Дворецкий для монстров

Глава 16

Ночью, когда город погрузился в тревожный, поверхностный сон, а фонари отбрасывали длинные тени, к особняку бесшумно подъехал кортеж из черных джипов. Из них вышли оборотни. То, что осталось от стаи Романа. Их было немного, человек десять, но каждый из них был закаленным в десятках подпольных боев воином, с глазами, в которых горела холодная, неутолимая жажда мести.

— Это все, кто остался, — сказал Роман, входя в кабинет без стука. Он пришел на военный совет. Его лицо было мрачным, каждый шрам на нем, казалось, кричал о потерях. — Охотник вырезал почти всех. Он прошелся по нашим домам, по нашим семьям. Но мы будем драться. До последнего вздоха. До последней капли крови.

Это было полное, окончательное объединение. Вампиры и оборотни. Люди и маги. Все, кто был готов противостоять тьме, собрались под одной крышей, отбросив вековую вражду.

— Я чувствую его, — прорычал Роман, подходя к карте и впиваясь в нее взглядом. — Его смрад. Он здесь. Где-то между Воробьевыми горами и Поклонной горой. Древняя тьма. Концентрированное зло.

В это же время мы с Егором в лаборатории пытались пробиться к Васе. Финч лежал на кушетке, его состояние было стабильным, но он все еще не мог прийти в себя, бормоча во сне обрывки формул и имен.

— Егор, есть идеи? — спросил я. — Нам нужна информация. Нам нужны глаза.

— Есть одна, — ответил он, доставая из старинного дубового шкафа тяжелую, покрытую рунами серебряную чашу. — Ритуал усиления. Зеркало — это окно. Мы можем попробовать его распахнуть.

Он налил в чашу какую-то вязкую, серебристую жидкость, похожую на ртуть, бросил туда несколько сухих трав, которые тут же зашипели, и зажег их. По лаборатории поплыл густой, пряный дым, пахнущий озоном и ладаном.

— Теперь, — сказал Егор, — нужна кровь. Ваша, Геннадий Аркадьевич. Вы — человек. Ваша кровь — мост между мирами. Нейтральная территория.

Я, не колеблясь, протянул ему руку. Он сделал небольшой, почти безболезненный надрез острым обсидиановым скальпелем. Несколько капель моей алой, человеческой крови упали в чашу. Дым вспыхнул ослепительно-синим пламенем. Егор начал читать заклинание на непонятном, гортанном языке, его голос вибрировал, заставляя дрожать склянки на полках. Зеркало, до этого черное и мертвое, снова пошло рябью. И на его поверхности проступило лицо Васи. На этот раз — четкое, ясное, хоть и измученное.

— Центр пентаграммы — между двумя возвышенностями, — сказал он, и его голос был сильным, без помех, он звучал прямо у нас в головах. — Там, где город смотрит в прошлое и в будущее… Кровь ребёнка откроет дверь. А теперь, служивый, — он подмигнул мне, в его глазах блеснула прежняя, ехидная искорка, — прекращай колдовать и дуй спасать принцессу, а то я уже чувствую, как сквозняк из преисподней начинает поддувать. Врата вот-вот откроются. Поторопитесь…

Изображение снова исчезло, оставив нас в тишине, нарушаемой лишь писком приборов у кушетки Финча. Но мы услышали главное.

— Две вершины… — прошептал я. — Прошлое и будущее…

— Нет, — сказал я, и меня осенило, вспышка озарения, сложившая все разрозненные куски в единую картину. — Не Воробьевы и Поклонная. Это слишком… глобально. Это отвлекающий маневр. Вспомните, что нашел Финч. Памятник ополченцам Замоскворечья. Место памяти о прошлом, о защитниках, о пролитой крови.

— Он там, — сказал Владимир, ворвавшийся в лабораторию. Он слышал все. И в его голосе прозвучала абсолютная уверенность. — Все сходится.

— Значит, дуем туда, — сказал я, поднимаясь. — Немедленно. Времени больше нет.

