Егерь. Прилив. Книга 10

Глава 6

Я мало спал в ту ночь.

Лежал на лавке во дворе, глядя в звёздное небо Южных островов, и слушал, как дышит моя любимая стая.

Ровное сопение Афины, потрескивание белого пламени на хвостах Карца, хриплое дыхание дедули, который спал тяжело, по-стариковски. Где-то в доме храпел Григор. В соседней комнате Раннер ворочался на лежанке, и пружины скрипели.

Они ещё ничего не знали — нам только предстояло рассказать.

Голова не отпускала.

Чаща. Сухие.

Тысячи голодных тварей за Расколом.

И та маленькая, жалкая тварь — бесформенный сгусток, который превратил Нойса в двухметровое чудовище за пять секунд. Если такое может один ослабленный Сухой — что будет, когда их прорвутся сотни?

Я невольно передёрнулся.

Ждать не стал. Ещё до рассвета собрал всех во дворе.

Они пришли в том порядке, в каком просыпались.

Лана вышла первой и молча села на лавку.

Григор — следом, с топором и Мораном на цепи. Друид Тени послушно шёл за великаном, с опущенной головой, и ни разу не поднял глаз. Великан усадил его у стены, примотал цепь к лавке и сел рядом.

Раннер вывел Нику. Девочка тёрла глаза кулаками, зевала. Шовчик трусил у её левой ноги, не отставая ни на шаг. Раннер усадил её в дверном проёме, накинул на плечи одеяло и встал за спиной, скрестив руки на груди.

Барут пришёл последним. Сел в углу и молча начал перебирать что-то в сумке.

Они ещё ничего не знали.

— Максим, — пантера коснулась моего плеча. — Что случилось?

Альфа Огня лежал посередине двора. Режиссёр — на крыше. Стая — вокруг, в привычных позициях.

Все были на месте. Кроме Стёпы, который потащил Нойса в город Семи Хвостов по его же просьбе. К какому-то Варгу, который должен южанину.

Я начал рассказывать.

Лана слушала, не шевелясь. Когда я дошёл до момента, где тварь влетела в Нойса — она молча встала и зашла в дом.

Дверь хлопнула.

Через минуту она вернулась и села обратно, положив меч отца на колени. Пальцы привычно легли на рукоять.

Никто не задал вопросов.

Я продолжил.

Трансформация.

Как ломалось тело Нойса.

Раннер неподвижно слушал. Но когда я описывал когти Вендиго, его правая ладонь легла на голову Ники. Девочка не заметила. Раннер не убрал руку до конца рассказа.

— Тварь, которая была в теле Нойса, говорила его голосом. Знала человеческий язык.

— Она не знала, — сказал Тигр. — Она взяла его из памяти Нойса.

Григор молчал. Не сказал ни слова за весь рассказ, и лицо его не изменилось — та же хмурая маска, что и всегда. Но руки выдали. Великан снял топор с плеча, положил на колени и начал методично проверять заточку. Это был его способ думать и переваривать страх, не показывая его.

— Откуда тварь взялась? — спросил он наконец.

— Сайрак что-то делает, — ответил Тигр. — Но трещина расширяется.

— Подождите. — Раннер подался вперёд. Рука на голове Ники дрогнула. — Если тварь может влезть в любого человека — что мешает следующему Сухому влезть в кого-нибудь из нас во время Прилива?

— Этот был слабый. Едва держал форму. Если там будут такие же, мы прикроем вас.

— А их может не быть? — Ника втянула голову в плечи. Шовчик, чувствуя её тревогу, встал и ткнулся мордой в ладонь девочки.

— Да.

Руки Барута давно замерли. Он не смотрел на меня, когда я рассказывал.

Калитка со двора тяжело скрипнула, и внутрь ввалился Стёпа.

Парень добрался до лавки, рухнул на неё и вытянул ноги с таким выдохом, будто нёс на себе целый мир.

— Живой, — сказал он. — Нойс в порядке.

— Где он?

