Чужие степи – часть десятая

Глава 27

Но улучшение было временным. Голова снова за кружилась, ноги подкосились, и в какой-то момент я просто рухнул на землю, даже не почувствовав удара. Сознание выключилось, но не полностью — оно провалилось в какой-то странный, тягучий полумрак, где всё плыло, кружилось, смешивалось в немыслимый коллаж.

Я видел их всех. Леонид, сжимающий игрушечную машинку, проплывал мимо, сменяясь Олегом с автоматом наперевес. Андрей возникал сразу в двух экземплярах — они спорили о чём-то, размахивая руками, и никак не могли договориться. Клаус мелькал в разных обличьях: то в форме немецкого офицера, то в лабораторном халате, то просто в гражданском — и все они смотрели на меня с немым укором.

Твердохлебов с перемотанной рукой кивал мне откуда-то из темноты. Василич сидел на стуле у окна и курил, выдыхая дым в открытую форточку. Дядя Саша в огромной меховой шапке угрюмо косился на побитый осколками кукурузник. Старик из домика в лесу, тот, что познакомил меня с Володенькой, стоял рядом с дикарями в их разноцветных лохмотьях — они смотрели на меня пустыми глазами и молчали. Собака из мира «Пятерочки» — большая, лохматая, с воспалённой кожей — сидела у ног девушки-пилота, которую я спас. Катя? Она смотрела на меня с благодарностью.

Аня проплыла мимо, держа за руки детей. Дед из болотного мира опирался на свою палку и качал головой. Ротмистр стоял навытяжку, отдавая честь. А молодой… молодой сидел в кресле с развороченной осколками грудью, глядя в пустоту своими пустыми, остановившимися глазами.

Всё это кружилось, вертелось, смешивалось в один безумный хоровод. Я проваливался в эту воронку, теряя себя, теряя время, теряя реальность.

А потом круговерть остановилась. Образы замерли, растаяли, и передо мной в темноте возник ОН.

Твареныш.

Он сидел, поджав под себя длинные, неестественно вывернутые лапы. Его тело, покрытое хитиновой бронёй, отливало тёмным, маслянистым блеском. Огромный, размером уже с некрупного слона, он возвышался надо мной, как чёрный монумент. Голова его была чуть наклонена, и два больших, прищуреных глаза смотрели прямо на меня. В них не было ни злобы, ни агрессии, ни даже любопытства — только спокойствие. Абсолютное, бездонное спокойствие существа, которое находится вне времени, вне жизни и вне смерти.

Он просто сидел и смотрел. Одна лапа медленно, почти лениво, почесывала другую — по хитиновой броне шёл сухой, шелестящий звук.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то обрывается.

— Помоги! — закричал я. Голос сорвался на хрип, но я продолжал кричать, захлёбываясь словами. — Я знаю, ты можешь! Ты можешь всё! Помоги им! Помоги станице! Сделай что-нибудь!

Твареныш не шелохнулся. Только продолжал смотреть на меня своими огромными, спокойными глазами. И медленно, ритмично почесывался.

— Ты слышишь меня? — заорал я. — Там люди гибнут! Люди! Ты можешь их спасти! Ты же…

Я очнулся.

Рывком, как выныривают из ледяной воды. Вокруг грохотали пушки, ревели танки, выли моторы. Земля дрожала под ногами. Я лежал на земле, скованный наручниками, и надо мной нависало серое, затянутое дымом небо.

Я повернул голову. И замер.

В двадцати метрах от меня, сидел Твареныш. Огромный, чёрный, покрытый хитиновой бронёй, поблёскивающей в отсветах пожаров. Он сидел неподвижно, как статуя, и смотрел туда, где полыхала станица.

Я зажмурился, потом снова открыл глаза. Он не исчез. Я ущипнул себя за руку — больно. Я жив. Он реален.

С трудом, опираясь на локти, я приподнялся. Наручники впивались в запястья, но я кое-как встал на колени, потом, шатаясь, поднялся на ноги. Твареныш даже не обернулся. Он сидел, глядя на станицу, и в его позе не было ни угрозы, ни готовности к действию. Только созерцание.

