Дворецкий для монстров

Глава 2

На следующий день я собрал свои пожитки в один прочный армейский вещмешок и чемодан. «Поместье» — это слово, пожалуй, лучше всего описывало владение Кудеяровых. Прибыл, как и положено, за пятнадцать минут.

Степан, молчаливый и невысокий, встретил меня у двери тем же кивком, что и вчера, и проводил на второй этаж, в комнату для персонала. Небольшое, но уютное помещение с окном во внутренний двор. Все чинно, чисто, пахнет свежей краской и старым деревом. Я по-солдатски быстро разложил вещи, переоделся в предложенную униформу: темно-синие брюки, голубую рубашку и пиджак. К бабочке, надо сказать, никогда не питал нежных чувств, предпочитая солидные галстуки. Но раз уж таков дресс-код — спорить не стану. В зеркале отразился строгий, собранный мужчина. Выглядел… сносно. Как потертый джентльмен, сошедший со страницы чужой биографии.

Спустился вниз, получив от Степана плотный лист с обязанностями. Первая задача на сегодня — сервировка стола и подача завтрака. Степан, исполняя роль проводника по этому лабиринту с высокими потолками, глухо пояснял, где что лежит: столовое серебро в правом ящике буфета, фарфор — за стеклом, салфетки — льняные, в верхнем шкафу.

Меню оказалось… своеобразным.

— Для хозяина — томатный сок. Он хранится у нас в погребе, — Степан хрипло прошептал, указывая на массивную дверь, которая находилась в конце коридора. — Спуститесь, принесите бутылку. Ключ вот.

Я взял массивный старый ключ и толкнул дверь. Она отворилась с тихим скрипом, открывая узкую каменную лестницу, уходящую вглубь. Воздух стал густым и прохладным, пахнущим влажным камнем, пылью и чем-то еще — сладковатым и прелым, словно от старых гербариев.

Спустившись, я щелкнул выключателем. Под низким сводчатым потолком замигал тусклый свет, и я замер на ступеньке, осматриваясь.

Это было похоже на бункер, а не на погреб. Пространство оказалось огромным, уходящим в темноту дальше, чем хватало глаз. Стеллажи из темного дерева, похожие на те, что в кабинете, тянулись бесконечными рядами. Но на них стояло не только вино и банки с консервами.

Здесь было всё. Ящики с военными пайками времен, от которых уже и ветеранов не осталось. Рядом — советские банки с тушенкой, горохом, сгущенкой, сложенные в идеальные пирамиды. Дальше — запасы, которых хватило бы на небольшой отряд на месяц осады: мешки с крупами, сахар, соль.

Но пищевые запасы были лишь фоном. Промежутки между стеллажами были заставлены ящиками, сундуками и просто предметами, от которых глаз цеплялся в немом изумлении. Словно я попал в музей с плохой каталогизацией. В одном углу грудились старинные детские игрушки: фарфоровая кукла с треснувшим лицом и слишком живыми стеклянными глазами, деревянная лошадка-качалка, облупившаяся краска на которой осыпалась чешуйками. Рядом, ничуть не смущаясь соседства, лежала стопка пожелтевших карт в кожаных тубусах и пара старинных мушкетов со сбитыми прикладами.

На полках, между банками с соленьями, стояли артефакты, чье назначение я не мог понять: каменные фигурки с выпученными глазами, странные металлические устройства, похожие на секстанты, но с лишними стрелками, свернутый в рулон холст, на котором проступали контуры стертого изображения.

Я стоял среди этого немого хаоса, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это был не склад. Это было хранилище. Следы целой жизни, растянувшейся на десятилетия, а может, и века. Запасы, собранные четкой целью — пережить некую грядущую бурю. Или они уже переживали ее прямо сейчас, за толстыми стенами особняка, пока Москва гудела над нами своими буднями.

Мое задание вспомнилось мне лишь через минуту. Я отыскал полку с соками, взял первую попавшуюся бутылку томатного, даже не глядя на этикетку. Рука сама потянулась к ключу в кармане, будто желая поскорее запереть эту дверь, отделить упорядоченный мир сверху от этого застывшего во времени лабиринта странностей.