Мы выехали. Целый кортеж, несущийся по ночным улицам Москвы, через некоторое время мы прибыли к скверу у Третьяковки. Памятник ополченцам Замоскворечья, черный, массивный, возвышался в центре. Начали поиски. Методично, шаг за шагом, как учили на службе, прочесывали каждый куст, каждый угол, заглядывали в каждый канализационный люк, в каждую решетку ливневки. Мы разделились на группы, прочесывая сквер по квадратам. Но ничего. Никаких входов, никаких следов, ни единой зацепки. Только старые окурки и пустые бутылки.

— Он не мог просто испариться, — рычал Роман, втягивая ноздрями ночной воздух. — Я чувствую его смрад. Он здесь. Под нами.

Мы искали час. Другой. Безрезультатно. Отчаяние снова начало подступать.

— Может, мы ошиблись? — спросил я, обращаясь к Владимиру. — Может, это была очередная ловушка, чтобы заставить нас метаться по городу?

— Нет, — сказал Егор. Он стоял у подножия памятника, закрыв глаза, его губы беззвучно шевелились, словно он читал молитву. — Финч учил меня. Когда дверь закрыта, нужно открыть свою.

Он открыл глаза, и в них горел странный, потусторонний свет. Он достал из своего потрепанного рюкзака мешочек с рунами и кусок мела.

— Встаньте в круг, — скомандовал он.

Мы, не сговариваясь, подчинились. Он начал чертить на асфальте, у самого подножия памятника, сложный, симметричный узор, бормоча что-то на своем гортанном, щелкающем языке. Я стоял, сжимая в руках арбалет, и думал только об одном: «Господи, во что я ввязался? Я, отставной офицер, стою посреди ночной Москвы и участвую в каком-то оккультном ритуале».

Узор был готов. Пентаграмма, вписанная в круг, испещренная рунами. Егор встал в центр.

— Сейчас тряхнет, — предупредил он.

Он поднял над головой свой посох, тот, что я видел у него в лаборатории, и с силой ударил им о землю, в самый центр начертанной звезды. Раздался глухой, гулкий удар. И земля под нашими ногами исчезла.

— И куда теперь? — спросил Степан, его голос гулко разнесся по туннелю.

— Туда, где пахнет смертью, — ответил Роман, и его стая, не колеблясь, двинулась вперед, в темноту.

Мы шли долго. Очень долго. Коридоры, вырубленные в сырой земле, были одинаковыми, как близнецы-уродцы. Повороты, развилки, тупики. Мы шли, шли, шли, и лабиринт, казалось, не имел ни конца, ни края. Мы начали терять счет времени, ориентиры. Часы остановились. Компасы сошли с ума. Мы шли, прислушиваясь к каждому шороху, всматриваясь в каждую тень. Но вокруг была только давящая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь звуком наших шагов, эхом отскакивающих от каменных стен, и монотонным, сводящим с ума стуком капающей с потолка воды.

Постепенно воздух начал меняться. К запаху сырости и плесени примешался другой. Знакомый. Сладковатый, тошнотворный, металлический запах крови. Он становился все сильнее, гуще, ведя нас за собой, как невидимая нить.

Мы вышли в большой, круглый зал. И то, что увидели там, заставило нас замереть. По всему залу, вперемешку с грязью и мусором, были разбросаны вещи. Детская одежда, игрушки, книги. Я увидел маленький, стоптанный розовый ботиночек. Плюшевого мишку с оторванной лапой и вырванными глазами-пуговицами. Раскрытую на странице со сказкой про спящую красавицу книгу, забрызганную чем-то темным. Это были вещи похищенных детей.

А на стенах… на стенах были начертаны пентаграммы. Кровью. Свежей, еще не засохшей. И в центре каждой — та же руна, что и на браслетах. Знак волка.

В центре зала, на импровизированном, грубо сложенном из камней алтаре, стояли банки и бутылки. Те, что мы видели в лаборатории в Кузьминках. И среди них — лужица переливающейся, радужной слизи. Слизь перевертыша. Он был здесь и оставил свою визитную карточку.

— Он был здесь, — прошептал Егор. — Он проводил здесь какой-то ритуал.