Я сделал шаг к нему. Потом ещё один. Он не двигался. Я протянул руки — скованные, дрожащие — и коснулся его брони. Холодная. Гладкая. Настоящая.

— Ты здесь, — прошептал я. — Ты всё это время был здесь.

Твареныш медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на меня. Его глаза, огромные, чёрные, смотрели прямо в душу. И в них не было ничего. Только бесконечное, бездонное спокойствие.

Где-то за спиной ревели танки. Станица горела. А я стоял перед существом, которое могло всё изменить, и не знал, что делать.

Неожиданно для себя я взмыл в небо.

Нет, не сам. Моё тело так и осталось стоять рядом с Тваренышем, скованное наручниками, шатающееся от слабости. Но что-то другое — дух, душа, просто взгляд — отделилось от меня и поднялось вверх, набирая высоту. Сначала я видел себя сверху: маленькую фигурку у подножия холма, чёрный силуэт Твареныша, дымящиеся воронки вокруг. Потом холм ушёл вниз, и передо мной распахнулась вся панорама битвы.

Я мог приближать и отдалять картинку, как в кино. Мог заглянуть в любой окоп, в любой танк, в голову любому солдату. И я смотрел. Я видел всё.

Обер-ефрейтор Курт Майер, наводчик «Тигра», прильнул к прицелу. В перекрестии — очередной блокпост на окраине станицы. Странное сооружение: сарай, обшитый листами ржавого железа, груды покрышек, мешки с песком.

— Панцер, фойер! — рявкнул командир.

Курт нажал на спуск. Орудие рыкнуло, танк вздрогнул. Снаряд ушёл в цель. Сарай разлетелся в щепки, взметнув в небо фонтан обломков и пыли. Курт даже не вздрогнул. Работа.

— Вперёд! — скомандовал командир.

«Тигр» лязгнул гусеницами, пополз через развалины. Вокруг свистели пули, цокали по броне. Курт знал: русские стреляют из всего, что у них есть. Но «Тигру» их потуги как слону дробина.

Они выползли на первую после линии укреплений улицу. Впереди, метрах в ста, суетились фигурки защитников. Курт поймал в прицел пулемётное гнездо — спаренный «Максим» на базе грузовика с обрезанной кабиной — нажал на спуск. Выстрел из пушки смел гнездо вместе с расчётом.

И вдруг «Тигр» дёрнулся, замер. Грохот, лязг, скрежет металла. Курта бросило вперёд, он ударился головой о прицел.

— Прямое попадание! — заорал механик-водитель. — Гусеница перебита!

Курт выглянул в смотровую щель. Из-за груды битого кирпича, метрах в тридцати, в них стреляла противотанковая пушка. Странная, незнакомая модель — не то сорокапятка, не то что-то переделанное из зенитки, с длинным стволом и самодельным щитком. Её расчёт — трое мужиков в камуфляже, с перекошенными от ярости лицами — лихорадочно перезаряжали.

— Разворачивай башню! — заорал командир.

Курт вцепился в маховики. Двигатель после попадания работал с перебоями, на малых оборотах — гидравлика почти не помогала, и башня двигалась мучительно медленно, будто вместо механизмов там была патока. Он крутил, обливаясь потом, чувствуя, как немеют руки. Восьмидесятимиллиметровая броня «Тигра» держала удар, но каждый новый снаряд отдавался глухим гулом, от которого закладывало уши.

Пушка выстрелила снова. Четвёртый снаряд взвизгнул рикошетом от борта, высек сноп искр. Курт уже ничего не слышал, кроме стука собственного сердца и приказов командира.

— Доворачивай! — рявкнул командир. — Ещё чуть-чуть!

Русские у пушки снова перезаряжали. Курт видел их лица в смотровую щель — перекошенные, злые, отчаянные. Один, тот, что наводил, что-то кричал, размахивая руками. Второй, молодой, совал в казённик новый снаряд. Третий, пожилой, с бородой, цедил сквозь зубы проклятия.

Курт дёрнул маховик в последний раз. Ствол «Тигра» наконец посмотрел прямо на пушку.

— Огонь! — заорал командир.

Курт нажал на спуск. Орудие рявкнуло, танк вздрогнул. Снаряд ушёл в цель с дистанции в тридцать метров.