— Для мадам — тосты. Хлеб особый, бездрожжевой, слегка подрумяненный, — голос Степана прозвучал прямо над ухом, заставив меня вздрогнуть. Я даже не услышал, как он спустился.

— А для барышни Маруси — яичница-глазунья. На сливочном масле. И специальная ветчина. — Он открыл холодильник на кухне и достал вакуумную упаковку. Ветчина внутри была темно-багрового, почти черного цвета, испещренная прожилками. Вид, скажем прямо, на любителя.

Пока я расставлял тарелки и раскладывал приборы, у меня возникло стойкое ощущение, будто за мной кто-то пристально наблюдает. Спина заныла под невидимым взглядом. Я машинально обернулся. В столовой никого, кроме меня. В проеме двери в коридор — пусто. Лишь старые портреты на стенах смотрели в пространство стеклянными глазами. «Нервы, — отрезал я сам себе. — С новой работы всегда так. Отвык от чужих стен». Я отбросил эти мысли, как отмахивался когда-то от солдатской тревоги перед патрулем. Дисциплина начинается с головы.

Ровно в девять утра семья собралась в столовой. Владимир Сергеевич кивнул мне, оценивающе скользнув взглядом по униформе. Маргарита Павловна устроилась изящно, ее взгляд был теплым, но все тем же испытующим. Маруся вошла бесшумно, как призрак, и заняла свое место. Ее большие глаза на бледном личике внимательно разглядывали меня, а затем перевели взгляд на тарелку с яичницей и той самой ветчиной.

Я разлил сок, подал тосты. Все проходило в почти полной тишине, нарушаемой лишь звоном приборов. И тут я заметил странность. Маруся ела яичницу, но ветчину… она не трогала вилкой. Она оторвала маленький кусочек и… бросила его под стол. Послышался довольный, приглушенный хруст и быстрое сопение. Я встретился взглядом с Маргаритой Павловной. Она улыбнулась своей загадочной улыбкой.

— Не обращайте внимания, Геннадий Аркадьевич, — тихо сказала она. — У Маруси… свой питомец. Он скромный и не любит показываться на людях. Предпочитает трапезу в уединении.

Я кивнул, сохраняя невозмутимость лица, как при докладе командиру о непредвиденной обстановке. «Питомец. Ну да, конечно. У нас в части у одного сержанта так хорек в противогазной сумке жил…»

Разбирая позже посуду, я выглянул в окно. По гравийной дорожке шел Степан, вёл тачку с землёй. Вдруг он остановился, насторожился, глядя на пробежавшую через двор белку, и я мог бы поклясться, что он на мгновение непроизвольно присел, как бы готовясь к прыжку, и даже почесал за ухом ладонью — стремительно и по-собачьи. Он тут же огляделся, поймал мой взгляд в окно, сурово нахмурился и небрежностью потянулся к уху, изображая, что просто поправляет кепку.

«Нервы, Геннадий Аркадьевич». — снова сказал я себе, но уже без прежней уверенности.

Меня посетила мысль о том, что за этим… «питомцем» придется убирать, показалась мне логичным развитием событий. Вся эта история с ветчиной и хрустом под столом не давала покоя.

Вооружившись тряпкой и совком — для правдоподобности, если кто застанет, — я зашел в столовую. В доме стояла звенящая тишина. Я опустился на колени и приподнял тяжелую скатерть.

Под столом было пусто. Начисто. Ни крошек, ни капель, ни жирных следов от той самой багровой ветчины. Паркет, вернее, даже каменная плита под ним, была абсолютно чистой. Так не бывает. Даже самый воспитанный хорек или кошка оставили бы хоть малейший след, хоть запах. Здесь же не было ничего, кроме легкого запаха старого камня и воска для полировки.

«Может, все это мне показалось?» — мелькнула отчаянная мысль. Но нет. Я слишком четко слышал тот хруст и сопение. А загадочная улыбка Маргариты Павловны была уж точно не игрой воображения.

