Дворецкий для монстров

Глава 3

Я проснулся, как по команде внутреннего будильника, ровно в шесть утра. Тишина. Никакого навязчивого шепота, никаких пляшущих теней в углах. Солнечный свет, бледный и осенний, косыми лучами пробивался сквозь щели в шторах, освещая пылинки, танцующие в воздухе. Вчерашний день, со всеми его зеркальными хамами, невидимыми шариками и растягивающимися коридорами, отступил, сжался до размеров дурного сна. Того самого, что кажется абсолютно реальным, пока не откроешь глаза, а потом его обрывки тают, как сахар в горячем чае.

Сбросил одеяло, сделал привычную двадцатиминутную зарядку. Мышцы приятно ныли, суставы щелкали, возвращая тело в привычное, осязаемое русло. Раз-два, вдох-выдох. Никакой мистики, только физика. После умывания холодной водой чувствовал себя свежим и, что важнее, трезвомыслящим.

Ради интереса, уже выходя из ванной, я слегка постучал костяшками пальцев по зеркалу над раковиной. Никаких ехидных рож, никакого Васи Зеркалова. «Ну конечно, — с облегчением подумал я. — Переутомление. Классика».

И тут же, словно проверяя последний рубеж здравомыслия, я скорчил себе в отражение рожу — высунул язык и закатил глаза. И тут же поймал себя на этой идиотской мысли: «Геннадий Аркадьевич, тебе пятый десяток, ты отставной военный, а ты стоишь и рожи корчишь. Точняк, крыша поехала». Фыркнул, поправил воротник пижамы и отправился переодеваться.

Облачился в свою новую униформу — темно-синие брюки, голубую рубашку, пиджак. Бабочка, как и вчера, вызывала легкое внутреннее сопротивление, но я справился. Дисциплина прежде всего. В зеркале, уже без всяких клоунад, отразился собранный мужчина с чуть уставшими глазами. Никакого безумия. Порядок.

На кухне царила тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем массивных часов с кукушкой. Я принялся за свой утренний ритуал — приготовление чая. Крепкого, черного, такого, чтобы бодрил не хуже, а то и лучше кофе. Кофе, конечно, я уважаю, но чай, это что-то сродни медитации. Прогреваешь заварочный чайник, засыпаешь листья, заливаешь кипятком, и ждешь, пока напиток настоится, наполняя кухню терпким, душистым ароматом. Процесс неспешный, умиротворяющий.

Пока чай «доходил», мой взгляд упал на холодильник. На его белой эмалированной дверце был прилеплен небольшой магнит в виде совы, а под ним листок бумаги с аккуратным, знакомым по вчерашнему списку обязанностей, почерком. Список поручений на сегодня.

«Завтрак. Уборка. Поездка на рынок со Степаном».

Дальше шел перечень товаров, от которого у меня бровь поползла вверх сама собой:

Корни календулы.

Белладонна: корни, плоды. Если повезет — саженец.

Листья клещевины.

Цветки ромашки лекарственной, 1 сорт.

Удобрение из жуков майки и аргиопы Брюнниха, 50 кг.

Я уставился на этот список. Календула и ромашка — ладно, травки, бабушкины средства. Но белладонна? Красавка, одно из самых ядовитых растений? Клещевина, из которой, если память не изменяет, касторку делают, и она тоже не сахар? И что это за удобрение из каких-то жуков с замысловатым названием? Пятьдесят килограмм! Хозяйка, Маргарита Павловна, видимо, была не просто ценителем нестандартных растений, а самым настоящим фанатом-токсикологом.

«У богатых свои причуды», — мысленно повторил я, отпивая глоток горячего, обжигающего чая. Хотя от одной мысли о белладонне по телу пробежал легкий холодок. Нет, ну явно не для салата.

Ровно в восемь я начал сервировать завтрак. Настроение было ровным, почти оптимистичным. Вчерашние страхи казались смешными. Я разлил сок Владимиру Сергеевичу (снова томатный, из того же погреба, но сегодня я сбегал за ним быстро, не задерживаясь и не разглядывая вещи), подал тосты Маргарите Павловне.

И тут, ключевой момент. Маруся, бесшумно как и прежде занявшая свое место, сегодня ела свою яичницу-глазунью и… темно-багровую ветчину. Сама. Вилкой. Аккуратно отрезала кусочки и отправляла их в рот. Никаких бросаний под стол, никакого довольного хруста и сопения.

Ни-че-го.

Я встретился взглядом с Маргаритой Павловной. Она, как и вчера, улыбалась своей загадочной улыбкой, но сегодня в ее глазах читалось некое ожидание, любопытство, как я отреагирую.

«Вот видишь, — торжествующе сказал я сам себе. — Приснилось. Банальная галлюцинация на фоне стресса. Никаких невидимых питомцев нет. Дом — просто дом. Все логично и объяснимо».

Я кивнул хозяйке с предельно нейтральным, служебным выражением лица, будто так и было заведено испокон веков. Внутренне же я ликовал. Здравомыслие победило.