— Но где он сейчас? — спросил я.

И тут мы услышали его. Смех. Тихий, безумный, искаженный эхом смех, доносящийся, казалось, отовсюду и ниоткуда одновременно. Мы бросились на звук, пробежали по длинному, извивающемуся коридору, выскочили в такой же круглый зал, как тот, из которого мы только что вышли. Пустой. Но смех продолжался, теперь уже за нашими спинами. Мы развернулись, побежали обратно, по другому коридору. Снова зал. Снова пустой. Мы метались по этому проклятому лабиринту, как крысы, загоняемые в ловушку, а смех становился все громче, все безумнее. И каждый раз, пробегая по новому коридору, мы снова и снова оказывались в том же зале, с разбросанными детскими вещами, с пентаграммами на стенах.

— Мне кажется, мы ходим по кругу, — сказал я, тяжело дыша.

— Не кажется, — ответил Егор, его лицо было бледным. — Это петля. Магическая ловушка. Он играет с нами.

Ради интереса я достал из кармана кусок мела, который Егор использовал для ритуала, и поставил на стене жирный крестик. Мы пошли дальше, выбирая на развилках те коридоры, в которых мы еще не были. И через двадцать минут снова увидели мой крестик. Черт побери.

— Прорываемся, — решил я. — Напролом.

Мы попытались пробить стену. Миша и Кирилл, в волчьем обличье, бросались на нее, царапали, грызли камень. Я стрелял из арбалета. Владимир бил своими клинками. Но стена была несокрушима. На ней не оставалось ни царапины.

И тут стены начали меняться. Они пошли рябью, как вода, искажая пространство. Меня толкнуло в сторону, я потерял равновесие. И когда я поднял голову, я был один. Владимир, Егор, оборотни — все исчезли.

Я оказался в другом коридоре. Знакомом. До боли знакомом. Коридоре нашей старой, съемной квартиры, где мы были так счастливы. И я услышал голос. Голос моей покойной жены, Риты.

— Гена… — шептала она из кухни. — Чай готов. Иди, остынет.

Я, как во сне, пошел на ее голос. Она стояла у плиты, спиной ко мне, в том самом своем любимом домашнем халате. Такая же, как в тот день, когда я видел ее в последний раз. Живая. Настоящая.

— Рита?.. — прошептал я, и мое сердце остановилось, а потом забилось с бешеной силой.

Она обернулась. И улыбнулась.

— Ну что ты стоишь? Садись.

Она налила чай в наши любимые чашки, поставила на стол вазочку с печеньем. Я сел. Я смотрел на нее и не мог поверить. Я протянул руку, чтобы коснуться ее. И в этот момент она начала меняться.

Ее кожа побледнела, пошла трупными пятнами. Глаза ввалились, под ними залегли черные тени. Изо рта, из носа, из ушей потекла кровь, заливая ее халат, стол, пол. Ее стало много, этой крови, она заполняла кухню, поднимаясь все выше. И она смотрела на меня своими пустыми, мертвыми глазами.

— Ты мог меня спасти, — сказал ее мертвый, булькающий голос. — Но ты не стал. Ты выбрал свою службу. Свои парады. Ты — эгоист, Гена. Ты всегда был эгоистом.

Я видел, как за ее спиной, в дверном проеме, появляется темная фигура. Как она заносит нож.

— Нет! — закричал я, бросаясь к ней, пытаясь ее защитить, оттолкнуть.

И в этот момент в коридоре появилась Катя. Моя дочь. Совсем маленькая, в белом платьице. Она стояла и смотрела, как убивают ее мать. И в ее глазах, в ее детских, чистых глазах, я увидел презрение.

Хотя на самом деле ее тогда не было. Она была дома, у бабушки. Но это было неважно. Боль, вина, ужас — все это обрушилось на меня с невыносимой, всепоглощающей силой. Я упал на колени, захлебываясь в иллюзорной крови, и закричал, как раненый зверь. Это был мой личный ад. Мой самый страшный, самый потаенный страх.

Я не знаю, сколько я так просидел, утопая в своем горе. Но потом я услышал другой голос. Голос Владимира.