Я уже хотел было выбраться из-под стола, как вдруг почувствовал… холодок. Не сквозняк, а именно локальное пятно холода, прямо передо мной. Я протянул руку — и пальцы действительно погрузились в ледяную, невидимую сферу, диаметром с футбольный мяч.

Внезапно из этой ледяной зоны донеслось тихое, довольное урчание. То самое, что я слышал во время завтрака. Оно было прямо перед моим лицом.

Я инстинктивно отдернул руку. Урчание смолкло. Холодок тут же рассеялся, будто его и не было. Я сидел на коленях под столом, в совершеннейшей тишине, с тряпкой в одной руке и совком в другой, чувствуя себя полным идиотом.

В этот момент в столовую бесшумно вошла Маруся. Она остановилась в паре шагов и смотрела на торчащие из-под скатерти мои ноги. Я по-пластунски выполз наружу, пытаясь сохранить остатки достоинства.

— Пыль… вытирал, — брякнул я, поднимаясь.

Маруся внимательно посмотрела на меня, потом — под стол, и снова на меня. В ее больших глазах читалось не детское любопытство, а нечто иное — понимание, даже одобрение.

— Он тебя не боится, — тихо сказала она. Ее голосок был тонким, как паутинка. — Обычно он от чужих прячется в Сумрак.

— В какой? — не понял я.

Но она уже повернулась и пошла к выходу. На пороге обернулась.

— А убирать за ним не надо. Он… не оставляет следов. Он же ненастоящий.

С этими словами она скрылась в коридоре.

Я остался стоять с тряпкой в руках, в голове гудело от этой фразы. «Ненастоящий». Невидимый, бестелесный питомец, который питается специальной ветчиной и живет в «Сумраке».

«Как не настоящий? — понеслось в голове каруселью абсурдных вопросов. — Куда же подевалась ветчина? Что за чертовщина? И девочка, конечно, и правда своеобразная…»

Я снова опустился на корточки и провел ладонью по тому месту — ничего. Значит, ветчину он не просто съел, а… растворил? Поглотил вместе с материей? Мысль была настолько бредовой, что даже мой армейский прагматизм сдался без боя.

«Ладно, Геннадий Аркадьевич, — строго сказал я сам себе, вставая. — Допустим, есть невидимый урчащий… шарик. Допустим, он ест ветчину, не оставляя следов. Допустим, девятилетняя девочка называет это «ненастоящим» и говорит о каком-то «Сумраке», как о соседней комнате. Что из этого следует?»

А следовало из этого ровно одно: список моих служебных обязанностей только что пополнился пунктом «не пытаться понять», который по важности стоял сразу после «не чесаться по-собачьи».

Я собрал свой нелепый арсенал уборщика, убрал обратно и вышел из столовой. В коридоре я заметил Маргариту Павловну. Она стояла у высокого окна, пересаживала в горшки какие-то колючие растения с абсолютно чёрными цветками и ворчала на них под нос…

На подоконнике перед ней лежали три монетки, которые, как мне показалось, на секунду приподнялись над поверхностью и повернулись ребром, прежде чем упасть обратно.

Она почувствовала мой взгляд, обернулась и улыбнулась своей загадочной улыбкой.

— Что-то хотели, Геннадий Аркадьевич? — спросила она, и в ее глазах была беззлобная насмешка.

— Нет, Маргарита Павловна. Просто… вы с этими цветами так ловко управляетесь, — ответил я, делая шаг назад. Заземлиться, не показать растерянности — лучший способ не нарываться на объяснения, которых знать не хочется.

— Они отзывчивые, если к ним с уважением, — мягко сказала она, не переставая пересаживать черные побеги. — У каждого живого есть своя благодарность. Даже у тех, кого из живых уже давно списали.

Монетки на подоконнике снова дрогнули. Я не поверил глазам, но на этот раз не отводил взгляда — они действительно плавно поплыли в воздухе, на мгновение выстроились в круг и опустились обратно.