— О-о-о-о, я такого персонажа встретил, вы не поверите. Этот Варг… — Стёпа закрыл глаза, запрокинул голову и начал рассказ.

Каменные лестницы ночного города.

Нойс — девяносто килограммов мёртвого веса на плечах, перебитые ноги волочатся по ступеням, оставляя тёмные мазки на камне.

Мантикора — позади, тычется мордой в хозяина, скулит и мешает идти. Каждые десять шагов приходилось отпихивать полутонную зверюгу коленом.

На стенах коптят факелы, патрульные на мостах провожают взглядами — чужак тащит местного. Никто не подходит. Островитяне не лезут в чужие дела.

— З-здеесь… — какая-то дверь, куда указал южанин.

Стёпа колотит в дверь ногой — руки заняты, плечи горят. Им открывают. Смотрят на Нойса и на одежду, которая висит лохмотьями. Качают головами — лекарь спит, приходи утром.

И тут из темноты раздаётся густой, обволакивающий голос человека, который привык говорить много, громко и без пауз.

— Урвия? Это что, мой Нойс лежит? Перепутал дверь? Ай-ай-ай. — Из переулка выплыл силуэт — и слово «выплыл» было единственно верным, потому что этот человек не ходил, а именно плыл, покачиваясь на коротких ногах. Масса его тела двигалась с грацией хорошо гружёной баржи. — Кто ж тебя так, родной? Не отвечай, вижу — не в состоянии. Это ж надо было так подставиться, а ещё гладиатор, а ещё южанин, тьфу. Ну ничего, ничего, Варг должен, Варг починит.

Крупный мужчина. Нет — огромный. Широкий, потный, с животом, который натягивал дорогой камзол до неприличия — ткань трещала на пуговицах, между которыми зияли щели, обнажая рубаху.

На толстых пальцах — три кольца без клановой символики, и каждое из них врезалось в мясо так, что казалось приросшим. В правой руке — надкусанный кусок вяленого мяса, с которого на камень капал тёмный жир. В левой — масляный фонарь, раскачивающийся на цепочке.

Маленькие глаза скользнули по Стёпе и Нойсу. Затем по мантикоре и по крови на руках.

Одна секунда оценки.

— Варг, — представился толстяк, перехватил мясо в левую руку вместе с фонарём и протянул правую. Рукопожатие оказалось крепким и неожиданно тёплым. — Местный торговец. Легко вывезу, завезу, ещё и консультант по деликатным вопросам. А Нойс — мой лучший поставщик ингредиентов. Мёртвый поставщик — плохой поставщик, это я тебе как делец с опытом говорю. Давай-ка мы его починим, а потом уже поговорим о приятном. О деньгах, в смысле. Деньги — всегда приятно. Ну, почти всегда. Когда платят тебе — приятно. Когда платишь ты — терпимо. Когда не платит никто — грустно. Но мы до грустного не дойдём, правда? Сюда.

— Я могу запла…

— Стоп-стоп-стоп. — Варг поднял палец. — Никогда, слышишь, никогда не начинай переговоры с «я могу заплатить». Знавал я одного укротителя, хороший был мужик, руки золотые, семья, трое детишек, мантикору свою кормил варёной рыбой — представляешь? Мантикору! Варёной! Рыбой! Тварь от этого пучило так, что соседи собрали бумагу. Не шучу — настоящую бумагу, с подписями, с печатью квартального старосты. Четырнадцать подписей, и одна — крестиком, потому что бабка Мирта не умеет писать, но зловоние от мантикоры доставало и её. Так вот, он пришёл ко мне однажды и сказал: «Варг, я могу заплатить.» Я ответил: «Конечно можешь, вопрос — сколько.» И знаешь что? Он не знал — сколько. Потому что «я могу заплатить» — это не цена, это просьба. А просьба и цена — разные вещи, парень. Как мантикора и варёная рыба. Обе существуют, но вместе — катастрофа. Шучу, шучу. Сюда, живее, он кровью мне весь переулок зальёт.

Варг уже шагал вглубь переулка, и Стёпе ничего не оставалось, кроме как тащить Нойса следом.

