышу храма, любопытно заглянула внутрь, потянула черным носиком. В храме было тихо и спокойно. Холодные потоки стекали с крыши, но внутри было сухо: казалось, каменные стены встали непреодолимой преградой на пути осени. Маленькие сильфы спали в постельках, лишь изредка кто-то из них ворочался с боку на бок или лепетал во сне. Легкий дымок курился над каменной чашей, наполняя воздух приятным хвойным ароматом; Хега, в накинутой на плечи шали, неспешно переходила от одной колыбели к другой — там одеяло поправит, там покачает кроватку особо капризного сильфина. Осенью у Хранительницы особенно много забот: скоро зима — сильфам пора искать зимние убежища, а за многими малышами еще не пришли матери…

Неожиданно под сводами храма раздались чьи-то шаги. Хега подняла голову и застыла: в нескольких шагах от двери стояла Моав. Легкая походка веллары бесследно исчезла, она брела, как пьяная, в насквозь промокшей одежде. С трудом дойдя до Хранительницы, она тяжело рухнула на колени, заставив ту отпрянуть от удивления. Впрочем, удивляться было чему — всегда такая хорошенькая, эльфа превратилась в бледную тень. Почти прозрачными от холода руками она горестно закрыла лицо и уткнулась в холодный камень пола, рассыпав по его плитам мокрые белые волосы. Накатившие рыдания мешали ей говорить.

Изумленная Хранительница подбежала к безжизненно лежащей эльфе, попыталась ее поднять, но та с протяжным стоном снова повалилась на пол, будто придавленная каким-то горем. Тогда сильфа тоже присела на холодные плиты и крепко обняла ее. Тело Моав било крупной дрожью. Прошло некоторое время, прежде чем она, наконец, подняла голову — ее глаза горели безумным огнем, побелевшие губы дрожали. Сквозь судорожные рыдания пробились торопливые слова:

— Пожалей меня! Мне больше не к кому прийти за помощью!

— Успокойся, Моави! — прошептала сильфа, отогревая своими руками ее холодные ладошки. — Каким бы ужасным ни было твое горе, я сделаю все, что смогу, дабы облегчить его; каким бы ужасным ни был твой проступок, я встану на твою защиту! Только успокойся…

От ее теплых слов эльфа вся съежилась, как от удара, и вновь разразилась слезами. Ни о чем не спрашивая, Хега по-матерински гладила ее по волосам. Когда же Моав, наконец, немного успокоилась, она мягко заговорила:

— Ну, теперь рассказывай, что произошло.

Моав подняла голову и робко взглянула в ее блестящие глаза.

— Хега, я обрекла на смерть невинную душу…

— О чем ты говоришь? Чью душу?!

Эльфа горестно закрыла лицо руками.

— Моей дочери…

— Ты бредишь! Какой еще дочери?!

— Той, что послала мне Эллар, чтобы она росла у меня под сердцем!

Черные, как смоль, глаза Хеги гневно блеснули, спокойное лицо сделалось суровым.

— Ты не могла так поступить! — вскричала она. — Будь проклята мать, что решилась на такое!..

Эльфа отняла руки, испуганно заморгала, бледные губы в ужасе задрожали.

— Нет, нет! Что ты говоришь?! Я бы никогда…

Ее слова снова утонули в слезах. Упрекая себя в невольной вспышке гнева, сильфа продолжила гладить ее волосы.

— Выслушай меня! — взмолилась Моав. — Выслушай и тогда суди!

— Я слушаю тебя…

Рассказ эльфы был сбивчивым — его то и дело прерывали рыдания. Она поведала Хранительнице обо всем: о самой нежной любви, которую когда-либо знал Рас-Сильван, о разлуке, что так беспощадно растоптала ее, о жарком закате августовского дня, на миг вернувшем ей силы, и о новой жизни, что тихо росла в глубине ее тела — прекрасной дочери Краана и Эллар, зачатой на мягком лесном мху, в горячих объятьях солнечного эльфа…

Выслушав ее рассказ, Хега улыбнулась, однако улыбка ее была натянута.