После завтрака, с новыми силами, я принялся за уборку. И здесь мир продолжал вести себя образцово-показательно. Я протирал рамы картин, что вчера, казалось, провожали меня внимательными взглядами. Сегодня они были просто старыми картинами в потемневших рамах. Никто на меня не смотрел. Я прошелся шваброй по полу в коридоре, который вчера растягивался до размеров монастырской галереи. Сегодня он был обычной длины, метров пять, не больше. Зеркала отражали только то, что перед ними, и ничего более.

Зайдя в кабинет, чтобы забрать поднос с пустыми чашками после утреннего чаепития Владимира Сергеевича, я оставил им свежезаваренный красный чай в новом сервизе и тарелку с изящными пирожными. Мужчина что-то писал, погруженный в бумаги, и лишь кивнул в знак благодарности. Все было цивильно, спокойно.

Именно в кабинете меня и настигла Маргарита Павловна.

— Геннадий Аркадьевич, — обратилась она, откладывая в сторону книгу в кожаном переплете. — Будьте так добры, съездите сегодня вместе со Степаном за кое-какими покупками. Список я оставила на кухне.

— Я видел, Маргарита Павловна. Не совсем обычный список, — не удержался я.

Ее глаза весело блеснули.

— О, не беспокойтесь. Для моих скромных ботанических опытов. Степан знает, где что брать. Он вас проводит.

«Скромные опыты с белладонной», — пронеслось у меня в голове, но вслух я лишь почтительно ответил: «Слушаюсь».

Направляясь искать Степана, чтобы уточнить детали поездки, я чувствовал себя почти что своим в этом доме. Вчерашний ужас сменился легким недоумением и любопытством. Я прошелся по коридору, Степана в его привычных местах не было. Не было его и в гостиной, где Маруся, устроившись в кресле-качалке, с наслаждением смотрела по телевизору какой-то яркий, залихватский мюзикл. Герои пели и отплясывали с неистовой энергией, и девочка, казалось, была полностью поглощена зрелищем. Я не стал ее отвлекать.

Спустился в сад — пусто. Заглянул в комнату для прислуги — ни души.

«Как сквозь землю провалился», — подумал я с легким раздражением. Пора бы уже ехать, рынки ведь работают до шести, а то и раньше бывают закрываются, еще неизвестно сколько туда добираться.

И только стоило мне развернуться, чтобы проверить, не в подсобном ли помещении у погреба, как я буквально нос к носу столкнулся с ним. Он стоял в двух шагах, я вздрогнул всем телом, сердце на секунду провалилось куда-то в пятки, но на лице, надеюсь, не дрогнул и мускул. Сказались годы армейских учений, где ценят внезапность.

Степан смотрел на меня своим невозмутимым взглядом. В руках он держал аккуратно свернутую стопку одежды.

— Для рынка, — глухо произнес он, протягивая мне вещи. — Не в костюме же ехать.

Я взял одежду. Простые, но добротные темные брюки, плотный свитер с высоким воротником, и сверху — поношенный, но качественный кожаный жакет. Размер, как ни странно, был впору. Я быстро переоделся в своей комнате, чувствуя себя гражданским лицом, что было непривычно, но приятно.

Степан ждал меня у черного хода. На нем был такой же практичный, неброский комплект. Он молча кивнул и вышел во двор. Я — за ним.

Мы шли вглубь участка, к старому, поросшему плющом каретному сараю, который я вчера принял за неиспользуемое помещение. Степан отодвинул тяжелую засов-щеколду и распахнул массивные деревянные ворота.

Внутри, в полумраке, стоял автомобиль. И не какой-нибудь новомодный внедорожник или роскошный седан, а… УАЗ-452, знаменитая «буханка». Машина была старинной, но ухоженной. Кузов выкрашен в темно-зеленый, армейский цвет, колеса чистые, стекла протерты. Пахло бензином, машинным маслом и сеном, запах, знакомый мне до глубины души.

— Садитесь, — коротко бросил Степан, занимая место водителя.

Я забрался на пассажирское сиденье. Салон был спартанским, но в идеальном порядке. Степан вставил ключ в замок зажигания, и с третьей попытки двигатель ожил, затарахтел глухим, уверенным басом. Мы выехали со двора, оставив особняк Кудеяровых позади.

Ехали сначала по знакомым мне центральным улицам, вскоре Степан свернул в лабиринт переулков, затем на набережную, и, наконец, мы выехали на какую-то старую, полузаброшенную трассу, ведущую, судя по всему, за город. Я молчал, глядя в окно на мелькающие огни спальных районов, сменяющиеся серыми полями и пожухлыми осенними лесами. Степан тоже не проявлял никакого желания беседовать. Только изредка он что-то бормотал себе под нос, глядя на дорогу, и мне показалось, что это были не русские слова. Звучало гортанно и шипяще.

— Погода сегодня ничего, — пробормотал я, глядя в окно на серое, но не предвещающее дождя небо.

Степан мычанием, неопределенным и глухим, выдавил что-то среднее между «угу» и «хм».

— Машина у вас, я смотрю, в отличном состоянии. Редко такие раритеты встретишь, — не сдавался я, чувствуя, как нарастает раздражение. Словно я пытался заговорить с бетонной стеной, а она в ответ лишь пылила.