— Он, кстати, хорошо кончил, — бросил Варг через плечо, не замедляя шага. — Перестал кормить мантикору рыбой, перешёл на сырое мясо, и тварь подобрела. Теперь работает на меня. Не укротитель — мантикора. Мужик уехал на материк. Или утонул. А соседям хорошо. Бабка Мирта принесла мне извинительный пирог — с крабом, между прочим, не с чем-нибудь. Не суть. А пирог был отличный, скажу тебе. Бабка Мирта — стерва, но печёт как богиня. Мы пришли. Урвия, ты на улице, девочка.

И мантикора послушалась. Стёпка приметил это краем глаза, но почему-то не удивился.

Подвал под лавкой Варга оказался полноценным лазаретом. Чисто, тепло, три лежанки, полки с зельями в запечатанных склянках — десятки, может сотни, рассортированные по цветам и подписанные мелким аккуратным почерком. Воздух пах травами и спиртом.

Варг уложил Нойса на лежанку, и толстые пальцы — которые секунду назад мяли жирный кусок мяса — вдруг задвигались. Ощупали колени, плечо, грудную клетку. Раздвинули веки, заглянули в зрачки. Приподняли губу, проверили дёсны.

— Так-так-так, — бормотал Варг, доставая склянки одну за другой. — Перебитые колени — обе, с вывихом — красивая работа, кто бы ни делал. Разодранное плечо, глубоко, до сухожилия. Болевой шок и…

Пальцы замерли на коже Нойса — там, где она лопнула во время трансформации и срослась обратно. Тонкие белые линии, похожие на застарелые шрамы, но свежие. Кожа вокруг них была серой, будто обожжённой изнутри. А под кожей, если надавить — Варг аккуратно надавил — прощупывались уплотнения. Мышцы, которые перестроились во что-то нечеловеческое и вернулись обратно, но не до конца.

— Хм, — сказал Варг. Впервые за всё время он не улыбался. Маленькие глаза сузились, и толстяк долго изучал эти следы, водя пальцем вдоль белых линий, не касаясь.

Потом поднял голову и посмотрел на Стёпу.

Одна секунда без улыбки. Просто — взгляд. И парень увидел то, что Варг прятал за потоком слов и жирной ухмылкой: острый, холодный ум, который уже сложил два и два и получил число, которое ему не понравилось.

Потом маска вернулась.

— Что ломает человеку кости изнутри, перестраивает мышцы и оставляет такие последствия на теле? — спросил Варг, заливая раны зельем из синей склянки. — Никто на этих островах тебе такого не опишет. И поверь мне, парень, я перещупал ран больше, чем ты — девичьих коленок. Ни мантикора, ни химера, ни дрейк — такого не сделают, я это точно знаю, спроси кого хочешь. Ну, может, не Гильду — Гильда предвзята после того случая с мясом кракелюров.

— Не скажу, — ответил Стёпа.

— Правильно! — Варг просиял. — Не говори! Умный парень. Я не из любопытных, я из корыстных. Любопытные задают вопросы и получают ответы. Корыстные задают вопросы и получают деньги. Большая разница, запомни. Я предпочитаю деньги. Ответы — штука ненадёжная, сегодня правда, завтра ложь. А деньги — деньги всегда деньги. Так вот, к делу. Чем расплачиваться будешь? У тебя в карманах пусто, это я тебе без обыска говорю — нос у меня профессиональный, чую бедность за три яруса, не обижайся.

— Торговец, да? — спросил Стёпа. — Пока Нойс был в сознании, он сказал, передать тебе кое-что. На южном склоне в гнезде виверн лежат семь почти нетронутых туш. Шесть молодых и вожак.

Варг перестал говорить.

Это было настолько непривычно, что Стёпа невольно отступил на шаг.

Толстяк замер — рука с мясом остановилась на полпути ко рту, челюсть зависла, маленькие глаза расширились. Одна секунда — и за эту секунду Стёпа видел, как зрачки Варга сжались в точки, а потом расширились обратно.