— Глупая моя девочка! Эллар было угодно благословить тебя, а ты плачешь вместо того, чтобы радоваться…

Страшное выражение широко раскрытых синих глаз заставило ее замолкнуть.

— Нет, Хранительница, — хрипло прошептала Моав, — это не счастье, а горе! Ты ведь знаешь — мне не выносить его до срока!

Она согнулась пополам, уперев лоб в колени, и снова зашлась в плаче.

— Хега, что мне делать? Что мне делать?!

Лицо Хранительницы омрачилось, как если бы подтвердились ее худшие опасения. Она сделала последнюю попытку:

— Но, может быть, все не так, может быть, Сигарт…

— Нет, — оборвала Моав, — ему не под силу изменить то, что начертано в Книге Эллар — ни ему, ни мне! Я знаю это, и ведун сказал, а они не ошибаются! Сказал, что еще и лед не успеет на реках стать, как умру, что не видать мне больше снега! Я и сама чувствую смерть: она совсем рядом, она снится мне каждую ночь, страшная, черная…

Она горько улыбнулась, заставив Хранительницу вздрогнуть — на миг лицо эльфы стало прозрачно-желтым и неподвижным, будто мертвое, но следом ужасное видение исчезло — перед сильфой на каменных плитах сидела всего лишь мать, просящая за свое дитя. В волнении Моав прошептала:

— Этот ребенок — благословение! Он — награда за нашу любовь! Он не должен умереть! Тебе известны великие тайны жизни — подскажи, что мне делать! Как мне спасти мою крошку?!

Белые пальцы Моав судорожно вцепились в платье Хеги, взгляд забегал, точно сумасшедший. Сильфа некоторое время молчала, нахмурившись в раздумиях, затем, наконец, произнесла:

— Я знаю лишь один способ, как тебе помочь, Моави: ты должна отдать своего ребенка.

На едва просветлевшем надеждой лице эллари снова отразились боль и недоумение.

— Как это отдать?! Кому?!

— Тому, кто сможет взрастить его, когда его матери не станет в живых. Ты знаешь, кто способен на это…

— Но ведь я не сильфа — они не примут мою дочь!

Хранительница задумчиво покачала головой.

— Может быть и так, Моави, но ты должна попробовать. Здесь уж я ничем не могу тебе помочь — лишь ты сама сможешь это сделать.

Эльфа на миг задумалась, затем спросила:

— Если… если вдруг у меня получится, ты возьмешь к себе мою девочку, когда придет ее срок?

— Иди с миром — я позабочусь о ней, — заверила ее Хега.

Взгляд Моав сверкнул надеждой.

— Поклянись луной! — с жаром воскликнула она.

— Клянусь всем живым, что не оставлю твоего ребенка.

— И еще об одном хочу попросить тебя… — она умоляюще подняла заплаканные глаза. — Когда она окрепнет, отдай ее отцу — пусть ей достанется хотя бы его любовь.

— Обещаю, что выполню твою просьбу, иди, — сказала Хега, материнским жестом отводя волосы со лба Моав. Успокоенная, та тяжело поднялась с пола, еще раз взглянула на Хранительницу, точно все еще сомневаясь. Это не ускользнуло от сильфы.

— Иди и ничего не бойся, — тихо повторила она. — Поверь, Эллар видит дальше любого из смертных, она знает, кому послать новую жизнь…

Эльфа кивнула и, не ответив ни слова, нетвердым шагом направилась к выходу. Снаружи был уже поздний вечер — промозглый и дождливый, какие обычно бывают лишь к концу осени. Моав покрепче закуталась в курточку и, не глядя по сторонам, двинулась по тропинке.

Деревья блестели мокрыми стволами, переплетенные лианы с увядшими листьями висели порванным кружевом, среди них едва можно было различить хрупкую фигурку эльфы. Она брела через залитый дождем лес медленно и неуверенно, то останавливаясь, то снова заставляя себя двигаться вперед. Спутанные белые волосы налипали на лицо, но она не отводила их. Скрестив руки на груди, как будто обнимая маленькое невидимое тело, она тихо разговаривала с еще не родившимся дитям, напевала ему, улыбалась ласковой улыбкой. Вскоре она вышла на поляну с огромными деревьями, чьи намокшие, потрепанные осенью ветви упирались в самое небо. Могучие сикоморы, матери всех деревьев, они стояли в круг, мокрые, черные, и как будто враждебные. Несчастная эльфа поежилась и с выражением испуга провела глазами от корней до верхних веток. Тишина и огромность… Но делать было нечего: быстро утерев лицо, она подошла к самому высокому дереву.