— Геннадий! Это иллюзия! Борись!

Я поднял голову. Видение исчезло. Я снова был в том же холодном, каменном коридоре. И я был не один. Владимир, Егор, Степан, Роман и его стая — все были здесь. Бледные, с дикими, испуганными глазами. Владимир держал за руку Мишу, который, рыча, пытался броситься на Кирилла. У Егора из носа шла кровь. Каждый из них только что побывал в своем собственном аду. Мы чуть не начали мутузить друг друга.

— Должен быть выход, — сказал я, поднимаясь на ноги. Мой голос дрожал, но в нем была сталь. — У любой ловушки есть выход. Он хочет, чтобы мы сошли с ума, чтобы мы перебили друг друга. Мы не дадим ему такого удовольствия.

Мы снова пошли вперед, но теперь мы шли вместе, плечом к плечу, почти касаясь друг друга. Мы стали единым, многоголовым, многоруким существом, идущим сквозь ад. И мы знали, что бы мы ни увидели, что бы ни услышали, мы не должны верить. Мы должны идти вперед. К центру. К нашему врагу.

Но лабиринт не сдавался. Он продолжал играть с нами, испытывать нас на прочность, вытаскивая из самых темных, самых грязных уголков нашей памяти самые страшные кошмары.

За следующим поворотом коридор исчез. Под ногами захлюпала кровавая грязь. Я стоял в окопе. В воздухе висел густой, удушливый запах пороха, гниющей плоти и смерти. Я знал это место. Я был здесь. Много лет назад. Одна из тех забытых, безымянных войн, о которых не пишут в учебниках. Я видел своих однополчан, молодых, двадцатилетних пацанов, с которыми еще вчера делил хлеб и сигареты. Они лежали в грязи, с вырванными внутренностями, с остекленевшими, устремленными в серое, безразличное небо глазами. Они звали меня, протягивали ко мне свои окровавленные, обрубленные руки. «Командир, почему ты нас бросил? Почему ты выжил, а мы нет?». Их шепот, как змеи, заползал мне в уши, в мозг. Я шел вперед, сжав зубы так, что, казалось, они вот-вот раскрошатся, переступая через тела своих друзей, своих братьев.

Владимир оказался на площади средневекового, залитого солнцем города. Он видел свою семью — жену Елену, сына Алексея, дочь Анну, привязанных к высоким деревянным столбам. Вокруг суетились люди в черных рясах, инквизиторы. Они поджигали хворост, сложенный у ног его близких. Он слышал их крики, их мольбы. Он чувствовал невыносимый запах горящей человеческой плоти. Он видел, как его маленькая дочь, его любимица, смотрит на него своими огромными, полными ужаса и непонимания глазами, и шепчет: «Папа, спаси меня». А он стоял, прикованный невидимыми цепями, и не мог сдвинуться с места, не мог издать ни звука, обреченный вечно смотреть, как его мир сгорает в очищающем огне святой инквизиции.

Егор очутился в огромном, залитом светом зале университетской библиотеки, среди стеллажей, уходящих в бесконечную высь. Он видел своих учителей, седобородых профессоров в строгих костюмах, которые обвиняли его в черной магии, в сделке с дьяволом, в предательстве идеалов науки. Они рвали его диссертации, сжигали его книги, кричали, что он — позор, что он — еретик, что ему нет места в их светлом храме знаний. Они гнали его прочь, и он бежал по бесконечным коридорам, а за ним, как стая голодных псов, неслись его собственные, ожившие формулы, его теории, его открытия, превратившиеся в уродливых, зубастых монстров.

Роман и его стая оказались в зимнем, заснеженном лесу. Они снова были волками. Они слышали лай собак, крики охотников, свист пуль. Они видели, как их братьев, их сестер, их детей загоняют, как зверей, как их шкуры сдирают и вешают на стены в качестве трофеев. Они бежали, задыхаясь, проваливаясь в снег, а за ними, неотступно, следовала погоня. И они знали, что им не уйти. Что эта охота не закончится никогда.