Потом улыбка вернулась.

— Семь штук, — выдохнул Варг. Голос человека, который увидел золотую жилу и старается не спугнуть. — Шесть молодых и матёрый. Парень. Знавал я одного охотника по имени Тобиас, из старых — борода до пояса, три пальца на левой руке, потому что два откусила виверна, когда он был молодой и глупый. У нас тут все в молодости глупые, это нормально, кто не был глупым — тот мёртвый, потому что осторожные на Южных островах не выживают, выживают наглые, но это другая история. Так вот, Тобиас однажды завалил тройку — три молодых виверны за одну охоту. Три! И после этого жил припеваючи пару лет. Купил дом на верхнем ярусе — с видом на море, с балконом, соседи завидовали. Жену выписал с Архипелага Трёх Скал — красивую, скажу тебе, женщину, хоть и с характером, как у мантикоры в течке. А вы — семерых?

Варг засмеялся — живот заколыхался, камзол затрещал на пуговице, и одна не выдержала — отлетела, звякнув о стену. Толстяк не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

— Парень. Не обижайся. Но ты пришёл ко мне с кошельком, в котором лежит годовой бюджет какого-то мелкого клана, и даже не знаешь об этом. Это прекрасно. Это восхитительно. Это… — он подобрал слово, причмокнув губами, — … это как найти в кармане старой куртки забытый кошель с золотом. Такое случается раз в жизни. Со мной — чаще, но я везучий. Вот что мы сделаем. Я вылечу Нойса — за мой счёт. Зелья, лежанка, уход, персональный лекарь, бабка Мирта будет носить бульон — не спрашивай, она любит носить бульон раненым, бзик у неё такой. Взамен — я отправлю своих ребят на разделку туш, и мы делим выручку. Двадцать процентов — тебе. Остальное — мне.

— Двадцать?

— Двадцать. — Варг поднял палец. — И прежде чем ты скажешь, что это мало, — послушай историю. Был у меня один партнёр, Красс, торговец шкурами с восточного берега. Пришёл ко мне с десятью шкурами дрейка и потребовал пятьдесят процентов. Пятьдесят! Я говорю: «Красс, дорогой, пятьдесят — это для равных. А ты не равный. У тебя шкуры, а у меня — покупатели, склад, транспорт, охрана и репутация. Без меня твои шкуры сгниют на причале через неделю.» Красс обиделся, ушёл к конкурентам. Знаешь, что случилось? Конкуренты его надули, шкуры забрали, денег не заплатили, и Красс вернулся ко мне через месяц — голодный, злой, без товара. Я его принял обратно. На пятнадцати процентах. Потому что я не злопамятный, парень. Я деловой. Есть разн…

— Варг, — перебил Стёпа.

Толстяк осёкся вовсе не потому что его перебили — его перебивали сто раз на дню. Просто голос Стёпы изменился. Секунду назад — усталый парень, еле стоящий на ногах. Сейчас это был холодный голос человека, который несколько часов назад дрался с двухметровой тварью и не побежал.

— Я притащил тебе друга, который стоит тебе денег. И даю тебе семь туш, которые стоят состояние. А ты мне рассказываешь истории? — Стёпа шагнул вперёд. Просто встал ближе, и в этом «ближе» Варг вдруг увидел копейщика, который несколько дней назад стоял на арене Оплота Ветров против дракона. — Сорок процентов. Моему другу Баруту, он придёт, когда надо. Не двадцать, понял?

Варг не отступил. Снаружи. Но Стёпа заметил, как толстые пальцы правой руки сжали склянку чуть крепче, и маленькие глаза на долю секунды метнулись к двери — рефлекс. Тело теневого дельца знало кое-что, чего рот не признавал — этот парень опасен.

Варг широко улыбнулся, будто ничего не произошло.

— Сорок, — повторил он — в голосе не было ни обиды, ни злости. Чистый деловой пересчёт. — Знаешь, парень, а ты мне нравишься всё больше. Упрямые — надёжные. С упрямыми нужно не спорить, а работать. Сорок — так сорок. Видишь, как просто? Попросил — получил. Не нужно было даже ножом махать. Хотя я заметил, что ты подумал об этом. Шучу, шучу.

