Дворецкий для монстров

Глава 4

Я проснулся в шесть утра, в холодном поту. Первым делом схватил телефон. Семнадцатое сентября. Та же дата, что и вчера. Сердце упало. Значит, тот кошмар с исповедью монстров был… сегодня? Или вчера? В голове мелькали обрывки:

«Мы — монстры…»

«Дом проверяет…»

«Сумрак…».

Я с силой потёр лицо ладонями, словно пытаясь стереть эти образы. В ушах отдавалось последнее, что я помнил перед пробуждением — голос Васи из зеркала: «Первый шок — самый сильный, служивый…»

Временная ось поплыла. Я сидел на кровати, пытаясь отдышаться, и чувствовал себя абсолютно разбитым. Вчерашний день — если он был вчера — оставил после себя не только душевные шрамы, но и физические: шея и лоб горели, будто их и вправду укололи колючки, а в ухе слабо звенело.

Ладно, Геннадий, нервы. Надо ромашковый чай попить, успокоиться. Хотя, черт, а вдруг и ромашка здесь какая-нибудь… говорящая? Я отогнал дурацкую мысль.

Сбросил одеяло, сделал зарядку. Мускулы ныли приятной усталостью, суставы щёлкали, возвращая тело в привычное, осязаемое русло. Раз-два, вдох-выдох. Никакой мистики, только физика. После контрастного душа я пытался смыть остатки ночного кошмара. Стоя под ледяными струями, я чувствовал, как сознание проясняется. Вытерся насухо, прошелся тряпкой по зеркалу — рожи корчить не стал. После вчерашнего (или того, что привиделось) это казалось кощунством. Облачился в униформу, старательно завязал галстук-бабочку и спустился на кухню.

Мысленно составил список дел: протереть пыль с дубовых рам, проверить серебро… И замер.

На обеденном столе лежала записка. Тот самый список. Календула, белладонна, удобрение из жуков… Меня прошибло током.

Значит, не сон?

Но дата…

Я снова достал телефон. Семнадцатое. Утро.

Голова пошла кругом.

Ладно, чаю крепкого нужно.

Заваривая его, заметил на холодильнике вторую записку, прилепленную магнитиком в виде летучей мыши: «Для Маруси — манная каша. ОБЫЧНАЯ. Без ингредиентов.» Хоть что-то адекватное. Я с облегчением выдохнул.

Пока чай заваривался, я решил провести маленький эксперимент. Подошел к окну и посмотрел во двор. Всё было на своих местах: палисадник со статуями, скамейка, гравийная дорожка. Никаких двигающихся теней или малиновых глаз в кустах. «Нервы, Геннадий Аркадьевич, просто нервы», — повторил я про себя как мантру.

После завтрака, который прошел на удивление спокойно и тихо (видимо, все обитатели дома отсыпались после вчерашних «откровений»), я принялся за работу. Протирая рамы картин в коридоре, я поймал себя на том, что разглядываю портреты предков Кудеяровых с новым интересом. Вот мужчина в камзоле с неестественно бледным лицом и острыми клыками, рядом дама с глазами прикрытыми веером. А вот женщина в кринолине, чья тень на картине отбрасывала очертания огромной кошки. «Воображение разыгралось», — буркнул я сам себе, но отвести взгляд не мог.

Именно в этот момент ко мне подошел Степан. Он был в своей обычной рабочей одежде, но сегодня на лице его, помимо вечной угрюмости, читалась тень какого-то странного одобрения. Он тяжело хлопнул меня по плечу, отчего я чуть не выронил тряпку.

— Собирайся. Поедем на «Берендеев торг».

Меня снова затрясло изнутри. Этот рынок… Воспоминания о зубастых лианах, летающих колбасах и говорящем медведе всплыли с пугающей четкостью. Я сделал вид, что поправляю бабочку, чтобы скрыть дрожь в пальцах.

— Это как-то связано со списком на столе? — спросил я как можно нейтральнее.

— Верно. Пойдем, переоденешься. Не в костюме же по грязи шляться. — В его голосе не было насмешки.

В кладовой он выдал мне те же джинсы, кожанку и свитер, что и в «прошлый» раз. Дежавю сжимало горло. Одежда пахла тем же — лесом, дымом и чем-то похожим на мед. Ладно, думал я, если это дар свыше, использую. Значит, буду знать, куда не ступать, у меня есть шанс избежать прошлых ошибок.