От пушки не осталось ничего. Только чёрная воронка, груда искореженного металла и три тёмных пятна на земле, которые ещё секунду назад были людьми.

— Есть, — выдохнул Курт, откидываясь на спинку сиденья.

Сергей, в прошлом автомеханик, а теперь наводчик противотанковой пушки, вытер пот со лба. Руки дрожали, но не от страха — от адреналина. «Тигр» стоял в тридцати метрах, перегородив улицу. Он уже снял ему гусеницу — первый снаряд угодил точно в ленивец, и шестидесятитонная махина замерла, взрыкнув двигателем. Но зверь был ещё жив.

— Заряжай! — крикнул Сергей, не оборачиваясь.

Руслан, молодой парень о котором Сергей почти ничего не знал, сунул в казённик новый снаряд. Сергей прильнул к прицелу. «Тигр» разворачивал башню.

— Бей, Серёга! — заорал кто-то сзади, из окопа.

Сергей выстрелил. Снаряд ударил в борт, высек сноп искр, но даже не оставил вмятины. Башня продолжала вращение, ствол медленно полз в их сторону.

— Ещё! — заорал Сергей.

Руслан, матерясь сквозь зубы, забил новый снаряд. Сергей выстрелил снова. Тот же результат — рикошет, искры, и ни царапины на чудовищной броне.

— Да что ж ты за тварь такая! — выдохнул Сергей, уже понимая, что это конец.

Башня «Тигра» остановилась. Ствол смотрел прямо на них. Сергей видел через прицел чёрное жерло орудия, потом вспышку.

А потом ничего.

Семнадцатилетний Алексей сжимал автомат Калашникова, глядя на приближающуюся пехоту. Позавчера они убили его брата. Димку. Младшего, глупого, который полез в контратаку и нарвался на пулемёт. Алексей видел, как он падал, как кровь заливала пыльную землю.

Поэтому сегодня он думал только об одном: убивать.

Он прицелился в немецкого лейтенанта, бегущего впереди цепи. Выстрел. Лейтенант споткнулся, упал. Алексей перевёл ствол на следующего. Ещё один выстрел. Ещё.

Он стрелял методично, безжалостно, не чувствуя усталости. В ушах гудело, в глазах стояла красная пелена. Когда магазин кончился, он выщелкнул его, вставил новый и продолжил стрелять.

Рядом упал сосед по окопу — пуля в голову. Алексей не обернулся. Он стрелял.

Бронетранспортер выскочил из-за угла неожиданно, Алексей успел развернуться, выпустить очередь по смотровым щелям. Но тот даже не заметил. Пулемётная очередь скосила Алексея, и он исчез в кровавом месиве.

Ольга, двадцатипятилетняя учительница физкультуры, лежала на крыше полуразрушенного дома, прильнув к оптике старой винтовки Мосина. Внизу, на улице, кипел бой, но здесь, наверху, было почти тихо. Только пули свистели иногда да осколки цокали по шиферу.

Она нашла цель — немецкий офицер, прятавшийся за бронетранспортёром, что-то кричал в рацию. Выдох. Плавный спуск. Офицер дёрнулся и осел.

Ольга перевела ствол. Пулемётчик на фланге, косил наших из укрытия. Выстрел. Пулемёт замолчал.

Она работала методично, как часы. Пять целей, десять, пятнадцать. Счёт сбился. Вокруг грохотало, но она не слышала — только своё дыхание и стук сердца.

Очередная цель — связист с катушкой провода. Выстрел. Связист упал.

И тут прилетело.

Ольга не услышала свиста снаряда — только взрыв. Мир перевернулся, крыша под ней провалилась, и она полетела вниз, в темноту, даже не успев понять, что умерла.

Гауптман Вильгельм Беккер, командир эскадрильи бомбардировщиков «Хейнкель», вёл свою машину над степью. Внизу, сквозь дым, было видно, как полыхает станица, как мечутся крошечные фигурки, как коптят подбитые танки. «Красиво, — подумал он. — Как в кино.»

— Цель вижу, — доложил штурман. — Зенитные точки на южной окраине. Готов к бомбометанию.

— Хорошо, — ответил Беккер. — Заходим.