Мы шли сквозь свои личные, самые сокровенные кошмары, сквозь свои самые потаенные страхи. Мы падали, спотыкаясь о призраков прошлого. Мы поднимались, таща друг друга за руки. Мы кричали от боли и ужаса. Мы плакали от бессилия и ярости. Но мы шли. И с каждым шагом, с каждым новым кругом этого ада, мы становились сильнее. Ярость выжигала страх.

Наконец, мы вышли. Вышли из этого бесконечного коридора кошмаров. Вышли в огромный, круглый зал. И там, в центре, на возвышении из черного, отполированного камня, мы увидели его. Охотника.

Он стоял к нам спиной, глядя на что-то, чего мы не видели. Длинный, черный плащ скрывал его фигуру. А у его ног, связанные, без сознания, как жертвенные агнцы, лежали Маргарита и Маруся. Они были живы. Но они были частью этого чудовищного алтаря.

Охотник медленно обернулся. Капюшон упал с его головы. И я увидел его лицо. Оно было… обычным. Ни шрамов, ни клыков, ни горящих глаз. Лицо человека средних лет, с высоким лбом, тонкими, аристократическими чертами. Лицо ученого, философа. Но в его серых как пепел, глазах, не было ничего. Ни ненависти, ни ярости. Только всепоглощающая пустота.

— Вы пришли, — сказал он. — Я ждал вас.

— Отпусти их, — прорычал Владимир, делая шаг вперед, его клыки удлинились, глаза начали наливаться красным.

— Отпустить? — усмехнулся Охотник, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Нет. Они — ключ. Они — моя сила. И скоро… скоро все будет кончено. Скоро взойдет Красная Луна. И произойдет то, чего мы так долго ждали. Моя госпожа будет довольна.

Он поднял руку. И вокруг него, из-под земли, из самого камня, начали подниматься они. Дети. Похищенные дети. Их глаза были пустыми, безжизненными, как у фарфоровых кукол. Они двигались, как марионетки на ниточках, их движения были резкими, неестественными. И они шли на нас.

— Убейте их, — приказал Охотник, и его голос, усиленный магией, эхом разнесся по залу. — И принесите мне их кровь.

— Не убивать! — крикнул я. — Не калечить! Они — не враги! Они — жертвы!

Это было безумие. Мы уклонялись, отступали, пытались их обезоружить, обездвижить. Но они двигались с невообразимой скоростью и силой, их глаза горели синим огнем.

И я увидел, что среди них не только дети. Там были и ведьмы, которых он похитил. Старая, седая Евдокия, молоденькая студентка Ольга. Они метали в нас проклятия, огненные шары. А за ними, как призраки, стояли те три девушки, которых мы видели в подвале. Их мертвые тела, поднятые темной магией, двигались, тоже как марионетки, и их прикосновения несли ледяной холод смерти.

Мы были в ловушке. Мы не могли атаковать. И мы не могли защищаться. Мы были обречены.

— Егор! — крикнул я. — Есть способ их освободить?!

— Есть! — ответил он, уворачиваясь от ледяного копья, которое метнула в него одна из мертвых девушек. — Нужно разрушить контроль! Найти источник!

— Охотник?

— Нет! — крикнул Егор. — Не он! Он — лишь проводник! Источник… источник в алтаре! В камне!

Я посмотрел на черный, отполированный алтарь. В его центре, в углублении, лежал он. Амулет. Такой же, как тот, что был на Марусе. Но этот… этот был другим. Он пульсировал темной, злой энергией.

Прорваться. Уничтожить цель. Любой ценой.

— Владимир! Роман! Прикройте! — заорал я и бросился вперед, к алтарю.

Они поняли меня без слов. Оборотни встали стеной, принимая на себя удары. Владимир, как вихрь, пронесся сквозь толпу, отвлекая на себя самых сильных. А я бежал. Бежал, не обращая внимания на боль, на проклятия, на ледяные прикосновения мертвецов.

Я добежал. Я занес над алтарем свой арбалет, чтобы разбить амулет его прикладом. Но тут передо мной, из воздуха, возник охотник, и в его руке был черный, обсидиановый нож.