Мы выехали в этот раз на ухоженном внедорожнике. Маршрут повторялся один в один. Я молча смотрел в окно, отмечая знакомые вехи: старый полуразрушенный завод, поле с одиноким деревом, странной формы скалу. На развилке я едва не предложил свернуть налево, но вовремя вспомнил «проклятые болота» из сна. Сердце заколотилось.

— Там, кажется, местность болотистая, — осторожно, будто невзначай, заметил я, кивая на левую дорогу.

Степан резко повернулся, его бровь поползла вверх. В глазах мелькнуло удивление и подозрение.

— Откуда знаешь? — прорычал он.

— Рассказывали… — соврал я, глядя в окно. — Кто-то из соседей, кажется. — Не могу же я сказать, что видел это в кошмаре, верно?

Степан что-то неразборчиво пробурчал себе под нос и свернул на правый, безопасный путь. Я почувствовал слабое головокружение от успеха. Получается, я могу влиять на события? Или это просто совпадение?

На рынке царил хаос, но… на этот раз он был другим. Более человечным. Никаких говорящих медведей или существ с тремя глазами — просто шумная, немного чудаковатая барахолка. Люди торговались, смеялись, кто-то играл на гармошке. Но приглядевшись, я заметил детали: женщина, которая зашивала порванную сумку, делала это без иголки и нитки, водя пальцами по ткани, и та сама срасталась; старик чистил яблоко, и кожура слетала с него одной непрерывной, закручивающейся в спираль лентой, которая потом сама свернулась в клубок и укатилась под прилавок.

Степан, идя рядом, глухо инструктировал, как опытный проводник:

— Вон того, с татуировкой глаза на лбу, — видишь? Держись подальше. Заговорит — весь день потеряешь, да и кошелек опустошит. А вон у тех, с вывеской «Огурцы хрустящие», — товар дрянь. Последний раз купленный у них огурец сгнил еще до дома не успел доехать. Закупаемся у Агафьи. Она хоть и ворчливая, но честная.

Всё шло по «сценарию», пока Степан не отлучился, чтобы забрать заранее заказанный тот самый мешок с удобрением из жуков. Я остался стоять у прилавка Агафьи, разглядывая связки сушеных трав, которые тихонько перешептывались между собой на языке, похожем на шелест листвы.

И вот ко мне подошла она. Та самая элегантная женщина, резко выделяющаяся на фоне рыночной суеты своим безупречным платьем и шляпкой с вуалью. От неё пахло дорогими духами и… серой.

— Вы от Маргариты? — улыбнулась она. Улыбка была светлой, почти ослепительной, но глаза, холодные и пронзительные, оценивали меня как вещь на аукционе.

Я почувствовал, как по спине побежали мурашки. Вот оно. Проверка.

— Как узнали? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— О, я многое знаю. Мы с ней… старые подруги. — Она протянула мне маленький холщовый узелок. Он был тёплым и пульсировал у меня в ладони, как живое сердце. — Передайте ей этот мешочек. И поинтересуйтесь, как поживает ее черный цветок. Уверена, он уже затосковал без моего внимания.

В этот момент вернулся Степан. Увидев меня с узелком, он замер на месте. Его лицо исказилось от чистого, немого ужаса. Он уже открыл рот, чтобы крикнуть, но я его опередил. Воспоминание о зубастых лианах и хаосе было слишком ярким.

— Пойдем, — резко и громко сказал я, засовывая дар в глубокий карман куртки. — Здесь душно. И пахнет серой.

Я резко развернулся и пошел к машине, не оглядываясь. Через секунду я услышал тяжелые шаги Степана позади себя.

Мы молча закинули покупки в багажник. Степан сел за руль, но не заводил мотор. Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое — не просто уважение, а почти суеверный трепет.

— Едем на болота, — приказал я, глядя прямо перед собой. — Там, где мы сворачивали.

Степан не спорил. Он просто кивнул, завел машину и выехал на дорогу. Казалось, он понял, что я хочу сделать без слов.

У края трясины было туманно и тихо. Воздух был тяжелым и влажным, пахло гниющими растениями и тиной. Я вышел из машины, чувствуя, как сердце колотится. Я вытащил злополучный мешочек. Он пульсировал у меня в руке еще сильнее, словно чувствуя близость «родной» стихии.