«Хейнкель» качнуло — зенитный снаряд разорвался справа по курсу, совсем рядом. Беккер дёрнул штурвал, уводя машину в сторону. Чёрные шапки разрывов расцветали вокруг, как страшные цветы.

— Они достают нас! — крикнул бортрадист.

— Держись! — рявкнул Беккер. — Штурман, готовься…

Он не договорил.

Снаряд угодил прямо в мотор. Взрыв был такой силы, что «Хейнкель» перевернуло в воздухе. Беккера швырнуло на приборную панель, в глазах потемнело. Машина, объятая пламенем, пошла вниз, разваливаясь на куски.

Последнее, что увидел Беккер — земля, стремительно несущаяся навстречу. И успел подумать: «А на ужин обещали солянку».

Поручик Козлов вёл свой биплан на перехват. Машина тряслась, дребезжала, мотор работал с натугой, но держался. Впереди, метрах в пятистах, тяжёлым строем шли бомбардировщики — три «Хейнкеля», набитые смертью. Они летели к станице, и Козлов знал: во что бы то ни стало их нужно остановить.

— Не пройдёте, — прошептал он, входя в пике.

Биплан ринулся вниз, как камень. Ветер завывал в расчалках, свистел в открытой кабине, высекая слёзы из глаз. Козлов поймал в прицел ведущий бомбардировщик, нажал на гашетку. Пулемёты застучали, трассеры ушли к цели, но «Хейнкель» даже не дрогнул — мимо.

— Слишком далеко, — выдохнул Козлов. — Надо ближе.

Козлов рванул ручку на себя, задирая нос биплана. Он полез вверх, набирая высоту для нового манёвра. В голове стучала одна мысль: «Не успеваю. Не успеваю!»

И тут прилетело.

Он не увидел «Мессершмитт» — тот вынырнул из облаков, как чёрт из табакерки. Очередь прошила биплан от хвоста до кабины. Мир вокруг Козлова взорвался огнём, болью, грохотом. Приборная панель разлетелась на куски, ручка управления вырвалась из рук.

Биплан загорелся. Пламя лизнуло лицо, запахло палёной кожей. Козлов попытался выровнять машину, но рули не слушались — всё было перебито.

— Мать твою… — выдохнул он, глядя на приближающуюся землю.

Он успел подумать о том, что так и не женился и о том, что не смог помешать, и бомбардировщики сейчас долетят до станицы.

А потом пламя охватило кабину, и сознание погасло.

Михалыч, в прошлой жизни слесарь на элеваторе, а после того, как их выкинуло в этот мир — охотник и следопыт, стоял у зенитного орудия. Двадцатимиллиметровая автоматическая пушка «FlaK 38» — с виду неказистая, на лёгком лафете с двумя станинами и сиденьем для наводчика, но бьёт зверски.

Рядом с ним, у ящиков со снарядами, суетился Колька, парень лет пятнадцати. Он лихорадочно вставлял в приёмник магазины — коробчатые, на двадцать снарядов, — то и дело оглядываясь на небо.

Чуть поодаль, в окопчике, сидел Петрович, радист.

— Седьмой квадрат! — крикнул он, отрываясь от рации. — Высота две тысячи! Тройка «хейнкелей» заходят с севера!

— Понял! — рявкнул Михалыч, хватаясь за рукоятки наведения. — Колька, не спи!

Он крутанул маховик горизонтальной наводки, потом вертикальной. FlaK 38 послушно поворачивалась, ствол задирался вверх. Михалыч прильнул к прицелу — простому кольцевому, с сеткой упреждения, — ловя в перекрестие тёмные точки на фоне утреннего неба.

— Ещё! — орал он, подправляя наводку. — Давай, родимые, ближе…

Точки росли, превращаясь в хищные силуэты бомбардировщиков. Они шли плотным строем, не сворачивая, уверенные в своей мощи.

— Есть захват! — крикнул Михалыч и нажал на педаль спуска.

FlaK 38 зашлась длинной, хлёсткой очередью. Трассеры ушли в небо, прошивая серую утреннюю муть. Снаряды рвались вокруг «Хейнкелей», оставляя чёрные шапки.

— Ещё давай! — заорал Михалыч. — Колька, магазин!

