Эклер с ядерной пылью

Глава 8

– Погоди, давай ещё раз…

– С какого момента мне повторять? – Свонг брезгливо отодвинула алюминиевую банку сублимированного кофе. – Где он, чёрт возьми?

– Что?

– Чай.

– А… я положил его наверх. – Паркеру пришлось подойти к шкафу и указать, где этот самый «верх». Под осуждающий взгляд он вытянул банку и поставил на место.

– Не делай так больше.

Паркер поднял руки.

– Не буду.

– Итак, – продолжала Свонг, набивая чайник зелёными листьями, – кража книг в отделе знаний – это полбеды.

– М?

Паркер сел за стол, брезгливо поморщившись. От столешницы пахло плохо промытой тряпкой.

– Тот, кто украл книги, играет с нами. Он или они… знали, что нам известно о первой краже и намеренно совершили вторую.

– Так.

Он заворожённо наблюдал за манипуляциями заваривания чая; всё же в этом было что-то иное. Эстетичное, что ли. По крайней мере, засыпать ложку чёрных гранул и залить кипятком казалось Паркеру автоматизмом. Свонг же делала это по-своему… с азиатским колоритом.

– Будешь?

– Да, давай.

Разлив чай, напарница осторожно попробовала прозрачную жижу.

– Не додержала.

Паркер воздержался от пробы.

– Итак. Связавшись с библиотекарем, я узнала, какие книги пропали.

– Продолжай. – Паркер вообразил себе литературу по военному делу или что-то ещё похуже…

– Философия.

– М? – страж с приподнятой бровью ждал продолжения. Ему это слово ни о чём не говорило.

– Философия – это наука о знаниях. С её помощью ты как бы учишься мыслить над предметом.

Паркер недоверчиво понюхал всё ещё прозрачную жижу, от которой поднимался пар.

– Ты точно пьёшь чай? Как какая-то наука может быть главной? То есть… – он стал растерянно щёлкать пальцами, что, судя по выражению лица Свонг, действовало ей на нервы. – Все науки равны… разве нет?

Напарница подлила ещё заварки; на этот раз жидкость потемнела.

– Не совсем.

– Ты в своём уме? Как ты можешь в стенах правосудия говорить о неравенстве?! Всё наше общество держится на главном постулате. Все равны и все зависимы. Никого нет лучше или хуже. Все нужны, как клей, удерживающий благополучие Оазиса.

– Тебе это не мешает выписывать штрафные квитанции направо и налево.

– Что?

– Ни-че-го. – Свонг улыбнулась тонкими ниточками губ. – В любом случае философия – неоднозначная наука.

– Тогда почему её не запретили? – Паркеру пришлось поправиться: даже слово «запрет» не совсем законное слово. В обществе было принято использовать более оптимальные формулировки. – Я имею в виду: религиозные книги же были изъяты, тогда почему философию оставили?

– Ты меня спрашиваешь? Я так же, как и ты, слежу за порядком. Что касается религиозных книг, так решили старейшины. Вроде как они сеяли сомнения. Одна религия ставила себя выше, не оставляя в умах места для второй. Ты же помнишь факты из религиозного терроризма у людей прошлой эпохи?

Паркер кивнул и неохотно попробовал чай… и был весьма удивлён. Недурно. Горьковато, конечно… и язык вяжет.

– Голова же у тебя есть на плечах. Что думаешь?

Вытащив чаинку из зубов, Свонг оперлась на стол, от чего свет лампы лёг на неё как-то правильно, то есть обрисовав точные контуры её острого птичьего лица.

– Говорю только то, что слышала… Старейшины приберегли эти книги для детей, которым выпадет по генетическому тесту эта профессия.

– И что же? Были случаи, кому уже выпадало?

– Ни одного.

– Тогда получается… кто-то возомнил себе, что ему это позволено?

Взяв чайник, Свонг зажурчала новой порцией.

– Ты понимаешь, что теперь я тоже подсел на твой чай?

– Тогда тебе придётся выращивать его дома.

Паркер сразу отбросил эту мысль; единственное, что он мог выращивать, – это простуду на губе. Его терпения хватало на несколько минут, всё, что дольше, он считал «слишком». Что он понимал под словом «слишком», было известно только ему.

– И всё-таки… – вновь заговорил Паркер, когда с чаем было покончено, – что это в самом деле даст?

Ему с трудом виделся лес за деревьями. Когда в обществе Оазиса ввели денежную кредитную валюту, это исключило само посягательство на незаконное обогащение. Никто не может иметь сверх дозволенного кредита. Мы все живём настолько, на сколько способны потребить. Исчерпал кредит – что ж, будь добр, повкалывай чуть больше, но выше головы не прыгнешь. Да и незачем это было. Выделяться красивой одеждой или побрякушками, стоившими целое состояние (как рассказывали у людей прошлой эпохи), было бессмысленно.

– Это даст то, что появится тот, кто будет считать себя выше. Тем самым создаст угрозу для общества – неравенство.

Паркер понимал, что вкладывала Свонг в понятие неравенства. Старейшины, писавшие законы, были не дураки; на их глазах рушились государства с коммунистической идеологией. Там равенство было за чертой бедности. Натянутые улыбки на улице и кислые щи дома. Обман. Равенство бедности, где на самом деле у элиты было ой какое неравенство с обычным людом.

Общество оазиса поддерживало равенство в виде баланса. Где мастера обменивались созданным трудом и были благодарны за это. По-настоящему благодарны. Ведь неважно, сколько кредитов ты зарабатываешь, если, скажем, ты делаешь лучшие стулья и получаешь от этого удовольствие. Люди, купившие их, радуются так же.

Но что, если придёт человек, который перечеркнёт это? Начнёт качать лодку и продвигать свои взгляды? Бунт? Война?! Нет…

Паркер, незаметно для себя, прикусил губу, и по слюне растёкся вкус железа. Или вкус крови… как посмотреть…

Нужно было срочно найти тех, кто выкрал книги, и сделать это немедленно, пока не стало слишком поздно…