— Держи дистанцию, — бросил я Степану и швырнул узелок что есть силы в липкую, пузырящуюся черноту болота.

Несколько секунд ничего не происходило. Я уже начал думать, что ошибся, что в этот раз всё по-другому. И тут из глубин с чавкающим, отвратительным звуком полезли знакомые лианы-капканы. Они были точно такими же, как в моем кошмаре — зубастые, покрытые слизью, с шипами, хлопающими по воздуху.

— В машину! Быстро! — заорал я.

Мы рванули назад, в салон, и Степан давил на газ, пока проклятое место не скрылось из виду в клубах пыли и тумана. Он молчал минут десять, сжимая руль. Потом тихо, почти шепотом, спросил:

— Откуда ты знал? Откуда ты знал про мешок? Про болото?

Я посмотрел на него. Солгать сейчас было бы глупо.

— Понял, что это не к добру, — все же уклонился я, пожимая плечами. — Нутром. Что это за чертовщина была? И эта женщина… Она правда знакома с Маргаритой Павловной?

— Правда, — хрипло ответил Степан, возвращая взгляд на дорогу. — Аграфена Семёновна. Они не то чтобы дружат. Соперничают. Родовая борьба у них. Скоро у них… девичник, что ли. Ботанический. Маргарита каждый год побеждает, а Аграфена вечно подсуживает. Вот и в этот раз попыталась «помочь». Прислала бы «подарок» в дом — мало бы не показалось. А так… отделались легким испугом.

Я кивнул, глядя на его обычные, совсем не желтые глаза. Во сне всё было иначе, ярче, уродливее. А здесь… просто люди со своими странными, немного опасными хобби. Остаток пути мы болтали о пустяках. О машинах, о том, как Степану удается содержать «буханку» в таком идеальном состоянии, о погоде. И в этой простой, мужской беседе родилось что-то новое — не просто рабочие отношения, а настоящее товарищество. Похоже, в этом безумном доме у меня появился если не друг, то надежный союзник.

Мы подъезжали к особняку, выгрузили все, что купили. Степан, кряхтя, взвалил на плечо тот самый зловонный мешок с удобрением и поплелся в сторону сарая, бросив на прощание: "Корзины — в оранжерею. Барыня ждет."

Меня встретила на крыльце Маргарита Павловна, высокая и невозмутимая в своем рабочем холщовом халате, в руках она держала секатор, на лезвии которого поблескивала какая-то липкая, фиолетовая субстанция.

— Прекрасно, — сказала она, окинув корзины оценивающим взглядом. — Всё в оранжерею, несите. Геннадий Аркадьевич, вы — со мной. И будьте осторожны с тем ящиком — там корешки мандрагоры, они сегодня не в духе.

Я осторожно поднял указанный деревянный ящик, и он действительно слабо задрожал у меня в руках, издав приглушенный, скрипучий звук, похожий на ворчание.

Оранжерея оказалась… милой. Да, именно так. Пространство было залито мягким, рассеянным светом, воздух влажный и тёплый, пахло землёй, травами и чем-то сладковатым, вроде мёда. Растения стояли на аккуратных стеллажах и подвесных полках, вились по опорам. Но при ближайшем рассмотрении "милота" оказалась обманчивой. Я заметил орхидею, чьи цветки напоминали крошечные, спящие лица; они мягко посапывали. На соседней полке стелющееся растение с серебристыми листьями пыталось поймать пролетавшую мимо муху, щелкая своими листьями, как капканами. А один крупный, похожий на алоэ куст, явно нервничал, и его листья с легким металлическим лязгом сжимались и разжимались.

Мы расставили покупки на широком дубовом столе. Маргарита Павловна с лёгкой улыбкой наблюдала, как я несу саженец белладонны, держа его за макушку, словно гранату.

— Не бойтесь, он вас не укусит, пока вы его не потревожите, — успокоила она меня, а потом её взгляд упал на одинокий горшок в углу, на отдельной тумбе. Её выражение лица сменилось с тёплого на… стратегическое. Женщина повернулась ко мне с хитрым, испытующим взглядом.

— Аграфена передавала привет, Геннадий Аркадьевич. Говорит, вы… впечатляюще прямолинейны. Мне нравится. А теперь, Геннадий Аркадьевич, ваша следующая задача. Видите вон того красавца?

Я посмотрел. Кактус. С виду — самый обычный кактус, типа опунции, только чуть более пухлый и лоснящийся. Ничего особенного.