На этот раз ответа не последовало вовсе. Степан лишь чуть сильнее сжал руль своими волосатыми кулачищами.

«Ну и характер, — подумал я с досадой. — Или просто меня в грош не ставит. С ним как со стеной разговаривать».

Мы миновали спальные районы, затем промзону, и вскоре асфальт сменился на разбитую бетонку, а та, в свою очередь, уступила место грунтовой дороге, уходящей вглубь густого, по-осеннему рыжего леса. Я достал телефон, чтобы проверить наш маршрут. Навигатор, еще несколько минут назад уверенно показывавший дорогу, вдруг замер, затем начал лихорадочно перерисовывать карту, показывая нас то в чистом поле, то посреди болота, которого, судя по окружающему ландшафту, быть не могло. В итоге экран погас, а при перезагрузке приложение выдало ошибку.

— Навигатор с ума сошел, — констатировал я, стуча по экрану телефона.

Степан буркнул что-то невнятное, что, впрочем, прозвучало как «здесь он всегда сходит».

Впереди дорога раздваивалась. Правая, более наезженная, уходила влево, огибая лес. Левая, чуть менее заметная, вела напрямик, в чащу. Логика подсказывала, что кратчайший путь — это прямая.

— Кажется, нам сюда, — я указал на левую дорогу. — Срезать можно.

Степан даже головы не повернул.

— Я сказал, сюда, — настаивал я, уже откровенно раздражаясь. — Там, гляжу, колея есть, проехать можно. Чего петлять-то?

Внезапно Степан резко, почти до хруста в позвонках, повернулся ко мне. Его глаза, обычно мутные, горели колким, злым огнем.

— Туда нельзя, — прорычал он, и это было почти первое полноценное предложение с его стороны за всю поездку.

— А что там? Болото, что ли? — фыркнул я, чувствуя себя школьником, которого отчитывают за неуместное предложение.

— Болота, — поправил он меня, возвращая взгляд на дорогу и сворачивая на правый, длинный путь. — Которые на картах не значатся. И они… проклятые считаются.

От его тона по моей спине пробежали мурашки. Было в нем что-то древнее и непререкаемое. «Какие еще проклятые болота? Чушь собачья!» — кричало внутри меня. Но я, стиснув зубы, промолчал. Спорить было бесполезно, да и, черт побери, в этом доме и не такое, оказывалось, возможно. Напряженность в салоне «буханки» стала осязаемой, как запах бензина.

Мы ехали еще минут пятнадцать, и молчание снова стало давить. Мои нервы были на пределе.

— Так, давайте работать, а не в молчанку играть! — не выдержал я, хлопнув ладонью по бардачку. — Вы хоть объясните, куда мы, черт возьми, едем? Что это за рынок такой особенный?

Степан тяжело вздохнул, будто делая над собой невероятное усилие. Он говорил отрывисто, рублеными фразами, не глядя на меня.

— Едем на «Берендеев торг». Место, где… такие, как мы… как хозяева… закупаются. Обычным людям сюда хода нет. А если и забредут… могут не найти дорогу обратно. Там свои правила. Нарушишь — пеняй на себя.

— Правила? Какие еще правила? — удивился я.

— Правила, — Степан на мгновение замолчал, подбирая слова. Потом, с каким-то мрачным, черным юмором, начал перечислять: — Первое: не покупать мясо у торговца с тремя глазами.

Я уставился на него, ожидая усмешки, но его лицо оставалось каменным.

— Второе: не смотреть в бочку с солеными огурцами. Это… неприятно и плоха заканчивается.

— Третье: не спрашивай, из чего сделаны колбасы. Никогда. Если не хочешь нажить проблем.

— И четвертое: держись подальше от Элеоноры, если она там будет. Она… навязчивая.

Он умолк, исчерпав, видимо, свой лимит общения на ближайшие полгода. Я сидел, переваривая этот странный свод законов, больше похожий на бред сумасшедшего. Но произнесены они были с такой леденящей душу серьезностью, что даже моему скептицизму стало не по себе. Голодные болота, огурцы, которые смотрят в ответ… Что за чертовщину я вообще себе нашел? Но отступать было уже некуда. Оставалось только кивнуть и пробормотать:

— Понял. Смотреть под ноги и не задавать лишних вопросов.

Мы припарковались на краю поляны, забитой другими машинами, от таких же раритетных «буханок» и «жигулей» до новеньких внедорожников с тонированными стеклами. Пахло дымом костров, жареным мясом, спелыми фруктами, влажной землей, и чем-то еще — терпким, травянистым и слегка звериным что-ли.

Степан, вылезая из машины, обернулся ко мне.

— Идите за мной. Не отставайте. И… ничего не трогайте. Даже если очень попросят.

Мы углубились в рыночную круговерть. Это был настоящий Вавилон. Торговля шла бойкая, с криками, спорами, смехом. Но товары… Товары были те еще. На одних прилавках лежали связки сушеных трав и кореньев, от которых шел такой резкий аромат, что кружилась голова. На других — причудливые камни, кристаллы, куски пород, испещренные странными прожилками. Тут же продавали живность: в клетках сидели не только куры и кролики, но и совы, вороны, какие-то крупные ящерицы. В больших чанах плавали рыбы невиданных расцветок, а на соседнем лотке висели шкуры животных, которых, насколько я понимал фауну Подмосковья, здесь быть не могло в принципе.