— Вот и славно! — толстяк хлопнул его по плечу жирной ладонью. — Мёртвый Нойс мне денег не принесёт, а живой — ого-го. Через неделю будет бегать. Слово Варга. — Толстяк подмигнул. — А ты, парень… Ты мне нравишься. Не потому что умный — нет, ты не умный, ты согласился на сорок, — а потому что честный. С честными можно работать. С честными — надёжно. Упрямые и честные — моя любимая категория клиентов. С умными — только воровать. А воровать мне и без партнёров удобно.

Варг развернулся к Нойсу, достал следующую склянку и начал поливать раны на коленях. Движения снова стали точными, профессиональными.

— Ты заходи, — бросил он через плечо. — Завтра, послезавтра. Я тут всегда. Спроси любого — «Где Варг?» — и тебе покажут. Ну, может, не все покажут с удовольствием, но покажут.

— Сорок процентов? — переспросил Барут, когда Стёпа закончил рассказ. Торговец наклонился вперёд, и в голосе звякнул металл. — Начинал с двадцати, а ты выбил сорок? Семь туш — это целое состояние. Сорок — всё ещё мало, но…

Барут помолчал, поглаживая своего фукиса по голове — Шорох глуповато моргал глазками и урчал. Потом парень взглянул на Стёпу с уважением.

— Неплохо, дружище, — торговец откинулся к стене и впервые за утро усмехнулся. — Особенно с такой акулой. Этот Варг явно тут весь город под собой держит. Надо бы сойтись с этим мужиком. Посмотрим, к чему это приведёт.

Стёпа посмотрел на свои руки и поднял глаза.

— Так что, Макс? Нойс у Варга. Жить будет. А нам — что делать?

— Мне нужно на охоту, — сказал я. — Карц и Старик на пороге эволюции. Огненное сердце есть. Для Старика нужно сердце земли — каменный краб в пещерах. Пойду сейчас.

— Сейчас? — Лана подняла голову. — После того, что случилось?

— Да. Время до прилива есть, но нужно использовать его с умом.

Лана кивнула.

— Я иду.

— Нет. Остаёшься с Никой. Раннер — тоже. Григор с Мораном. Сам пойду.

— У тебя рука разодрана, Макс, — хмуро ответила девушка. — Ты на ногах еле стоишь.

— Именно поэтому иду сейчас, — я туго перетянул повязку на предплечье, морщась от вспышки боли. — Если сейчас сяду, потеряю концентрацию. Мне нужно добить охоту на старом топливе. Есть причины, почему иду один.

Стёпа поднялся. Обломок копья, оставшийся после Вендиго, отправился в угол.

— На рынке видел наконечники из рога грифонокраба. Прочнее стали. Куплю.

— Купи.

Парень усмехнулся.

— Нойс рассказывал, куда идти, — я поднялся. — Со мной пойдёт стая. Альфы с вами. Занимайтесь собой. Готовьтесь. Скоро вернусь.

— Почему ты идёшь один? — спокойно спросил Григор.

— Потому что должен прожить то, что будет дальше, со своей стаей. Один. Я же сказал.

— Я… понимаю, — кивнул отшельник.

Пещеры начинались у самой воды.

Узкая расщелина в скале, из которой тянуло сыростью. Свет кончился через десять шагов. Дальше — темнота, мокрый камень под ногами и звук капающей воды, который отражался от стен и множился, пока не стало казаться, что пещера дышит.

Карц шёл впереди — белое пламя на двух хвостах давало ровный свет. Стены в этом свете блестели от влаги, а давящий потолок всё нависал.

С каждым шагом — ниже.

Афина за моей спиной начала задевать его загривком, потом — спиной, и тихо зарычала из-за дискомфорта.

Ты в бою не участвуешь, Карц. Освещай всё вокруг, но не лезь. Ты ещё не восстановился.