— Вижу, — ответил я.

— Его нужно пересадить. Он уже сидит в этом горшке дольше положенного, оттого и вредничает. Степан отказывается к нему подходить после прошлого инцидента.

Она подошла к массивному шкафчику из темного дерева и вытащила оттуда нечто, от чего у меня внутри всё перевернулось. Клеёнчатый фартук, похожий на тот, что носят на бойне, но с нашитыми дополнительными слоями какой-то плотной ткани. Очки для сварки с огромными стёклами в массивной оправе. И пару добротных, видавших виды рыбацких сапог. А также пару толстых кожаных перчаток, до локтя.

— Экипируйтесь, — скомандовала она, протягивая мне этот доспех. — Стандартный комплект для взаимодействия с кактусом.

Я молча взял экипировку. Фартук пах свежей кожей и чем-то травяным. Сапоги оказались как раз впору.

— Он что, кусается? — уточнил я, натягивая фартук.

— Хуже, — Маргарита Павловна усмехнулась. — Он уже обстрелял Степана, когда тот пытался его полить. И тот теперь чешется на непонятном языке. Держитесь на расстоянии полутора метров и старайтесь не попасть под прицел. И ещё… говорите с ним строго, но без оскорблений. Существо он обидчивое. Оскорбите — будет стрелять прицельно в глаза.

«Вот ведь жизнь, — промелькнула у меня в голове мысль, пока я застёгивал нелепые застёжки на фартуке. — Вчера водил взвод на учения, а сегодня веду тактическую операцию против кактуса. Деградация, блин».

Облачившись в своё новое обмундирование, я почувствовал себя глубоким идиотом. Но приказ есть приказ. Я подошёл к делу как к военной операции. Для начала — разведка. Я встал метрах в трёх от кактуса и начал медленно двигаться по дуге, изучая противника. Кактус выглядел безмятежно. Я сделал шаг вперёд.

И тут же он дрогнул. Из его ареол с едва слышным «пшиком» вылетели десятки мелких, почти невидимых в воздухе колючек. Они с сухим стуком впились в деревянный пол как раз там, где я только что стоял. Скорость приличная.

«Так, — констатировал я мысленно. — Дальность поражения — около двух метров. Скорострельность — высокая. Боезапас, судя по количеству ареол, практически неограничен».

Я сменил позицию, подойдя сбоку. Кактус развернулся в мою сторону всем своим телом, словно башня танка. Ещё один залп. Колючки воткнулись в фартук. Я почувствовал слабые тычки, как от дроби. Броня держала.

«Нужно подавить волю противника», — решил я, вспомнив устав. Я выпрямился во весь рост, насколько позволял фартук, и сказал низким, командирским тоном, каким когда-то отчитывал провинившихся курсантов:

— Кактус! Прекратить безобразие! Нарушаешь устав гарнизонной службы! Немедленно прекратить огонь и приготовиться к эвакуации!

Эффект был обратным. Кактус затрясся от явного возмущения и выдал настоящую очередь, уже не прицельными выстрелами, а сплошным облаком колючек. Они застучали по фартуку, как град по жести. Одна из них, хитрая, пролетела сверху и впилась мне прямо в лоб, прямо над очками. Адская боль, острая и жгучая, пронзила кожу. Я отскочил с вырвавшимся матом, который в приличном обществе лучше не повторять.

В этот момент в оранжерею бесшумно вошла Маруся. Она посмотрела на меня в моём дурацком обличье, на разъярённый кактус, и спросила без тени удивления:

— Вы его за что ругаете? Он же не солдат, он кактус. Он просто боится.

И тут начался настоящий ад. Кактус, увидев новую, незащищенную цель, словно взбесился. Он завибрировал, издав высокий, скрежещущий звук. Залпы последовали один за другим. Колючки летели роями, некоторые отскакивали от стекол оранжереи, другие впивались в стеллажи, заставляя верещать другие растения. Одна из орхидей с проснувшимися личиками начала громко плакать.

— Мисс Маруся, укройтесь! — рявкнул я, но девочка, казалось, не слышала.

— Эй, успокойся! — крикнула она кактусу, делая шаг вперед.