Я видел, как женщина в цветастом платке с упоением торговалась из-за сушеного хамелеона, а худой, как жердь, старик в очках с толстыми линзами внимательно рассматривал через лупу заспиртованную в банке многоножку размером с ладонь.

Степан, не обращая внимания на это буйство красок и жизни, уверенно вел меня вперед, к рядам, где торговали семенами, саженцами и прочим ботаническим сырьем. Он подошел к прилавку, за которым сидела дряхлая, морщинистая, как печеное яблоко, старушка в десятке платков и юбок. Перед ней были разложены пучки трав, мешочки с семенами и горшочки с невзрачными на вид ростками.

— Здравствуй, Агафья, — хрипло произнес Степан.

Старушка подняла на него свои светлые глазки.

— Степанид, — кивнула она. — Давно не заглядывал. Кудеяровы-то как, живы-здоровы?

— Живы. По списку, — он протянул ей тот самый листок.

Агафья надела на нос круглые очки и, бормоча, стала пробегать глазами по строчкам. На пункте «беладонна» она хмыкнула.

— Риск любит твоя хозяюшка. Саженец, говоришь? Хм… Может, и найдется. За твои-то ясные глазки.

Она хихикнула, беззубо улыбнулась и, кряхтя, полезла под прилавок. Я стоял чуть поодаль, стараясь не смотреть по сторонам слишком прямо, чувствуя себя шпионом на вражеской территории.

Пока Агафья собирала заказ, мое внимание привлек соседний ларек. Там продавали одежду. Но не простую. Висел, например, плащ, сшитый, казалось, из чистого тенета, который переливался на солнце всеми цветами радуги. Рядом — жилетка, украшенная не как обычно мехом, а какими-то на первый взгляд живыми, шевелящимися перьями. А один торговец и вовсе предлагал «штаны для посиделок на ветке столетнего дуба», которые, судя по всему, были сконструированы для кого-то с совсем иной анатомией, нежели у человека.

Я невольно улыбнулся. Абсурдность ситуации зашкаливала. Вчера, призраки в зеркалах, сегодня, рынок для сказочных существ где-то в подмосковной глуши. Мир определенно сошел с ума, и, похоже, я оказался в самом его эпицентре.

Вдруг я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Обернулся. Стоящий напротив торговец, продававший какие-то звенящие на ветру амулеты и колокольчики, не отрываясь, смотрел на меня. Он был высоким, худым, с лицом цвета старой слоновой кости и длинными седыми волосами, заплетёнными в косу. Его глаза изучали меня с безразличным интересом, словно энтомолог рассматривает редкого жука.

— Новенький, — произнёс он высоким, мелодичным голосом. — От Кудеяровых. Интересно. Они редко берут со стороны.

Степан, услышав это, резко обернулся. Его обычно невозмутимое лицо исказила гримаса… нет, не злости, а скорее предостережения.

— Не отвлекай его, Элиас. Он при деле.

Торговец по имени Элиас медленно улыбнулся.

— Я и не отвлекаю. Просто отмечаю. Чужая кровь. Соленая. — Он повёл носом, словно принюхиваясь. — Военная. И… упрямая. Дом принял? Или ещё проверяет?

Я почувствовал по спине мурашки от странного ощущения, что этот человек видит меня насквозь: мою прошлую жизнь, мой скепсис, моё вчерашнее знакомство с Сумраком.

— Он при деле, — твердо повторил Степан, заслоняя меня своим коренастым телом.

Элиас пожал плечами и потерял ко мне всякий интерес, вернувшись к полировке бронзового колокольчика.

В это время Агафья наконец закончила собирать заказ. Она вручила Степану две плетёные корзины: в одной свёртки с кореньями, связки листьев и мешочек с цветками ромашки, в другой, аккуратно укутанный в мешковину, хрупкий саженец с тёмными листьями — белладонна. Рядом — огромный туго набитый мешок с удобрением из жуков, от которого исходил сладковато-гнилостный запах.

— С тебя, Степанид, — сказала Агафья, протягивая руку.

Степан достал небольшой кожаный мешочек, развязал шнурок и высыпал несколько старинных монет из темного металла с таинственными символами, напоминавшими те, что я видел на заборе особняка. Агафья пересчитала и, довольная, спрятала их за пазуху.

— Заходи ещё, милок. Передавай Рите, пусть осторожнее с саженцем. Он капризный.

Приглядевшись, я понял, что рынок был двояким. С одной стороны — обычная фермёрская ярмарка с запахами копчёной рыбы, свежего хлеба и квашеной капусты. Но взгляд переводишь — и картина меняется. Рядом тщедушный старичок с линзами в пол-лица торговал не мёдом, а «воздухом воспоминаний» — ловил что-то ситечком и закатывал в банки с притертыми крышками, внутри которых клубились туманные сгустки.

Чуть дальше разгорался спор: бородатый мужик в ватнике ругался на бурого медведя, обвиняя в загрязнении леса:

— Ты, косолапый, весь лес перепачкал! Мед с хвоей — такой цены не будет!