Земля у ствола немного просела, в выемке стояли лужи, под ногами хлюпала грязь. Моав опустилась на колени прямо у самых корней дерева и растерянно заплакала. Ее плечи жалобно подрагивали, всхлипы были тихими и тоже жалобными. Некоторое время она плакала, не в силах успокоиться, потом рыдания ослабели. Зябко вытянув руки, Моав положила их на толстый узловатый корень. В болезненном оживлении она стала гладить корни, ствол сикоморы, одновременно лихорадочно шепча что-то на эллари, выражение страдания застыло на ее лице так, что казалось, оно там навечно. Она плакала, водила ладонями по коре, обращалась к нему, умоляя, но ничего не происходило: дерево продолжало возвышаться на ней величественной и бесстрастной громадиной. На лице эльфы отразились отчаянье и растерянность, некоторое время она еще пыталась упросить элефту, когда же стало ясно, что все бессмысленно, тяжело поднялась. Но сдаваться она не собиралась: пошатываясь, вся в грязи, насквозь мокрая, она побрела к следующему дереву, но, увы, и здесь ждала неудача. Великая мать деревьев не слышала ее. Ничего не происходило.

Дождь усиливался, начинало темнеть. Моав продолжала переходить от дерева к дереву, от постоянных рыданий и холода она обессилела и то и дело спотыкалась, костюм и руки были в грязи. Если бы кто-то увидел ее сейчас, то принял бы за бродяжку, так она была жалка. Она боролась неистово, убеждала и умоляла, но, в конце концов, силы ее иссякли: сидя на земле под очередным деревом, она прислонилась к мокрому стволу, он был твердым и скользким, по нему струйками стекал дождь. Закутавшись в тонкую куртку, эльфа закрыла глаза, застыв под деревом, и лишь иногда резко вздрагивала. Сумерки окружали ее, проглатывая, осенняя ночь опускалась на Серебристый лес.

Внезапно Моав открыла глаза и, дернувшись, оглянулась по сторонам, будто ища кого-то. В этот же миг где-то наверху послышался негромкий звук. «У-ху…» Скользя ногами по грязи, она поспешно поднялась и принялась осматривать кроны деревьев. Звук повторился: он доносился с дальнего конца поляны. Эльфа побежала туда. Вскоре она увидела то, что искала: на высокой ветви одного из деревьев сидела сова, черный вытянуто-круглый комок на фоне неба. Моав метнулась к дереву, на котором она сидела: оно было моложе остальных, с почти гладкой корой. Эльфа бросилась к его корням, упав подле них. Ее безучастность как ветром сдуло, слова сыпались с ее уст и были полны мольбы и отчаянья. Едва заметное шевеление над головой привлекло ее внимание, она взглянула вверх, и лицо ее просияло: ветви элефты, только что голые, были покрыты круглыми розовыми плодами. Моав изо всех сил обхватила дерево руками и прижалась к коре…

Всю ночь просидела она у корней могучего дерева, уходящих на неведомую глубину, говорила с ним, упрашивая беречь ее дитя, питать его соками, поднятыми из жирной земли. И дерево услышало ее мольбы… Тусклый рассвет застал Моав свернувшейся мокрым комочком в сплетенных корнях. Она тихо всхлипывала во сне, дрожа от холода. Она, наверное, и сама не знала, сколько пролежала так — дождливый сентябрьский день превратился в непреходящие сумерки без утра и вечера. Когда она встала, то едва держалась на ногах, но лицо ее было спокойным. Утерев мокрое от дождя и слез лицо, она в последний раз прижалась к шершавой коре и медленно побрела прочь от рощи, к храму. У его стены, переминаясь с ноги на ногу под дождем, ее ждала верная лошадка.