Лис не спорил.

Актриса осталась в потоковом ядре. Красавчику было приказано не лезть и держаться позади.

Охота сама диктует выбор калибра, а эта локация была для них смертным приговором.

Краб почти слеп, он ориентируется по вибрациям камня — иллюзии горностая здесь бесполезны, а сам он превратится в кровавое пятно под первой же осыпью.

Актрисе же нужен простор для манёвра. В замкнутом каменном мешке с давящим сводом её разорвёт на части рикошетами. Воздушные лезвия лишь поцарапают монолит панциря, а один скользящий удар клешнёй просто переломает её.

Здесь не нужна изящность. Нужна грубая, пробивная дурь. Работа для тяжеловесов.

Старик шёл замыкающим. Его тяжёлые лапы оставляли следы на мокром камне, и гравитационное поле росомахи давило на стены — мелкие камешки скатывались в сторону зверя, притянутые его массой. Дедуля нервничал.

Второй уровень. Тоннель расширился, и мы вышли в камеру.

Пещера дохнула в лицо сыростью и тухлятиной. Двадцать метров в диаметре, потолок терялся в темноте — пламя Карца не доставало до верха. Пол — мокрый, покрытый коралловыми наростами и ракушками, которые хрустели под ногами. Вода сочилась по стенам, собиралась в лужи, и в этих лужах что-то шевелилось. Мелкое и многоногое, оно разбегалось от света.

И в центре — он.

Каменный краб-матриарх.

Аномальное существо.

Уровень: недоступен.

Эволюционный ранг — недоступен.

Я увидел его — и первая мысль была даже не тактическая. Первая мысль была: будет непросто. Опять.

Панцирь — три метра в диаметре. Живой камень, сросшийся с телом, покрытый наростами ракушек и кораллов, которые росли на нём годами, может десятилетиями.

Эта тварь весила больше Афины. Клешни — каждая длиной в метр, с зазубренными краями, которые блестели в свете Карца. Зазубрины выглядели как эволюционное оружие, заточенное на то, чтобы рвать и перекусывать.

Восемь толстых ног, вросших в пол пещеры так, будто краб был частью скалы.

Тварь приметила нас раньше, чем мы вошли. Почувствовала вибрацию шагов через камень, который был продолжением её тела.

Стены дрогнули.

Камень по бокам пещеры шевельнулся, и я ощутил это подошвами: пол под ногами качнулся, мелкие камни посыпались с потолка, и где-то в глубине скалы загудело.

ШРРРРРКХХХ — Клешни медленно, с каменным скрежетом поднялись.

Нужно держать в голове то, что успел сказать Нойс.

Замкнутое пространство. Потолок, стены, пол — всё его. Выходы он закроет первым делом.

Старик — слушай план.

Через связь пришло ворчание росомахи.

— Он будет давить стенами и обрушивать потолок. Ты — перехватываешь. Когда порода полетит вниз — меняешь вектор гравитации. Не вниз, а вбок! Его же камни — в него.

Долгая пауза. Росомаха прикидывала и крутила задачу в голове.

Чёртов дедуля никогда не торопился с решениями.

Потом пришло короткое смогу.

Афина — резерв. Если пойдёт не по плану — доспех и в трещину панциря.

Тигрица за спиной коротко и жёстко рыкнула — готова.

Прошло всего полсекунды…

И краб ударил.

Стены поехали с тяжёлым гулом, от которого задрожал воздух. Каменные блоки сдвигались навстречу друг другу, и пещера сужалась на глазах.

Метр. Ещё метр. И Ещё.

Потолок треснул. Трещина пробежала от стены к стене, и тонны породы повисли на мгновение — а потом рухнули.

— СТАРИК!

Он хрипло рявкнул, и от этого рыка вздрогнула вся пещера.

Гравитационный пресс ударил.

Вбок.

Обломки, летевшие на наши головы, на долю секунды замерли в воздухе — и сменили направление.

Камни размером с торс набрали скорость и обрушились на краба. Его же порода. Но под углом, к которому тварь не готовилась тысячелетиями эволюции.