Медведь вставал на задние лапы, размахивая передними, и глухо рычал почти по-человечески:

— Р-р-р-р! Р-р-р-ра-ботал!

Миловидная бабушка в платочке зазывала покупателей:

— Корешки настудии! Кому настучать начальству? Грибы-сплетники! Узнайте все секреты соседей!

На пастбище позади рядов паслось стадо овец, у некоторых из которых была пятая лишняя нога, а у одной — розовая шерсть.

Степан прервал моё оцепенение:

— Постой здесь, я сейчас кое-кого проведаю и вернусь. Встречаемся тут через 15 минут. И помни правила.

Он растворился в толпе, а я направился к лавке с клетками. Я посмотрел на мешок.

Удобрение из жуков майки и аргиопы Брюнниха — звучало издевательски.

За прилавком стояла Аграфена, женщина с медными волосами, собранными в пучок, и глазами цвета спелой вишни. Она излучала мощное обаяние и сексуальность, и я пришёл в растерянность.

— Ой, а кто к нам пожаловал? — её голос был низким и бархатным. — Новенький? Военная выправка чувствуется!

Прежде чем я ответил, она щипнула меня за щеку.

— Аграфена Семёновна. Старая знакомая твоей Маргаритки, — представилась она с белоснежной улыбкой. — Как она, вредная? Всё со своими колючками возится?

Я объяснил цель визита. Услышав фамилию Кудеяровых, она оживилась.

— Ах, так я права, ты от Маргаритки! Тогда скидку дам, старая подружка. Как там её кактус-людоед, цветёт? — она показала на горшок с двумя корнеплодами, похожими на человечков, отчаянно пытавшихся выпрыгнуть, — мандрагоры от радости скачут! Передай, что на последнем шабаше моё зелье было крепче!

Она смеясь сунула мне холщовый мешочек с землёй — подарок для Маргаритки.

Я почувствовал предчувствие, мешочек был тёплым и в нем что-то шевелилось.

— Благодарю, но я не уполномочен…

— Да не скромничай! Всё передашь!

В этот момент появился Степан, его лицо исказила маска ужаса, и взгляд был прикован к мешочку.

— Выбрось! — просипел он с командой, от которой я разжал пальцы.

Мешочек упал, тихо хлопнул и разорвался, выпуская облако фосфоресцирующих спор. Споры осели, и на глазах у публики из земли полезли зубастые, агрессивные лианы с шипами-капканами. Они схватили себя за покупателей, бросались на прилавки, хватали яблоки, колбасы, амулеты.

Начался хаос: крики, рычание медведя, вспышки зелёного света. Медведь с мужиком, забыв ссору, отбивались от лиан, вырывавших у них туши и бочонки. Женщина в остроконечной шляпе пыталась заклинанием унять растения, но те цвели ядовито-розовыми цветами, плюющими кислотой.

Степан моментом оказался рядом и мы сработались — странное, эффективное братство.

Рычал Степан, когтистые пальцы и жёлтый огонёк в глазах. Он рвал лианы голыми руками.

— Направо! — крикнул я, заметив, как лианы окружили старика-торговца.

— Вижу! Держи! — отозвался Степан.

Я рубил ломом зубастые стебли, создав периметр — армейские навыки взяли верх.

— Огород чёртов, — проворчал я, срубая цветок, пытавшийся укусить за сапог.

Степан хмыкнул:

— Удобрение сработало.

С трудом отбиваясь от нечисти, мы отступили к «буханке», закидывая сумки с покупками. Аграфена на крыше лавки махала рукой:

— Передавайте Маргаритке привет! Скоро на шабаше увидимся!

Мы сели в салон, Степан нажал на газ, «буханка» подпрыгивала на ухабах, унося нас прочь от безумия рынка. Я смотрел в боковое зеркало, где рынок исчезал в лесном массиве. В ушах ещё стояли крики, рычание медведя и смех Аграфены.

«Так, — подумал я. — Обычный рынок. Никаких чудес. Просто фермеры, бабушки и… голодные болота. Всё логично». От этой мысли мне стало и смешно, и тревожно спокойно. Похоже, это и была моя новая норма.

Мы ехали дальше. Прежняя напряжённость, неловкость — ушли, выгорели в адреналине короткой схватки с зубастым огородом. Их сменила усталая, почти братское понимание. Мы молчали, но это молчание было комфортным, обжитым, как старая пара сапог после долгого марша. Каждый был погружён в свои мысли, но эти мысли теперь текли в одном направлении.

Но едва мысленно пытаясь успокоится, как в голове взорвался вулкан здравого смысла. Нет, ничего тут не «логично»! Что за чертовщина? Такое существует? Я видел в доках про хищные растения, мухоловок, непентесов… Но чтобы вот так — с шипами-капканами, чтобы они из спор прорастали и начинали воровать колбасу?! Это фильм ужасов! И медведь-то говорил, или мне показалось?

Я украдкой посмотрел на Степана, который сосредоточенно вёл машину по разбитой дороге. Его глаза не горели звериным желтым, но отблеск — странная лимонная рябь в радужке — оставался.