— Электростатика, — хрипло выдавил я.

Она улыбнулась чуть шире.

— Конечно, — с лёгким оттенком насмешки. — Всегда лучше всему находить объяснение. Спокойнее спится.

Я откланялся, как умел: сдержанно, в меру почтительно. Поднимаясь по ступеням на второй этаж, внезапно понял, что не чувствую привычного запаха краски и дерева. И коридор… будто вытянулся, растянулся на добрых пятнадцать метров, хотя я точно помнил — было меньше пяти. Шаги отдавались гулом, словно я шел по старому монастырскому переходу.

— Геннадий Аркадьевич, — произнес чей-то голос у самого уха. Обернулся — пусто. Ни души. Только зеркало в резной раме отражало коридор, и в глубине его появился знакомый силуэт — Степан. Но не в форме и не вживую. Просто стоял там, по ту сторону отражения, глядя в упор.

Я подошёл ближе — стекло мутно дрогнуло, расплылось, а лицо его будто растворилось в тумане.

Рука сама потянулась коснуться зеркала. Поверхность пружинила, как натянутый целлофан.

— Геннадий Аркадьевич! — резко окликнули сзади. Я дёрнулся, отступил, — и всё вернулось. Коридор прежний, короткий. Зеркало в пыли, отражает меня и никого больше.

На пороге стояла Маруся.

— Он тебя проверяет, — сказала она тихо, словно констатируя.

— Кто?..

— Дом. Ему важно знать, выдержишь ли ты Сумрак. — Она смотрела серьёзно, почти взрослым взглядом.

Мне захотелось рассмеяться, но не получилось…

— А ты? — выдавил я. — Ты ведь в этом… Сумраке живёшь, да?

Она кивнула.

— Иногда. Когда хочется, чтобы было тихо. Там всегда ночь, и никто не кричит. Даже он.

— Кто — он?

Маруся вдруг улыбнулась, совсем не по-детски.

— Ты сам его услышишь. Когда будешь готов.

Она повернулась и ушла в свою комнату, оставив меня посреди коридора.

«Нервы, — снова, уже в сотый раз за день, сказал я сам себе, стараясь не всматриваться в дрожащие чашки. — Просто нервы и усталость. Руки трясутся».

Я вернулся на кухню. Время, судя по массивным часам с кукушкой в углу, подходило к 12 дня. Семья, по всей видимости, разошлась по своим покоям. В доме воцарилась тишина, которая, как я начал понимать, была его нормальным состоянием. Но сейчас у меня была работа, а работа — лучшее лекарство от дурных мыслей.

Принялся за вечерние обязанности. Степан, перед тем как исчезнуть, оставил мне список, написанный его корявым, но разборчивым почерком. Я разложил листок на столешнице и принялся методично, по пунктам, как заведено на службе, его исполнять.

Первым делом — посуда. Фарфор был тонким, почти прозрачным, с изящным синим узором. Мыть его в посудомойке было бы преступлением. Я заткнул раковину, налил горячей воды, добавил каплю специального средства с запахом миндаля и принялся за работу. Мытье посуды — дело медитативное. Теплая вода, однообразные движения губкой, чистое, скрипучее звучание фарфора. Я расставлял тарелки на сушилке, вытирал начисто хрустальные бокалы, полируя их до блеска мягкой тряпицей. Это была простая, понятная задача с ясным результатом. Никаких невидимых питомцев и плавающих монет.

Затем — уборка столовой. Я пропылесосил персидский ковер, тщательно прошелся щеткой по ворсу. Протер пыль с подоконников и с тяжелых рам темных картин. Проверил, все ли стулья стоят ровно, по линейке. Зажег на буфете одну единственную лампу с абажуром цвета топленого молока — она создавала уютный, локализованный островок света в большой темной комнате.