БАААААААААХ!

Грохот!

Гранитные осколки брызнули во все стороны, один остро чиркнул по щеке — кровь потекла по подбородку. Первый залп ударил в панцирь и раскололся о серую броню, оставив белые отметины. Панцирь выдержал.

Краб мгновенно контратаковал. Прямо из пола, из скалы, которая была его телом — выросла стена. Метр толщиной, от пола до потолка. Сплошной каменный щит между нами.

— Старик, ещё!

Росомаха обрушил вторую порцию потолка — пласт породы отломился, завис на мгновение в искажённом гравитационном поле и полетел вбок. Обошёл стену по дуге и ударил в панцирь с тыла — туда, где краб не ждал.

Тварь дёрнулась. Тонкая чёрная трещина расползлась от края к центру панциря.

Я подлетел к преграде, оттолкнулся от неё ногой и взмыл под самый потолок. Тут же ударил клинком ветра точно по вынесенным на стебельках глазам и фасеточным усам краба.

Охотника лимитирует зрение. Тварь лишилась локаторов и теперь бешено вертела клешнями вслепую, не понимая, откуда атака.

Третий залп.

Старик вложил всё. Гравитационное поле исказило пространство — воздух в пещере загустел так, что дышать стало трудно, давление ударило по ушам.

Целый пласт потолка — полторы тонны породы — отломился, развернулся и обрушился на краба сбоку. Туда, где трещина.

Панцирь лопнул, будто раздавили гигантский орех.

Осколки серой брони разлетелись по пещере, один впился в стену рядом с моей головой. Розовая плоть под панцирем обнажилась.

Краб взвыл вибрацией, от которой пол ходил ходуном. Клешня метнулась к Старику. Росомаха не успела увернуться. Удар…

И метр зазубренного камня впечатался в бок зверя.

Старика подбросило и швырнуло к стене. Послышался хруст рёбер, короткий визг боли — и тишина.

Дед медленно поднялся. Шкура на боку рассечена, из раны течёт тёмная кровь. Но маленькие глаза-бусинки горели, и через связь шла концентрированная ярость росомахи.

— Афина!

Тигрица не ждала команды. Три метра полосатой ярости уже взвились в прыжке — через стену, которую краб воздвиг — и обрушились на тварь сверху.

Передние лапы вбили в трещину панциря, когти впились в розовую плоть, челюсти сомкнулись на мягких тканях и рванули. Краб забился, клешни замолотили по воздуху — но Афина держала, вцепившись в разлом.

Тонна мышц и зубов против тонны камня.

Я уже рядом. Клинок вошёл в трещину ещё глубже, чем плоть — до чего-то твёрдого и горячего внутри. Провернул. Мокрый звук.

Краб дёрнулся — последний раз, всем телом — и обмяк.

Получено опыта: 240 000

Уровень питомца повышен (38)

Тишина наступила не сразу. Камень ещё гудел, с потолка сыпалась крошка. Потом всё замерло.

Только капала вода и тяжело дышала Афина.

— Фух, — я выдохнул.

Сердце краба земли лежало очень глубоко. Пришлось вскрывать панцирь по суставам, как консервную банку, продираясь через плотные хрящи. Через десять минут грязной, вонючей работы — я его всё-таки вытащил.

Энергия земли внутри была какая-то густая и плотная — твари Южного Раскола и вправду были совершенно иными.

Старик подковылял. Левый бок — в крови, рёбра треснули, но дедуля шёл.

И в том, что я его не жалел, была наша истинная честность. Дед не нуждался в жалости — он сделал дело и требовал добычу. Ту силу, которую я ему обещал.

Вот, что было важно на самом деле.

— Ты нормально, дед?

Старик обнюхал сердце и ворчливо фыркнул. Через связь пришло ощущение, для которого в человеческом языке нет слова. Что-то среднее между «годится», «моё» и «наконец-то».

Два моих зверя на пороге. Пора.