— И… э-э… — запнулся я, — у тебя с глазами всё в порядке?

Степан отвёл взгляд от дороги, осмотрел меня усталым желтоватым взглядом.

— С глазами? — переспросил он.

— Ну да… Они у тебя пожелтели. Это болезнь? Или врожденное? — выпалил я, чувствуя себя идиотом.

Степан фыркнул, уголок рта дрогнул. Казалось, он размяк после передряги.

— Не болезнь. И не врожденное. Это… наследственное. Со стороны матери, — сказал с невозмутимой серьезностью. Я понял — никакого диагноза не получу и не хочу.

Мы ехали дальше. Молчание сменилось усталой понималкой. Степан заговорил, будто стресс заставил.

— Аграфена, — произнёс он, пробуя имя на вкус. — И Маргарита Павловна. Они… из двух кланов.

— Кланов? Мафии? — съехидничал я.

— Аграфена… и Маргарита Павловна. Они не то чтобы… люди. Не совсем. И их соперничество… это не только женские схватки. Это… дело другой природы.

Я повернулся к нему, не понимая. «Не люди»? Это что, фигура речи такая? Типа, «она — монстр»?

— В каком смысле? — осторожно спросил я.

Степан тяжело вздохнул, пальцы постучали по рулю.

— В прямом. Они из старых… семей. Очень старых. У них свои законы. Своя… биология. Шабаши, зелья, превращения… для них это обычная жизнь, Геннадий Аркадьевич. Как для тебя — армейский устав.

В его словах не было ни намёка на шутку. В этот миг что-то в моём сознании, с таким трудом выстроенное за утро, рухнуло.

В голове застучала паническая, бешеная дробь: «Не люди… Превращения… Слышал о нечисти… Они среди нас…».

Кровь отхлынула от лица, в ушах зазвенело. Я сжал сиденье, чувствуя, как мир плывёт.

«Надо валить. Сейчас же. Остановить машину, выйти и бежать. Бежать без оглядки. Это дурдом. Они все ненормальные. Или я…»

— Я… может, я сплю? — выдавил я хрипло, глядя на руки, будто видя их впервые. — Это сон? Или… — взгляд упал на термос с чаем. — В чае что-то было? Наркота? Галлюцинации?

Я почти ждал, что Степан рассмеётся или обругает меня. Но он снова посмотрел на меня тем же усталым, жёлтым взглядом.

— Чай обычный. Ты не спишь. И это не галлюцинация. Просто мир… он не такой, как тебя учили. Он больше. И мы… — он сделал паузу — мы часть того, что в нём скрыто.

«МЫ».

Он имел в виду не только продавцов с рынка. Он имел в виду и себя, и хозяев.

Я уставился на него, на коренастую фигуру, на руки, что рвали зубастые лианы с нечеловеческой силой, на глаза с «наследственной» желтизной.

«Что ты такое? — пронеслось в голове с ужасом. — И кто тогда я здесь, среди вас?»

Шок был всепоглощающе глубок, я онемел. Это было столкновение с чем-то, во что мозг отказывался верить, даже глядя вправду в глаза.

— Понимаю, — прошептал я, не понимая ничего. Автоматический ответ, за которым скрывалась пустота и гулкий треск рушащейся картины мира.

Степан кивнул, будто я сказал что-то умное.

— Ведьм, — без дрожи в голосе, буднично ответил Степан. — Их соперничество — дело давнее. Со времен царя Гороха. В основном — безобидное: кто лучше зелье сварит, кто пышнее на шабаше выступит. Но на таких подставах, — он кивнул на багажник с нашими покупками, — друг для друга не скупятся. Мешочек с землей — по ихним меркам дружеский розыгрыш.

Я пытался переварить слово «ведьмы» — настоящие, не книжные, соперничающие кланы в соседних особняках Москвы.

— А шабаши… что это? — спросил я, почти смирившись.

— Как корпоративы, — Степан нахмурился, подбирая сравнение. — Только с ритуалами, полётами и иногда превращениями. Маргарита Павловна любит в ворона оборачиваться. Говорит, с высоты на город интересно смотреть.

От этой мысли — хозяйка в образе ворона, парящего над ночной Москвой — у меня засосало под ложечкой. Закрыл глаза — рушатся последние оплоты старого мира с оглушительным треском.

Внутри что-то надломилось. Усталость, стресс, абсурд вылились в признание:

— Знаешь, — начал я, глядя в окно на мелькающие деревья, — сегодня утром решил, что всё вчерашнее — зеркала, коридоры, этот… Сумрак — мне померещилось. Показалось на фоне стресса. Я обрадовался. Думал, крыша на место встала.

Степан хрипло смешнулся. В смехе слышались уважение, а не усмешка.

— Так оно и работает. Одних пугает, и они сбегают. Других усыпляет, заставляет думать, что ничего не было. А вы… — пауза, — вы держались. И там, в зеркале, и тут, на торгу. Так не каждый сможет.

Он сказал это просто, без лести, но слова ставили точку в моём старом бытии и открывали новую главу — «Дворецкий для монстров».

Я молча кивнул, глядя на уходящую дорогу. Молчание сомкнулось, но теперь было не гнетущим, а почти мирным. Впереди особняк, его тайны, его жители.