Это было ошибкой. Кактус дал залп прямо в нее. Туча мелких игл полетела в сторону девочки. Я не думал. Солдатский инстинкт сработал быстрее мысли. Я рванулся вперёд, резко оттолкнув Марусю в сторону, за широкую спину фикуса, который возмущенно зашуршал листьями, и накрыл её собой, вернее, своим дурацким, простеганным фартуком. Колючки с сухим стуком впились в кожу, несколько штук болезненно кольнули меня в шею, не прикрытую воротником, а одна воткнулась в мое ухо. По оранжерее пронесся треск — это сработало растение-хлопушка, поймавшее на лету несколько колючек.

Наступила тишина, нарушаемая только моим тяжелым дыханием и тихими всхлипываниями орхидеи. Я, тяжело дыша, выпрямился, проверяя, цела ли девочка. Она выглядела испуганной, но невредимой, смотря на меня своими огромными глазами, в которых читался не испуг, а изумление.

— Спасибо… — тихо сказала она.

Потом её взгляд перевёл на кактус. И тут произошло нечто странное. Растение, секунду назад яростное, вдруг съёжилось. Его колючки, торчавшие во все стороны, как иглы дикобраза, плавно прижались к телу. Он выглядел… смущённым. Виновным. Он понял, что чуть не поранил ребёнка. От него исходили тихие, похожие на щелчки, звуки — возможно, кактусовое покаяние.

— Вы в порядке, мисс? — хрипло спросил я, всё ещё чувствуя жгучую боль в шее, на лбу и в ухе.

Маруся кивнула, не отводя взгляда от кактуса.

— Да. Кажется… кажется, кактус теперь готов, чтобы его пересадили.

Она была права. Когда я, наконец, взял горшок, растение не оказало ни малейшего сопротивления. Оно позволило вынуть себя из старой тесной ёмкости, стряхнуть землю с корней и поместить в новый, просторный горшок с свежим грунтом. Я работал молча, а Маруся стояла рядом, одобрительно наблюдая. В процессе мне пришлось использовать лопату и щипцы — корни кактуса пытались уклончиво извиваться, но без особого энтузиазма.

Когда последняя лопатка земли была утрамбована, Маргарита Павловна, наблюдавшая за всей этой сценой с самого начала, сделала несколько шагов вперёд. На её лице играла лёгкая, одобрительная улыбка.

— Прекрасная работа, Геннадий Аркадьевич, — сказала она. — И как садовник, и как телохранитель. Теперь вы официально наш тактик по работе с колючими клиентами. Поздравляю. Идите, мойте руки. И смените фартук — он у вас, я вижу, как решето. И… — она протянула мне маленький пузырек с мутной жидкостью, — натрите уколы. Снимает зуд и предотвращает непроизвольное чесание на древнескандинавском.

Я кивнул, снимая свой изрешечённый доспех. Шея, лоб и ухо горели огнём, но на душе было странно спокойно. Ещё одна битва в этом безумном доме была выиграна.

По пути к двери я заметил, что пересаженный кактус слегка наклонился в мою сторону, и одна из его колючек медленно поднялась и опала — странный кактусовый реверанс.

Возможно, я начинал их понимать. И это пугало больше, чем летящие в лицо колючки.

Дверь оранжереи закрылась за мной с мягким щелчком, отсекая влажное, напоенное жизнью тепло. В прохладном каменном коридоре я прислонился к стене, закрыл глаза и попытался привести в порядок свой внутренний хаос.

«Ладно, Геннадий Аркадьевич, давай по полочкам, как учили. Разбор полётов».

Пункт первый: растения.

Странные растения — это ладно.

Это можно списать на… на что?

На передовую ботанику?

На генную инженерию для богатых чудаков?

Ну да, есть же хищные растения — венерина мухоловка, непентес. Ничего удивительного, что у Кудеяровых своя, особая коллекция. Кактус, стреляющий иголками? Ну, механизм выброса семян или колючек для защиты — явление в природе известное. Просто у этого… особенно развито. И да, он как будто понимает речь. Но это же не значит, что он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО понимает! Это условный рефлекс, дрессировка. Маргарита Павловна, наверное, с детства его так воспитывала. Светом, тенью, какими-то феромонами управляет. Наука!

Я потрогал ранку на лбу. Боль была очень реальной. Как и те иголки, что торчали из фартука. Но это же не магия, а просто биология. Абсурдная, но биология.

Пункт второй, самый главный: вещий сон.