Следующий пункт — серебро. В буфете, за стеклянной дверцей, хранились столовые приборы. Не алюминиевые армейские, а тяжелые, массивные, из настоящего стерлингового серебра. Степан пояснил, что раз в неделю их нужно чистить. Я нашел специальную пасту и мягкие салфетки. Полтора часа ушло на то, чтобы натирать каждую вилку, каждый нож, каждую ложку, пока они не были подобны зеркалу. Эта монотонная работа успокаивала. Здесь был только я, металл и четкая цель — блеск.

После я обошел первый этаж, проверяя замки на входной двери и на всех окнах. Ручки были массивными, коваными. Замки щелкали с удовлетворительно тяжелым, надежным звуком. Я спустился в подсобное помещение рядом с кухней и проверил счетчики воды и электричества, записав показания в специальный журнал. Все как в армии: учет и контроль.

Заглянул в большую кладовку, где хранились запасы бытовой химии, салфеток, свечей на случай отключения света. Полки были забиты до отказа. Я пересчитал коробки со стиральным порошком, мылом, отметил, что запас лампочек подходит к концу, и сделал пометку в блокноте — доложить Степану о необходимости закупки.

Возвращаясь на кухню, я прошел мимо двери в погреб. Она была заперта. Я машинально дернул ручку — на месте. Массивный железный засов не поддавался. «И слава богу», — мелькнула у меня быстрая, честная мысль.

Вечером, после ужина, я оглядел кухню. Всё было вымыто, вытерто, разложено по полочкам. Идеальный порядок. Армейский порядок. Это зрелище действовало на меня умиротворяюще. Вот он, результат моих усилий. Осязаемый, видимый, логичный.

Финальным штрихом стала подготовка к завтрашнему утру. Я достал из холодильника масло, чтобы оно успело стать мягким, проверил наличие хлеба для тостов, молока для каши, который, как выяснилось, предпочитал Владимир Сергеевич. Кофемолка и кофеварка были сложными, современными аппаратами, явно не вписывавшимися в общую старинную эстетику дома. Я разобрал их, почистил от остатков кофе, засыпал свежие зерна в бункер, чтобы утром оставалось только нажать кнопку. Расставил на подносе чашки для утреннего капучино Маргариты Павловны и маленькую кружку с ящерицами для Маруси.

Я выключил свет на кухне и постоял в темноте, прислушиваясь. Дом был тих. Ни шагов, ни скрипов, ни урчания. Только собственное дыхание и отдаленный, приглушенный гул города за толстыми стенами. Возможно, все странности сегодняшнего дня действительно были плодом усталости и воображения. Возможно, этот дом был просто домом, а его обитатели — просто чудаковатыми, но обычными людьми.

С этим почти успокоившим себя заключением я потушил последний свет в коридоре и направился к лестнице, ведущей на второй этаж, в свою комнату. Рутина сделала свое дело — она убаюкала бдительность, усыпила тревогу. Я был просто уставшим человеком, выполнившим свою норму.

Внезапно в коридоре послышались шаги. Твердые, уверенные. Силуэт мгновенно распался на частицы пыли, танцующие в луне света из окна, а затем исчез вовсе. Холод и звук ушли вместе с ним.

В дверь постучали.

— Геннадий Аркадьевич? — это был голос Владимира Сергеевича. — Все в порядке? Я услышал… шум.

Я глубоко вдохнул, расправил плечи и открыл дверь. На пороге стоял хозяин. Его лицо было спокойным, но взгляд был тем самым — видящим насквозь.

— Все в порядке, Владимир Сергеевич, — ответил я, и мой голос прозвучал на удивление ровно. — Просто… осваиваюсь.

Владимир Сергеевич внимательно посмотрел на меня, потом перевел взгляд на стену, к которой я прикасался, и на секунду задержал его на центре комнаты. На его лице мелькнуло нечто вроде удовлетворения.

— Хорошо, — произнес он почти с нежностью. — Со временем привыкнете. И, Геннадий Аркадьевич… — он сделал небольшую паузу. — Вы хорошо справились. Спите спокойно.

Он развернулся и ушел, его шаги быстро затихли в коридоре.