Теперь я знал — и пытался принять — что ничто обычное в моей жизни не будет. И в этом был свой странный, ненормальный покой.

Мы заехали во двор, и Степан поручил мне отнести корзины с растениями и кореньями Маргарите Павловне в ее оранжерею, а сам, сгримившись (скривившись), поволок тот зловонный мешок с удобрением в сторону сарая.

Оранжерея встретила меня влажным воздухом, пахнущим землей, цветами и чем-то горьковатым. Маргарита Павловна, в своем холщовом халате, пересаживала колючий куст с алыми, похожими на капли крови, цветами.

— А, Геннадий Аркадьевич! Прекрасно. Кладите, пожалуйста, сюда, — она указала на стол, заваленный горшками и инструментами.

Я принялся аккуратно расставлять корзины. В голове все еще гудели откровения Степана, но я старался держать себя в руках. Профессионализм прежде всего. Я уже почти закончил, когда хозяйка отложила секатор и подошла ко мне. Ее взгляд, всегда испытующий, сегодня был особенно пристальным.

— Ну что, с Аграфеной Семеновной виделись? — спросила она, слегка склонив голову набок.

«Виделись» — это мягко сказано. Меня чуть не съели ее зубастые одолжения.

— Так точно, — коротко и по-армейски ответил я.

— И живы? Целы? — в ее глазах заплясали веселые чертики.

— Так точно. Она передала вам привет, — сказал я, чувствуя, как самопроизвольно поджимаются мышцы спины.

Маргарита Павловна усмехнулась — тихо, но от этого звука по коже побежали мурашки.

— Ну что ж, — протянула она, и ее голос стал бархатным и почти нежным. — Отличная работа, Геннадий Аркадьевич. Поздравляю. Теперь вы окончательно свой.

Эти слова прозвучали как окончательный приговор. «Свой». Не просто наемный работник, а часть этого безумного микрокосма.

Я молча кивнул, развернулся, чтобы уйти, но ее голос, внезапно потерявший всю свою нежность и ставший твердым, как сталь, остановил меня.

— Постойте. Должна же я, наконец, проявить уважение к вашему здравомыслию и рассказать, в какой компании вы оказались.

Я обернулся. Она стояла, скрестив руки на груди, и ее взгляд был лишен привычной насмешки. Он был прямым и честным. Слишком честным.

— Вы, наверное, уже догадались. Мы не совсем… обычная семья. Этот дом, Геннадий Аркадьевич, — она обвела рукой оранжерею, и мне показалось, что все эти странные растения замерли, слушая ее, — это не просто здание. Это портал. Убежище. И мы, его обитатели, — его хранители. Мы — то, что ваши предки называли нечистой силой, монстрами, оборотнями, ведьмами. Мы — те, кто живет в тени вашего мира, питаясь его страхами, его забвением, а иногда и его… продуктами, — она кивнула в сторону мешка с удобрением.

Она говорила спокойно, будто читала лекцию по ботанике. А у меня в голове звенело. Каждая клетка тела кричала: «БЕГИ!»

— Владимир… вампир? — выдохнул я, вспоминая его бледность и томатный сок, так похожий на кровь.

— В некотором роде. Но он давно перешел на пастеризованное. Этично и без холестерина. Степан — вервольф. Не оборотень, именно вервольф. Разница есть. Маруся… ее природа еще формируется. А я… — она улыбнулась, и в этот миг тень от лианы за ее спиной на мгновение приняла очертания огромной, горбатой старухи с клюкой. — Я ведьма. Из древнего рода. И этот дом, поверьте, одно из самых безопасных мест для такого человека, как вы. Потому что снаружи нас, Геннадий Аркадьевич, гораздо больше, чем вы думаете. И не все они такие… цивилизованные.

Это был перелив. Чаша терпения переполнилась. Рациональное мышление, державшееся из последних сил, сломалось.

— Я… мне нужно… выйти, — просипел я, чувству, как ком подкатывает к горлу. Меня буквально вывернуло из оранжереи. Я не побежал, я ринулся. Ноги несли меня сами по коридорам, мимо удивленного Степана, к парадной двери.

«Надо бежать. Сейчас же. Пока не поздно. Ведьмы. Вампиры. Оборотни. Это не сон. Это не наркотики. Это ад».

Я рванул на себя тяжелую дверь и выскочил в ночь. Пронзительный осенний воздух обжег легкие. Я бежал по гравийной дорожке, не разбирая пути, к воротам, за которыми была нормальная, человеческая Москва.

Ворота были закрыты и выросли до небес обрастая узорами. Я схватился за железные прутья, пытаясь найти засов, замок. Ничего. Они были заперты. Я стал карабкаться. Высоко, но я был в хорошей форме.

И тут я замер. Потому что увидел то, чего не замечал днем. В палисаднике, среди безмолвных статуй, зашевелилась тень, и в ее глубине светились два малиновых огонька. И они были прикованы ко мне.

Сзади послышались шаги. Я обернулся. На пороге дома стояла Маргарита Павловна. Она выглядела скорее, уставшей, чем злой.