— Эй, — я кивнул. — Вы двое перейдёте на что-то совершенно новое. Пятая ступень — та сила зверей, выше которой нет ни у кого на континенте. Добавим этому чуть-чуть романтики?

Дедуля моргнул, словно не понял.

Я рассмеялся и развел руки в стороны.

— Считайте меня сентиментальным, но это очень важный момент. Давайте-ка в ядро, стая.

Едва они выполнили команду, я посмотрел на Красавчика, который деловито пожирал розовое мясо краба.

— Дружок, ты же помнишь?

Горностай на секунду замер, склонил голову на бок и снова вгрызся в плоть. Я терпеливо подождал несколько секунд.

Красавчик насытился и рванул.

— Веди.

Спустя минут пять я протиснулся следом за ним и замер, инстинктивно зажмурившись.

После затхлой, пропахшей тухлятиной и кровью тьмы, этот вид ударил по чувствам.

Красавчик вывел нас в скрытую бухту.

Идеальный полумесяц белого песка, зажатый между двумя отвесными чёрными скалами.

Песок был почти снежно-белый — измельчённые кораллы и ракушечник. Тёплый сверху от дневного солнца и прохладный в глубине.

Сюда невозможно было подобраться ни с моря из-за острых рифов, ни с суши — склоны скал были отвесными и гладкими, словно отшлифованными тысячелетиями штормов.

Абсолютное уединение.

Даже чайки сюда не залетали.

Бирюзовая вода лениво накатывала на берег, шипя белой пеной и смывая любые следы. Каждая волна была другого оттенка — от нефритового на мелководье до глубокого синего там, где дно уходило в пропасть.

Солнце плавило горизонт медью, ржавчиной и тёмным золотом. Небо пылало.

Солёный бриз ударил в лицо, мгновенно выветривая из лёгких пещерную гниль. Воздух был живой — пах морем. И этот запах, этот вид — почему-то подсказали мне, что нам всё ещё есть за что сражаться.

Кожа, липкая от крови краба и пота, мгновенно остыла и подтянулась на ветру.

Я быстро разулся.

Песок между пальцами ног был райским блаженством после каменных полов пещер. Опустился на колени у самой кромки воды и зачерпнул. Солёная, но чистая — смыл с рук остатки крабьей слизи и крови.

Вода была тёплой, как парное молоко.

Только тогда я откинулся на спину и положил рядом оба пульсирующих сердца.

Они лежали на белом песке, как два тёмно-красных камня. Бурое сердце краба — размером с голову, покрытое твёрдыми наростами. Сердце виверны — поменьше, но плотнее, почти чёрное.

Ветер трепал мои волосы, высушивая пот с лица.

За спиной гудела неизвестная, опасная земля Юга, кишащая чудовищами, которые могли разорвать человека пополам одним движением.

Впереди лежало бескрайнее море, в глубинах которого жили монстры размером с корабль. Так местные пугали гостей.

А здесь, на этой тонкой кромке между двумя враждебными стихиями, наступила первобытная тишина.

Только плеск волн. Мой собственный пульс в висках. Мерное дыхание стаи.

Я закрыл глаза и позволил себе на минуту просто существовать.

В тайге такие моменты случались редко. Но и там можно было выдохнуть и почувствовать, что жизнь — это не только выживание.

Расслабление длилось недолго.

Я смотрел на два сердца и понимал: всё, что было до этого момента — деревенские интриги Ефима с его жалкими амбициями, столичные турниры с их показушностью, даже схватка в Оплоте Ветров — всё это было лишь тренировкой. Впереди — Прилив, Сайрак и последняя битва.

Что ж, пятая ступень эволюции. Грань, за которой начинается территория истинных монстров.

Отсюда мы выйдем другими. Сильнее, быстрее и опаснее.

Стая беспокойно шевелилась.

Карц жадно таращился на оба сердца.

Афина была напряжена, как струна — она чувствовала важность момента. Старик доковылял до меня и сел.

Актриса держались в стороне, наблюдая с высоты своего превосходства над остальными.

Я выдохнул и принял решение.

— Карц — первый.