Колька сунул новый, полный магазин, и Михалыч снова нажал на спуск. Ствол раскалился, дым повалил из кожуха, но очередь хлестала по небу, не давая бомбардировщикам спокойно идти к цели.

И тут один из «Хейнкелей» клюнул носом. Из его мотора повалил чёрный дым, и он, разваливаясь на куски, пошёл к земле, прочертив небо огненным следом.

— Есть! — заорал Колька, подпрыгивая от радости. — Горит, гад! Горит!

Михалыч тоже заулыбался, вытирая пот со лба. Хорошая работа. Славная.

— Молодцы! — крикнул Петрович, поднимая большой палец. — Так их!

И тут прилетело.

Снаряд ударил прямо в их позицию. Михалыч не услышал взрыва — просто мир исчез в ослепительной вспышке, расколовшейся на боль и темноту. Кольку разметало в клочья, Петровича отбросило в сторону, переломав, изрешетив осколками.

FlaK 38, искореженная, опрокинутая, валялась рядом. Михалыч лежал на земле, глядя в небо, и видел, как последние два бомбардировщика, бросив бомбы куда попало, разворачивались и уходили на север.

Потом сознание погасло.

— Ближе, ближе, — шептал дядька Павел, сжимая в руке бутылку с зажигательной смесью. — Ещё чуть-чуть…

В окопе, рядом с ним, сидели четверо. Все — мужики за шестьдесят — истребители танков.

Танк приближался. Т-IV, средний, гусеницы лязгают, ствол смотрит прямо на них.

— Давай! — заорал он, когда танк поравнялся с окопом.

Он вскочил, размахнулся и швырнул бутылку. Она разбилась о моторное отделение, и огонь побежал по броне. Следом полетели ещё три. Танк дёрнулся, замер, из него повалил дым.

— Есть! — заорал кто-то, но тут же замолчал — пулемётная очередь скосила его.

Павел схватил вторую бутылку, но танк уже горел, экипаж выскакивал наружу, объятый пламенем. Павел выстрелил из автомата по ним, целясь в головы.

— За Сталина! — зачем-то заорал он и тут же упал, сражённый очередью из бронетранспортёра.

Фриц, двадцатилетний ефрейтор из Саксонии, бежал в цепи атакующих. Вокруг свистели пули, падали товарищи, но он бежал. Потому что надо. Потому что так приказано.

Он не хотел умирать. Он хотел домой, к маме, к своей невесте Грете. Но здесь, в этом чужом мире, в этой чужой степи, под этим чужим небом, он бежал вперёд, сжимая автомат, и молился, чтобы пуля прошла мимо.

Рядом разорвался снаряд. Фрица отбросило в сторону, оглушило, засыпало землёй. Он откопался, встал и побежал дальше. Потому что надо.

Он увидел русский окоп. Там кто-то шевелился. Фриц выстрелил навскидку, не целясь. Попал или нет — не знал. Побежал дальше.

Вдруг земля перед ним взорвалась. Фрица подбросило в воздух, перевернуло, бросило на землю. Он лежал, глядя в серое небо, и чувствовал, как теплеет в паху — обмочился, позор какой. И тут же понял, что умирает.

Последняя мысль: «Почему?»

Я видел всё это. Каждую смерть, каждую боль, каждую вспышку отчаяния и ярости. Я был в голове у каждого — у немцев и у своих. Я чувствовал то, что чувствовали они. Я умирал вместе с ними. Снова и снова. И не мог ничего сделать.

Когда всё закончилось, я рухнул в себя, как в ледяную воду. Боль, ужас, отчаяние — всё нахлынуло разом. Я стоял на коленях, скованный наручниками, и смотрел на Твареныша.

— Ты видел? — прошептал я. — Ты всё видел?

Твареныш медленно, очень медленно кивнул.

— Помоги, — сказал я. — Пожалуйста. Я прошу тебя.

Он смотрел на меня. И молчал.

А вокруг ревело. Шум боя не утихал — он нарастал, становился всё плотнее, всё тяжелее. Канонада мешалась с рёвом моторов, лязгом гусениц, криками людей и свистом пуль в один сплошной, чудовищный гул.