Я закрыл дверь и подошел к окну, за которым гудела беззаботная Москва. Уже собирался лечь спать, с наслаждением думая о том, чтобы просто выключить мозг, как вдруг заметил нечто странное. В отражении в темном оконном стекле, прямо за моей спиной, у комода, стоявшего у стены, явственно маячил чей-то силуэт. Не Степана, а кого-то другого.

Я резко обернулся. Комод был пуст. Я снова посмотрел в окно — отражение все так же было там. Оно помахало мне рукой.

«Так, галлюцинации. Ожидаемо после такого дня», — подумал я и, чтобы привести нервы в порядок, решил пойти умыться.

Войдя в небольшую ванную комнату, я щелкнул выключателем. И чуть не прыгнул назад. В зеркале над раковиной сидел… нет, не сидел, а как-то небрежно полулежал в воздухе, облокотившись на невидимую опору, молодой парень. Лет двадцати пяти, в стильной, хоть и старомодной, жилетке, с ехидной ухмылкой во всю физиономию.

— Ну что, служивый, обживаешься? — спросил он. Голос был абсолютно реальным, звучным, и доносился он прямо из зеркала.

Я молча, не мигая, смотрел на него. Мозг отчаянно пытался найти рациональное объяснение. Скрытая камера? Розыгрыш? Массовый гипноз?

— Эй, я с тобой говорю! — парень щелкнул пальцами перед самым стеклом, хотя я не услышал звука. — Тут, знаешь ли, не каждый день новенький появляется. Событие! Имя у тебя, кстати, что надо — солидное. Геннадий Аркадьевич. А меня, если что, Васей зовут. Вася Зеркалов, если совсем официально.

Я медленно подошел к раковине, не сводя с него глаз.

— Ты… — начал я и запнулся. — Ты кто?

— А я местный резидент! — весело объявил Вася. — Обитаю в зеркалах, отражаюсь в поверхностях, в общем, поддерживаю блеск и культурную программу в этом царстве Сумрака. Скучновато, честно говоря. Последний дворецкий в прошлом веке, тот хоть пасьянс со мной раскладывал. А ты каков? Серьезный на вид.

Он скрестил ноги в воздухе, и мне показалось, что я слышу, как скрипит его невидимый стул.

— Ты… призрак? — выдавил я, начиная понимать, что схожу с ума, но уже почти смирившись с этим.

— Фу, какая пошлость! — Вася поморщился. — Призраки — это с цепи сорвавшиеся души, вечно ноют, стонут. А я — дух места! Атмосфера! Я, можно сказать, креативный директор этого заведения по части иллюзий. Ну, или главный троль, как тебе больше нравится.

Он подплыл ближе к стеклу, его лицо заняло почти все зеркало.

— Слушай, а я на тебя сегодня смотрел. Под столом с невидимкой знакомился, с барышней беседовал… Уважаю! Обычно новички или визжат, или крестами во все стороны кидаются. А ты — стоишь, как утес. Наш человек!

«Наш человек», — пронеслось у меня в голове с легким ужасом.

— А что… с тобой делать? — осторожно поинтересовался я.

— Да что хочешь! — обрадовался Вася. — Поболтать, в карты перекинуться, я в «Морской бой» неплохо играю… А еще я новости передаю. Знаешь, почему Степан такой угрюмый?

Я машинально покачал головой.

— Потому что он вчера пытался побриться, а я ему все время рожи корчил! — Вася радостно рассмеялся. — Чуть не порезался, бедолага. Ну, а чего? Скучно же!

Я не удержался и хмыкнул. Абсурдность ситуации достигла такого уровня, что сопротивляться было уже бесполезно.

— Ладно, Вася, — сказал я, набирая в ладони холодной воды. — Рад познакомиться. Но сейчас, извини, я очень устал.

— Понимаю, понимаю, — Вася сделал драматическую паузу. — Первый день в сумасшедшем доме всегда тяжелый. Спи давай. А я пока… — он огляделся по сторонам, хотя в его распоряжении был только вид на ванную, — пойду посплетничаю с отражением в медном тазике. Он, между нами, страшный сплетник.