Вот это уже ни в какие ворота не лезет. Я ЗНАЛ, что будет на рынке. ЗНАЛ про эту Аграфену. ЗНАЛ про мешочек. ЗНАЛ, что на левой дороге болото, из которого полезут эти… лианы. Откуда? Во сне. В подробностях.

Объяснения крутились в голове, одно нелепее другого. Совпадение? Слишком уж много совпадений. Подсознание, сложившее пазл из обрывков разговоров? Но я сегодня впервые услышал про «Берендеев торг» и про Аграфену только из уст Степана в машине! Интуиция? Солдатское чутье? Оно может подсказать, где засада, а не что тебе подсунут на рынке пульсирующий мешочек с зубастыми семенами.

Значит… нет. Не значит. Этого не может быть. Значит, я… я чего, сам того не зная, всё это спланировал? Предугадал? Или у меня… крыша поехала окончательно, и я сейчас нахожусь в какой-то сложной галлюцинации, а на самом деле лежу в психушке и мне колют галоперидол?

Я с силой ткнул пальцем в колючку у себя в ухе. Резкая, ясная боль вновь пронзила череп. Нет, боль реальна. Значит, я здесь. И всё это происходит наяву.

«Нечисть… — с горькой усмешкой подумал я. — Вот до чего додумался. Вампиры, оборотни, вещие сны. Геннадий Аркадьевич, тебе надо не чай с ромашкой пить, а к психиатру записываться. Срочно».

Но тогда как объяснить Степана? Его силу, когда он рвал те лианы? Его… наследственную желтизну в глазах, которая мелькала сегодня лишь на секунду, когда он смотрел на болото? Как объяснить дом, который меняет геометрию? Зеркала, в которых живут хамы? Девочку, которая говорит о «Сумраке» как о соседней комнате?

«Можно всё объяснить, — упрямо твердил я сам себе. — Шарлатанство. Гипноз. Массовая истерия, которой я поддался. Передовые технологии, которые кажутся магией. Да та же наноробототехника! Может, эти колючки — не колючки, а микроскопические дроны с ИИ? Может, этот дом — один большой проект какого-нибудь безумного ученого?»

Но чем больше я пытался выстроить логичную цепочку, тем более хлипкой и нелепой она казалась. Окружающий мир упрямо не желал втискиваться в рамки моего прежнего, армейского мировоззрения.

Я вспомнил лицо Степана в машине. Не маска монстра, а усталое, человеческое лицо со своими заботами. Вспомнил, как Маруся, эта странная, не по-детски серьезная девочка, беспокоилась о кактусе: «Он просто боится». Вспомнил одобрительную улыбку Маргариты Павловны. Они не вели себя как исчадия ада из фильмов ужасов. Они вели себя как… люди. Очень, очень странные люди. Со своими правилами, своей наукой, которая для меня пока что неотличима от бреда сумасшедшего.

И этот вещий сон… Если отбросить панику, то что это было? Не угроза. Не попытка запугать. Это было… руководство к действию. Памятка. Предупреждение. Кто-то или что-то дало мне шанс избежать ошибки. Помогло.

Разве стал бы настоящий монстр так помогать?

Я оттолкнулся от стены и побрел по коридору в сторону своей комнаты, чтобы наконец снять эту колючую униформу и умыться. В голове, несмотря на все попытки сопротивления, медленно вызревала крамольная мысль.

А что, если нечисть — это не про вампиров и оборотней? Что если это просто другое слово для тех, кто живет по иным, непонятным мне законам? Для тех, кого моя «нормальная» реальность отвергает и боится? И этот дом… эта семья… они не монстры. Они — другие. И их мир, их «ботаника» и их «наука» просто включают в себя то, что я привык считать невозможным.

Я добрался до своей комнаты, запер дверь и начал снимать куртку.

«Конечно, все это брехня, — снова попытался я убедить себя, разглядывая камушек. — Растения — это ботаника. Сны — это работа мозга. А Степан… у него просто глаза такие. Бывает. Наука еще не все знает».

Но теперь эти мысли звучали уже не как убежденная уверенность, а как последний бастион, который вот-вот падет. И от этого было одновременно и страшно, и… черт возьми, любопытно.

И похоже, мне придется с этим жить. Приказ есть приказ. Даже если этот приказ отдаёт реальность, сошедшая с ума.

Что ж, Геннадий Аркадьевич, посмотрим, кто кого здесь выдрессирует.

Третий вариант пока не просматривался. Но я его поищу.