— Ворота не откроются, пока они не захотят вас выпустить, — сказала она мягко. — А они, как и дом, чувствуют страх. Вернитесь, Геннадий Аркадьевич. На улице ночь.

— Нет! — срывающимся голосом выдохнул я, отступая от ворот. — Это какой-то бред! Так не бывает!

Маргарита Павловна стояла на пороге, закутавшись в плед. Ее голос был спокоен, почти устал.

— Бывает, Геннадий Аркадьевич. Вы же видели рынок. Видели, как Степан рвал те лианы. Слышали, как зеркала говорят. Ваша реальность — лишь один из этажей этого мира. Под ним есть другие.

— Зачем?! — в голосе слышалась уже не злость, а отчаянная мольба. — Зачем вам я?! Обычный человек! Найдите себе такого же… такого же монстра-дворецкого!

Из темноты за спиной Маргариты Павловны возникла коренастая фигура Степана. Он прорычал, не глядя на меня:

— Обычный? Последний «обычный» сбежал как только с Марусей пообщался. А ты… под стол за невидимкой полез. Как на задание. Ты не обычный. Ты — надежный. Это дороже любой магии.

В этот момент в оконном стекле веранды расплылось знакомое лицо.

— И скучно с тобой не бывает! — донесся голос Васи.

Я медленно, обессиленно сполз с ворот. Дрожь била меня мелкой дрожью. Я прошел мимо них обратно в дом…

Маргарита Павловна мягко закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор.

— Нам не нужен монстр, Геннадий Аркадьевич, — тихо сказала она. — Нам нужен надежный человек. А вы — самый что ни на есть надежный человек.

Я не ответил. Просто пошел к себе, понимая, что они только что предложили мне не работу, а миссию. И от этого было еще страшнее.

Я поднялся к себе в комнату, не включая свет, и рухнул на кровать. Сердце колотилось где-то в горле. Побег не удался. Правда оказалась чудовищной. Я был в ловушке.

В этот момент в зеркале в углу комнаты, в темноте, на мгновение возникла и тут же исчезла знакомая ухмыляющаяся физиономия.

У меня не было сил даже на испуг. Я лишь тяжело вздохнул, уткнувшись лицом в подушку, и проговорил в ткань, почти не надеясь на ответ:

— Добрый вечер, Вася.

Из темноты донесся тихий, почти сочувствующий голосок:

— Первый шок — самый сильный, служивый. Завтра будет… интереснее.

Я закрыл глаза, чувствуя, как комок подкатывает к горлу.

— Пленник, — прошептал я в темноту. — Я здесь пленник.

В зеркале что-то дрогнуло. Тень отделилась от стекла и приняла более четкие очертания. Вася сидел, скрестив ноги, прямо в воздухе посреди комнаты, но его голос доносился все так же из зеркала.

— Эх, Геннадий Аркадьевич… Понимаю, ты в шоке. Серьезный такой, армейский мужык, а тут тебе — раз! — и весь твой мир кверху дном. Но слушай старого зеркального троля.

Его голос потерял обычную ехидцу и стал на удивление серьезным.

— Мы не такие, как нас малюют в ваших ужастиках или сказках. Ну, ладно, некоторые — такие, куда деваться. Но большинство… Мы просто другие. С особенностями. Как… ну, как люди в очках — одни близорукие, другие дальнозоркие. Только наши «очки» — это умение в Сумрак нырять, или шерсть отращивать, или со временем договариваться. Мы такие же, как вы. Со своими семьями, счетами за электричество и глупыми ссорами из-за того, чей мандрагор громче кричит.

Я медленно сел на кровати, вглядываясь в его размытые очертания.

— Вампиры… Оборотни… — выдавил я.

— А ты солдат! — парировал Вася. — И что? Всех под одну гребенку? Тот, кто вчера тебя в спину стрелял на учениях, и тот, кто тебя из огня вытаскивал — они одинаковые? Вот и тут так. Владимир Сергеевич, может, и вампир, но он последние пятьдесят лет на диете из томатного сока. А Степан… да, он в полнолуние бегает по лесу, зайцев пугает. Но в остальное время он лучший садовник и водитель в округе. И дом этот — не тюрьма. Он… убежище. От таких же, как ты, охотников за «нечистью». От любопытных. От мира, который не готов принять тех, кто шевелит ушами или разговаривает с растениями.

Он помолчал, давая мне переварить его слова.

— Тебя не взяли в заложники, Геннадий. Тебе предложили работу. И дом тебя проверил. И ты выдержал. Потому что ты не сбежал, когда увидел меня. Не закричал, когда Маруся рассказала про Сумрак. И даже сегодня, узнав правду, ты не сломался. Ты просто… устал. И это нормально.

Я глубоко вздохнул. Его слова, как ни странно, действовали успокаивающе. Может, оттого, что в них не было лжи. Была усталая, многовековая правда.

— Так что вытри сопли, служивый, — снова появилась знакомая ехидная нотка в его голосе. — Завтра новый день. И поверь, с нами скучно не будет. А спать уже пора. Вы, люди, без сна совсем киснете.

Его силуэт поплыл и растворился в стекле. В комнате снова стало тихо.