И прежде чем я что-то успел сказать, его изображение поплыло, расплылось и исчезло. В зеркале остался лишь я один, с мокрым лицом и широко раскрытыми глазами.

Вытираясь полотенцем, я снова взглянул на свое отражение. И вдруг оно — я — подмигнуло мне левым глазом и показало язык.

Я вздохнул. «Ну что ж, Геннадий Аркадьевич. В штате у тебя теперь не только невидимый шарик и говорящий дом, но и резидент-шут гороховый в зеркале. Кажется пора вызывать психов..».

Ложась в кровать, я был почти уверен, что услышу очередной шепот или увидеть очередной силуэт. Но было тихо..

Сознание медленно возвращалось, цепляясь за простую и ясную мысль: "Я просто устал. Смертельно устал. Первый день на новой работе, непривычная обстановка, нервы… Вот мозг и выкидывает фокусы". Я глубоко вздохнул, перевернулся на другой бок, стараясь отогнать навязчивые образы — улыбающиеся потолки, булькающие тени. Ерунда. Просто переутомление.

В этот момент зазвонил телефон. Я с облегчением схватил аппарат. Наконец-то связь с реальностью!

— Пап? — это был голос Кати. Теплый, живой, настоящий. — Ты спишь? Я просто хотела спросить, как первый день?

— Катя! — выдохнул я, чувствуя, как спазм в груди понемногу отпускает. — Доченька, привет. Да нет, не сплю. Просто… день был насыщенный.

— Рассказывай! — потребовала она. — Как они? Что за работа?

Я устроился поудобнее, и слова полились сами собой. Я рассказал про огромный, немного мрачный особняк. Про молчаливого Степана, который, кажется, знает каждую щель в этом доме. Про Владимира Сергеевича — строгого, но, похоже, справедливого хозяина. Про Маргариту Павловну с ее загадочной улыбкой и удивительным умением обращаться с растениями. И про Марусю, серьезную не по годам девочку, у которой, кажется, очень живое воображение.

— А сам дом… странный, — признался я, подбирая слова. — Огромный, старый. Чувствуется, что у него своя история. Местами кажется, что картины вот-вот заговорят. Наверное, это от усталости.

Я не стал упоминать ни про погреб-бункер, ни про невидимого «питомца», ни про гибнущую геометрию коридоров. Зачем пугать дочь какими-то глупыми фантазиями, навеянными усталостью?

— Ну знаешь, пап, — сказала Катя, и в ее голосе послышалась улыбка. — Тебе нужно отдыхать, да и…, на новом месте всегда так, мне на стрессе, по началу, тоже много чего казалось. Освоишься, и нормально. Главное чтобы платили хорошо, а то за бесплатно такой стресс переживать, плохая затея.

— Платят отлично, — честно ответил я. — Очень. Так что все в порядке. А с непривычки, конечно, устаешь. Думаю, скоро освоюсь.

Мы поговорили еще немного о ее учебе, о Лондонской погоде, и я почувствовал, как остатки напряжения окончательно покидают меня. Ее голос был лучшим лекарством.

— Ладно, пап, я пойду отдыхать. Ты тоже ложись спать, выспись как следует. Целую!

— И я тебя, дочка. Спи спокойно.

Она положила трубку. Я еще какое-то время лежал с телефоном в руке, глядя в потолок. Комната была тихой и спокойной. Никаких рожиц, никаких теней. «Вот видишь, — сказал я сам себе. — Ничего и не было. Просто усталость».

Я выключил свет, устроился поудобнее и закрыл глаза. Сон начал мягко накрывать меня волной. И в самой его преддверии, в той грани, где мысли уже теряют форму, мне почудился тихий, едва уловимый шепот, будто доносящийся откуда-то из угла:

— Сладких снов, служивый… Завтра будет… интересно…

Но на этот раз я даже не стал напрягаться. Показалось. Конечно, показалось. Я просто устал. И завтра будет обычный рабочий день…