Немецкий генерал ошибался. Станица огрызалась. По всей ширине атаки поле было усеяно трупами немецкой пехоты. Десяток бронированных машин уже стояли, чадя чёрными дымами, превратившись в неподвижные факелы. Т-IV, «T-III», пара «Тигров» — все они догорали, разбросанные по степи, как чёрные надгробья.

Но и станичникам досталось. На правом фланге танки всё же прорвали периметр. Я видел, как три машины — два Т-IV и одна самоходка — вползли на улицы, давя окопы, круша баррикады. Они утюжили сейчас окраины, и там, в дыму и огне, гибли люди. На левом фланге держались, но уже из последних сил. Артиллерия почти замолчала — снаряды кончились. Пулемёты стреляли реже — стволы перегревались, ленты подходили к концу. Ещё немного — и линия рухнет.

И вдруг что-то изменилось.

Я не понял сразу. Сначала просто почувствовал — кожей, нутром, самой глубиной души. Воздух стал другим. Будто перед грозой, когда тишина становится звенящей, хотя гром ещё не грянул.

Фон Штауффенберг, стоявший в стороне, тоже почувствовал. Он замер, потом медленно, очень медленно повернул голову. И увидел.

Твареныш.

Чёрный силуэт возвышался над холмом, заслоняя собой полнеба. Хитиновая броня поблёскивала в отсветах пожаров, огромные глаза смотрели прямо на полковника. В них не было ничего — только спокойствие. Абсолютное, бездонное спокойствие.

Фон Штауффенберг побелел. Челюсть отвисла, глаза расширились от ужаса, которого я не видел даже у генерала перед смертью. Он попытался достать пистолет из кобуры — руки тряслись, пальцы соскальзывали с застёжки, он никак не мог вытащить оружие.

Твареныш переместился.

Я не увидел движения — просто чёрная тень исчезла с холма и возникла рядом с полковником. Мгновение — и огромная, хитиновая лапа уже держала фон Штауффенберга за плечи, приподнимая над землёй, как куклу.

— Nein… — прохрипел полковник. — Bitte… Ich…

Твареныш открыл пасть. Нешироко, словно нехотя. А потом просто откусил ему голову.

Хруст. Чавканье. Фон Штауффенберг дёрнулся в последний раз и обмяк. Твареныш выплюнул голову на землю, как нечто противное — она покатилась, оставляя кровавый след, и замерла у моих ног. Глаза полковника всё ещё были открыты — в них застыло выражение бесконечного, запредельного ужаса.

Твареныш отбросил тело в сторону, как ненужную тряпку, и повернулся к станице. Он смотрел туда, где шёл бой. И я смотрел туда же.

А потом произошло то, что я буду помнить до конца своих дней.

Между атакующими порядками немцев и их тылами, прямо в чистом поле, из ниоткуда стало появляться войско.

Сначала просто марево — дрожащий воздух, как над раскалённой печью. Потом из этого марева поползли танки.

Они были огромными. Такими же, как «Ударник». Десятки машин — я сбился со счёта после двадцати. Они выползали из портала, выстраивались в линию, разворачивали башни в сторону врага. За ними шли бронетранспортёры — массивные, угловатые, с пулемётными турелями. Ещё дальше грузовики с солдатами, пушки на мехтяге, миномёты, полевые кухни — целая дивизия, полнокровная, боеспособная, готовая к бою.

Солдаты выпрыгивали из машин, разбегались, занимали позиции. Команды звучали на русском — том старомодном, каким говорил ротмистр. Они перестраивались в атакующие порядки с чёткостью, от которой захватывало дух.

Я смотрел и не верил своим глазам. Ротмистр. Он всё-таки успел. Он привёл подкрепление.

Войско изготовилось к бою. Танки ревели моторами, бронетранспортёры сорвались с места, пехота пошла вперёд. Они ударили во фланг немецкой группировке, прямо в тот момент, когда те меньше всего этого ждали.

Я стоял на коленях, скованный наручниками, и смотрел, как разворачивается эта картина. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с грязью и кровью.

— Спасибо, — прошептал я, глядя на Твареныша. — Спасибо тебе.

Он не ответил. Просто продолжал сидеть и смотреть. Но в его огромных, спокойных глазах мне почудилось что-то новое. Может быть, удовлетворение. А может, просто отражение пожаров.